Амброзия

      Михаэль растерянно хмурится, его губы сжимаются в тонкую линию, и с сомнением смотрит на мать. Она прищурилась, продолжая смотреть на его шею, словно пытаясь что-то вспомнить.       — Тебе интересно, почему я сделал татуировку именно на этом участке тела? — спрашивает он, приподняв бровь, с безразличным выражением лица.       — Да, Альфа любопытна.       Кайзер вздыхает и потирает висок. На самом деле, нет никакой причины или предыстории, почему он сделал татуировку розы именно в этом месте. Она могла быть на спине, ноге или животе — ничего особенного.       Однако, пытаясь вспомнить, почему он выбрал именно это место на своем теле, он вспоминает разговор с Йоичи много лет назад в Хогвартсе, когда тот спросил его о том же самом.       — Это большое пространство, которое производит большое впечатление, — пожимает он плечами, его лицо выражает скуку и задумчивость. — Кроме того, в глубине души я хотел скрыть шрам, который тогда был виден на моей шее.       — Шрам? — повторяет она, и в её голубых глазах появляется искорка интриги.       Кайзер кивает без особого энтузиазма, и когда он думает, что на этом всë закончится, старшая продолжает настаивать на своей теме.       — Ты помнишь, как он у тебя появился?       Кайзер задумался, прежде чем ответить. Это настолько несущественно, что ему потребовалась пара секунд, чтобы вспомнить, как он это сделал.       — Я упал с лестницы.       — Что? — она морщит лоб, и кажется, она не очень убеждена.       — Мне было лет восемь или девять, не знаю. Я упал с лестницы, и одна из этих твёрдых ступенек сильно порезала мне шею.       — Неужели это действительно произошло? — она в недоумении скрещивает руки.       — Я не помню точно, что произошло в том возрасте, потому что, если позволите, папа извлёк из меня воспоминания о той ночи, когда вы убили моего дядю прямо у меня на глазах, — серьёзно объясняет он. До десяти лет у него есть некоторые воспоминания, которые размыты или каким-то образом искажены.       — Я понимаю.       Лицо Альфы расплывается в улыбке, и выражение её лица расслабляется, из её рта вырвался лёгкий ностальгический смешок. В её памяти образ Кайзера в детстве такой очаровательный. Она скучает по многим моментам, проведённым с ним до того, как семья распалась.       Она вздыхает. Возможно, у неё больше не будет детей, но у неё будет возможность выносить ребёнка по крови. Будущего внука или внучку, рождённого ей японцем Исаги Йоичи. Одно воспоминание об этой детали приводит её в восторг. Она обещает себе, что станет хорошей бабушкой, будет больше внимания уделять семье.       — Что вы находите смешным?       Голос Кайзера прерывает её грезы, возвращая к реальности. Глядя на него, а затем снова на эту татуировку, он вспоминает лицо Ноэля Ноа, и улыбка исчезает. Затем, глубоко вздохнув, она кладёт руки на талию. Выпятив грудь и пристально глядя вдаль, она признаётся сыну:       — Я знаю, в чём секрет, о котором твой отец никогда тебе не рассказывал.       У Михаэля перехватывает дыхание, он сглатывает и с огромным интересом наклоняется к ней. Он так много лет ждал, чтобы наконец узнать.       — Что это?       — У тебя не такие уж яркие воспоминания о той ночи, когда погиб мой брат. Не правда ли?       — Я знаю только, что вы его убили, а потом пришли ещё люди, чтобы арестовать вас и папу вместе с ними.       — Разве ты не помнишь, что произошло после смерти твоего дяди, но до того, как они пришли? — она просит убедиться в этом.       Кайзер медленно отрицает, вспоминая описываемое им событие.       — Я видел это воспоминание у Исаги. Пробел в моей памяти, что-то, что оставило сюжетную дыру.       Он прекрасно помнит это. То, что считает запретным.       — Ты искала предмет, куда можно было бы вложить частичку своей души после того, как лишила жизни моего дядю.       Она медленно кивает и слегка криво улыбается.       — Точно. А ты помнишь, какой предмет я тогда схватила?       Нет. Кайзер этого не помнит, потому что его память была изменена. Ноа не показал ему все свои детские воспоминания. Возможно, он не хотел, чтобы кто-то такой юный видел, как делают крестраж.       Что-то, что находилось в той комнате в тот момент. Там было много вещей, но что это могло быть? Книга, картина, семейная реликвия или просто пепельница?       — Нет... потому что эту часть моей памяти тоже изъяли. Её стёрли, — нетерпеливо признаётся он. Желание наконец узнать правду, которую скрывал от него отец, почти так же велико, как и любовь, которую он испытывает к Исаги Йоичи.       — Я тебе скажу, сынок, — она делает короткую паузу, медленно приближаясь к нему. Её руки лежат на его широких плечах, и лицо мрачнеет. Взгляд на мгновение теряет фокус, голова опущена, и она продолжает говорить. — Предмет, который я тогда подняла, — это не что-то, это кто-то.       — Что?       Он в замешательстве моргает пару раз, не понимая, к чему она клонит.       — И прямо сейчас он прямо передо мной, - она поднимает голову и встречается взглядом с сыном. Он закатывает глаза и, не слишком резко, отталкивает её.       — Нет... это невозможно! — отчаянно выдыхает он. Он думает, что это шутка, но выражение лица его матери, похоже, не лжёт. — Крестраж — это человек!? Они могут быть только предметами, а не людьми! Как ты вообще могла такое сделать?       Костяшки его пальцев белеют, дыхание становится затрудненным, он чувствует спазмы в животе и трясёт руки. Он покрывается холодным потом и отказывается верить своим ушам.       Чем больше об этом думаешь, тем более неразумным кажешься.       — Правда, тогда я не была уверена, что это сработает, но только человек с моими навыками и силой мог это сделать, — признаётся она, всё ещё глядя на него и немного хвастаясь своей магией и техникой. Она — и будет первой, и, возможно, единственной, ведьмой, превратившей крестраж в человека. — И у меня всегда было огромное преимущество: они никогда не заподозрят, что крестраж может быть в человеке, — она цинично улыбается. Иногда он думает, насколько глупо Министерство магии.       Кайзеру приходится держаться за что-то, чтобы не упасть прямо здесь, его глаза всё ещё настолько широко раскрыты, что, кажется, вылезают из орбит. Ногти впиваются в деревянную мебель, он стискивает челюсти, скрежеща зубами от сдерживаемого гнева, смеси недоверия, страха и отчаяния. Запах его феромонов кислый, тяжёлый и плотный, даже угрожающий.       Его волосы меняют цвет: с оранжевого на красный, с синего на серый. Вены на руках становятся более заметными, а края поля зрения на несколько секунд размываются.       — Вложить душу в сына… — выдыхает он, обиженный и разочарованный. Комната словно дрожит от магии, исходящей от его собственного тела; гнев и разочарование неизбежны. Женщина перед ним, похоже, не смущена, едва ли испытывая сочувствие к чувствам сына в этот момент.       Кайзер даже не знает, может ли он плакать в такой момент; он не хочет быть уязвимым перед самым жестоким человеком в мире, который смог использовать его как инструмент. Он выравнивает дыхание, хотя боль в груди всё ещё не проходит. Холодным тоном он спрашивает:       — Неужели папа всегда всё это знал?       — Он знал, что когда Министерство магии проникнет в твой разум, они всё узнают и, не задумываясь, принесут тебя в жертву. Они скорее пожертвуют невинным, чем волшебным миром. Так как же они тебя защитят? Отняв у тебя эти воспоминания и навсегда спрятав их от всех.       Единственными, кто знал или знает, что Михаэль Кайзер — крестраж, были его собственные родители. Один из них заморожен у входа в особняк, а другой всё ещё жив, сея хаос в мире маглов.       “Ноа, всё это время я просто пытаюсь защитить себя...” - и всё же я отвернулась от него. Я предала его.       «Ты ужасный сын».       «Ты тоже будешь ужасным отцом?»       Эти навязчивые мысли пугают его всё сильнее. А вдруг он всё испортит с помощью своего омеги?       Он не хочет подвести Йоичи и его детёнышей. Он не хочет быть похожей на его мать, которая использовала собственного сына лишь как инструмент для собственной выгоды и защиты.       — Он был хорошим отцом, хотя, по моему мнению, не очень хорошим мужем, — признается она с разочарованным вздохом и притворной обеспокоенностью.       — Я не могу в это поверить.       — Это не так уж сложно принять. Подумай. Разве это место никогда не болело? Разве у тебя не было странных ощущений? Это потому, что я была рядом или делала что-то важное. Разве тебе не снились сны обо мне? Часть моей души всегда была в тебе; естественно, ты должен был чувствовать знаки.       Знаки.       Кайзер чувствовал каждого из них, но никогда бы не подумал, что это его мать. Они были, несомненно, связаны. Сколько ночей он просыпался посреди ночи с ощущением, что задыхается? Кошмары и странные сны о странной фигуре, поющей песню.       — Во время последнего испытания Турнира Трёх Волшебников я почувствовал, что задыхаюсь. Моя татуировка болела. Я подумал, что это из-за того, что я почувствовал, что Йоичи может быть в опасности в этом лабиринте, и...       — Это было не из-за Йоичи, а потому, что я была жива, рядом с амброзией, — она прерывает его, улыбаясь.       — Всякий раз, когда я чувствовал боль в шее, настолько сильную, что готов был повеситься, всё это время... это была ты?       — Всё верно, — поздравляет она его, словно наконец смирившись с суровой реальностью. — И наконец, этот шрам у тебя здесь, — она указывает на шею, почти касаясь ногтем открытого участка кожи, — он не от глупого падения с лестницы, которое твой отец выдумал, чтобы отвлечь внимание, а от меня.       — ...       — Твой отец, несмотря ни на что, хотел защитить тебя. Если бы правда о том, что ты крестраж, открылась, когда ты был маленьким, твоя жизнь сложилась бы иначе. Возможно, Министерство магии проявило бы к тебе сострадание и не убило бы тебя сразу, но, вероятно, подождало бы, пока ты не подрастёшь. Твоя школьная жизнь могла бы сложиться иначе, — объясняет его мать, и выражение её лица трудно разобрать.       Кайзер молчит, переваривая информацию. Его волосы естественным образом возвращаются к своему естественному светлому оттенку, но что-то продолжает его тревожить, и, конечно же, он не может не испытывать тревоги теперь, когда знает правду, которую отец скрывал все эти годы.       — Могу ли я задать вам еще один вопрос?       — Конечно.       — Кого из людей вы любите больше всего?       Альфа прищуривается, выражение её лица искажается, и на несколько мгновений она погружается в раздумья.       Конечно, этот вопрос имеет двойной смысл.       — Ты правда всё ещё сомневаешься? Все думают, что я никого не люблю или что я изменила Ноа, но правда в том… что я никогда не переставала любить его. Даже когда началась эта война, я дала ему ещё один шанс присоединиться ко мне, но он так и не захотел принять новую меня.       Женщина поворачивается к нему спиной и спускает тунику до пояса, обнажая голую спину. Кожа, которая должна была быть белой, теперь потемнела. На ране, которая так и не зажила и, кажется, была уже несколько месяцев, красовался огромный синяк. Это настолько ужасно, что Кайзер едва мог выдержать его. Кто это с ней сделал?       — Что это, чёрт возьми, такое?       Как ни странно, она без особых колебаний раскрывает ему свой секрет.       — Твой отец напал на меня. Он разрушил заклинание амброзии , и я «умерла» на несколько минут. Когда я очнулась, он всё ещё был со мной. Он никогда не носил моё тело с Джинпачи Эго или Сопротивлением. И он знал, почему я не умерла.       И всё же, немке всегда казалось очень странным, что Ноа мог бы передать её тело Джинпачи Эго, если бы её снова заперли или каким-то образом околдовали. Они не могли её убить, но могли связать. Почему же он этого не сделал?       Кайзер задумался над ответом. Если у неё больше нет амброзии, которая её защищает, то это значит...       — Потому что частичка твоей души всё ещё находится в крестраже.       Во мне.       Альфа кивает, всё ещё улыбаясь. Она садится на один из диванов. Точным движением руки она поднимает к себе шахматную доску. Доску, которая, несмотря на свой возраст, всё ещё выглядит прекрасно. Сделанную из кристаллов. Каждая фигура идеально вырезана в соответствии со своей ролью в игре.       — Он никогда не сможет пожертвовать тобой, потому что, чтобы прикончить меня, ему придётся сначала убить тебя, — она на мгновение замолкает, наблюдая, как шахматные фигуры двигаются сами собой, после того как отдала приказы вслух. — Этот груз на его плечах и его совесть дали мне достаточно времени, чтобы встать и атаковать его мощным заклинанием окаменения. — Она поднимает взгляд, видя Кайзера, который, кажется, вот-вот сорвётся с катушек. — Всё благодаря тебе, сынок. Ты так важен для него, что он скорее пожертвует собой, чем прикончит тебя.       — ...Он всегда хранил этот секрет все эти годы, чтобы защитить меня...       — Если он примет амброзию, то, конечно, единственный, кто сможет его прикончить, будешь ты, из отцовской любви к сыну, — она добавляет с сухим смешком, снова переводя взгляд на шахматную доску, в то время как Кайзер продолжает, погруженный в свою атмосферу боли и траура.       — ...       Затянувшееся молчание сына заставляет её снова поднять на него взгляд. К её удивлению, волосы сына приобретают цвет, какого она никогда раньше не видела.       — У тебя совсем чёрные волосы, сынок, — замечает она с явным удивлением. Присмотревшись, она понимает, что этот оттенок волос придаёт ему совсем другой вид. — Тебе лучше отдохнуть. Если хочешь отправить своего Омегу в мир маглов, сделай это в течение недели. Тебе нужно обработать информацию и подготовить всё необходимое для отправки, потому что ты не сможешь въехать в Японию.

***

      — Михаэль, ты в порядке?       Альфа не знает, что сказать. Он сворачивается калачиком и падает на кровать, измученный, мысли преследуют его. Цвет его волос пепельно-русый, слегка меняющийся время от времени до оттенка серого.       Он чувствует, как партнёр приближается и нежно и терпеливо гладит его по голове, балуя. Губы прижимаются к его уху, и он тихо говорит:       — Я знаю, что нечасто говорю тебе это, но спасибо тебе большое за то, что ты со мной.       Немец чувствует на себе тяжесть, феромоны японца окутывают его и дарят чувство защищенности. Хотя ему не хочется ни с кем видеться или притворяться, что он хочет с кем-то поговорить, присутствие Исаги приятно; даже в самые худшие моменты ему нравится, когда Омега рядом.       Он даже не может заставить себя рассказать ему о том, что только что узнал. Он хочет выговориться, ведь Йоичи — единственный человек, которому он доверяет, но и говорить ему не хочется.       Он чувствует себя настолько уязвимым, настолько слабым, что никогда никому этого не покажет. Даже другим Пожирателям смерти, не говоря уже о своих врагах.       Даже в своём совершенно молчаливом состоянии, в отличие от прошлого расставания с Исаги, на этот раз японец просто стоит рядом. Ему интересно, что происходит, но он понимает, что Михаэль, возможно, настолько устал и напряжён, что не хочет об этом говорить.       Лёжа на нём, на спине, он обнимает его выше талии. Целует его шею, вдыхая аромат его волос, а затем целует его татуировку.       То место, где у него шрам, где Кайзер уже не видит его таким, как прежде, целует Йоичи, словно это самое дорогое, что у него есть. Потому что каждая частичка Михаэля очаровательна. В этом весь Исаги; он любит показывать, как сильно любит Кайзера, наслаждаясь каждой минутой вместе.       — Быть отцом нелегко, но с тобой всё становится лучше. Малыш будет так рад узнать, что ты его отец.       Сердце Альфы бьётся чаще, в груди тепло, а щёки пылают. Как Йоичи может говорить о нём такие приятные вещи?       — Откуда тебе знать?       — Потому что ты – Михаэль Кайзер. Величайший маг нашего времени после меня, — нежно смеётся он, целуя его в щёку с таким обожанием, какого Кайзер никогда раньше не испытывал. Йоичи такой особенный; он заставляет его чувствовать себя таким любимым, что тот не может представить себя с кем-то другим, с кем можно разделить свои дни. — Ты — мир, в котором я хочу жить и любить тебя, мой прекрасный Альфа».       Будет ли Йоичи любить меня по-прежнему, даже если узнает, кто я?       Кайзер наконец поворачивается, чтобы что-то сказать, – и Исаги уже лежит у него на торсе, – с трудноописуемым выражением лица и дискомфортом в груди, пытаясь избавиться от малейшего сомнения в сердце. Он уже готов заговорить, но его прерывают мягкие, пухлые губы, целующие его. Он чувствует, как игривый язык Исаги встречается с его языком, затем посасывает и пробует на вкус их губы. Стоны и вздохи стихают посреди поцелуя, отчаянного и страстного.       Они отрываются от поцелуя, тяжело дыша. Исаги смотрит на него с вожделением и трётся о его тело. Одна рука Кайзера лежит на ягодицах любовника.       — Может быть, мне и нечего тебе сейчас дать, даже денег или магического артефакта, — он делает короткую паузу, потирая нос блондина взад-вперед жестом, который так мил и неожиданны для Кайзера, что он краснеет. — Но я могу дать тебе всё, что я есть, Михаэль.       Выражение лица Исаги Йоичи – самое неземное и чарующее, какое когда-либо видел Кайзер. Его глаза сияют и полны желания, словно выражая глубокую признательность, губы приоткрыты и увлажнены недавним поцелуем, щëки пылают красивым румянцем, а тёмные волосы растрёпаны, словно он только что проснулся после долгого сна.       Если бы не то, что ему было неловко из-за того, что он сегодня обнаружил, он бы с удовольствием занялся любовью с Йоичи. Вылизывал бы его дырочку, пока не почувствовал бы вкус его соков, сосал бы его соски, пока они не затвердели, а потом ощутил тепло его стенок. Если бы Исаги не был беременен, он бы обязательно оплодотворил его. Дырочка Йоичи должна быть полна его, его сущности.       — Мне достаточно того, что у меня есть семья, — ответил он, поцеловав его в щеку, а затем укусив её.       Исаги «жалуется» на укус, но на его лице появляется счастливая и любящая улыбка.       — Спасибо, что ты родился.       — Родился?       — Ты замечательный человек. Я всегда буду благодарен за знакомство с тобой. Я люблю тебя, Михаэль.       Он любит меня. Он. Любит. Меня.       Его сердце не перестает сильно биться, его рука проходит сквозь голову Исаги и запутывается в темных волосах японца, лаская его с любовью.       — Йоичи       — Ага?       — Ты можешь обнять меня и не отпускать, пока я не усну?       — Конечно, дорогой.       Без лишних слов они оба засыпают, прижавшись друг к другу, наслаждаясь теплом друг друга. Мечтая, чтобы так было всегда, забыв о страданиях мира.       Вечность и бессмертие всегда имеют высокую цену.