Глава 26: амнезия от первого лица.
15 марта 2025 г., 18:00
Кто-то с утра любит ритуалы.
У кого-то они даже бывают обязательными, что-то вроде выпить чашку кофе за чтением книги или просмотром новостных сводок. Кто-то утром занимается спортом, бегает в парке или упражняется дома. Есть те, кто по утрам выбрали лучший способ провести его: выспаться до полудня, чтобы избежать этого самого «утра» как можно приятнее. А кто-то с утра, без ритуалов и приятных мелочей, проводит время на работе.
Как Лилит, например.
Вот уже двое суток она не выходила из лазарета, и все из-за тех же причин, что и день назад: она работала, работала и контролировала то, как работают другие.
Приятного, на самом деле, было мало. Она и не думала, что люди с наступлением холодов начнут болеть столь усердно, она не думала о том, что в Ковчеге недостаточно теплой одежды на всех, и что если их источник энергии прекратит свое существование, то наступит самая лютая и тяжелая зима из всех, что она застала за свой короткий век. Но так и случилось: люди болели, отопления было недостаточно, и даже в больничных коридорах и палатах гулял холодный воздух вперемешку с чужим кашлем и чихом. В общем, атмосфера в лазарете царила мрачная, одна из самых неприятных за все время работы там.
Был один случай, после которого Лилит думала, что вряд ли она застанет что-то хуже. Как-то раз, пару лет назад, она тоже работала тут, как раз осталась на дежурство — и не зря. Вдруг объявили, что сейчас доставят несколько человек с тяжелыми рваными ранами. Оказалось, что на группу тех, кто выходит из Ковчега на разведку и на охоту, совершили страшное нападение: не то звери, не то что похуже, но люди вернулись далеко не все. Из группы в двадцать человек выжила только половина, и то — чудом. Лилит тогда насмотрелась на кровь, оторванные пальцы и конечности, на страдания людей, и поняла, что быть врачом все время она не сможет, просто не выдержит. От напряжения у нее как на зло не получалось оказать помощь аккуратно, быстро и без промедлений, у нее дрожали руки, она не знала, что делать. Чужие стоны, полные боли и страданий, замутняли её разум и превращали в глупенькую девочку. Тогда подоспела Аура, её мама, она мягко отодвинула Лилит в сторону и принялась помогать другим лекарям делать свое дело. А Лилит оставалось только смотреть на это с ужасом и восхищением.
Вот и сейчас было что-то подобное. Да, простуда и обморожение совсем не такие страшные вещи, как глубокие рваные раны, но это не отменяет того факта, что ей было очень некомфортно. Сложно было с детьми, с людьми старшего возраста — дети еще не заставали таких холодов в своей жизни, а старики уже не надеялись застать, и в своей наивной простоте они были очень похожи друг на друга. И Лилит опасалась, что они могут не доглядеть за кем-то из них, не успеть вовремя заметить ухудшение и потерять людей — так глупо, так нелепо, потерять жизни даже не в бою и не в страшных ситуациях, а от болезни и мороза! И Лилит не хотела этого допускать.
Правда, на вторые сутки без сна ей стало сложнее соображать адекватно и быстро. Рук в больнице не хватало, а Лилит была талантлива и многое умела делать лучше других, поэтому без нее обойтись было практически невозможно.
Шагая по больничному коридору и зевая, Лилит все время ежилась от холода. Она попросила принести побольше теплых вещей, и теперь на ней красовался чей-то внушительный по размерам красный свитер с веселенькой новогодней надписью, только вот весело ей совсем не было. Но зато было не так холодно, как раньше. Лилит шла и пила горький кофе в надежде взбодриться, когда вдруг она наткнулась на свою мать.
Аура, как всегда не чувствующая ни холода, ни усталости, стояла у стойки регистрации на первом этаже. Облаченная в довольно легкую темно-синюю одежду свободного кроя, она о чем-то переговаривалась с персоналом, пока не увидела Лилит. И почему Лилит получилась такая неказистая? Она всегда смотрела на свою маму и сравнивала себя с ней: ну нет в ней ничего, никакой грации, нет и близко чего-то похожего на легкую поступь и мягкие движения, что были свойственны ее матери. Почему Аура выглядела всегда такой красивой и естественной, держалась уверенно, а Лилит была способна провалиться на ровном месте и допустить самые глупые ошибки? Видимо, из общего у них была только магия, потому что во всем остальном они не были похожи даже на дальних родственников.
— Лилит, доброе утро! — поздоровалась Аура, легко улыбаясь. Она быстрым и внимательным взглядом оглядела дочь, чтобы понять её состояние. — Зайка, тебе надо отдохнуть.
— Некогда, — зевая, ответила Лилит. — Мне еще столько дел сделать надо. Может, вечером смогу уйти домой, или хотя бы тут поспать где-нибудь. Мы почти разобрались со всеми экстренными пациентами.
— Поэтому ты можешь отдохнуть, — мягко, но настойчиво сказала Аура. — Мир не рухнет, если ты поспишь.
— Ну… ладно. Раз начальство разрешает, то я только рада, — девушка потянулась, даже довольно улыбнулась. — Только загляну к одному пациенту.
— Ты имеешь в виду своего друга? Как же его… Никто, кажется? Я смотрела его час назад, можешь не беспокоиться, — увидев лицо Лилит, Аура усмехнулась. — Ладно, можешь немного поработать, если так хочется. Но, имей в виду, в палате очень холодно. Одевайся теплее, а то простынешь.
— Мам, мне не десять лет! — Лилит закатила глаза и махнула Ауре рукой. — Пока, хорошего дня.
Она устремилась к гардеробу и шустренько взяла свою куртку. Одеваясь на ходу, она быстрым шагом шла в сторону палаты, в которой лежал Ник. В прошлый раз она заходила к нему вчера утром, и вряд ли с тех пор что-то существенно поменялось — но она не могла уйти домой, не удостоверившись, что он в порядке и не стало хуже.
В палате, ожидаемо, стоял холод. Разве что снег не лежал — а так, отличий от погоды за окном практически не было. Зайдя внутрь, Лилит выдохнула, и пар вырвался в воздух забавным облачком.
Ник все так же лежал, разумеется, куда он денется? Все такой же бледный, не поменялось ровным счетом ничего. Тишину палаты прерывал писк аппаратуры, и то негромко. Постояв в дверях, Лилит собиралась выйти и направиться домой, но почему-то она подошла к кровати и посмотрела на Ника поближе.
— Привет, — сказала ему Лилит и покачала головой. — Ну и смысл мне с тобой здороваться и говорить? Я же знаю, что ты меня не слышишь и не ответишь.
Ник, конечно, не ответил, не пошевелился. Лилит даже немного разозлила эта глупая ситуация: ну и зачем она стоит напротив него, что-то говорит, если в этом нет никакого смысла? Уйти бы и не приходить больше без дела, только вот уйти она почему-то пока не могла.
— Я устала на работе, а ты все лежишь. Хорошо тебе, да? Ну, как хорошо, ты лежишь не так, чтобы прям отдыхать и балдеть, но… Что-то я чепуху несу какую-то, — она помотала головой и вздохнула. — Это все из-за тебя. Из-за тебя я несу всякий бред. И из-за тебя, между прочим, я осталась на вторые сутки! Могла же пойти домой и поспать, могла бы отдохнуть. Но я как подумала, а вдруг именно в момент, когда я уйду спать, с тобой что-то случится? Я ведь даже не узнаю, не смогу быстро прибежать и помочь. Так что это ты виноват, что я так туплю, вот!
Сказав это, девушка почувствовала облегчение и на всякий случай оглянулась, не подслушивает ли никто. Никого не было, ни в палате, ни за дверьми, ни в коридоре, но Лилит все равно порадовалась, когда убедилась, что она одна тут. Повернувшись к Нику, она посмотрела на него снова.
— Как же ты попал в такую дурацкую ситуацию, Ник? Ты же не такой, чтобы бросаться бездумно туда, где тебя ждет смерть, разве нет? И что мне теперь делать? Я же не умею воскрешать людей, я такого никогда не делала! А ты — дурак! Твоя сестра, конечно, извинилась, и сказала, что теперь ты не такой оболтус, но верится с трудом. Если бы ты не был таким дураком, ты бы разве бросился на верную смерть, не владея никакой магией, чтобы себя защитить? — она внимательно вглядывалась в безжизненное и спокойное лицо Ника, словно он мог ей подмигнуть в ответ на ее слова. — Да, наверное, бросился бы. Ты ведь пытался защищать друзей, и Лотту в том числе. Только вот с ней не случилось такой катастрофы. А ты — умер? Мне не нравится это слово. Давай представим, что ты умер, но все в порядке?
От своих же слов ей стало не по себе. Как странно — вчера она пристыдила Лили за то, что та выражалась о брате так, словно он мертв. А сегодня уже сама говорит — умер, но в порядке? Как-то это было неправильно. Но чем дольше Лилит находилась в палате с Ником, тем меньше он ей казался мертвым. Просто спит, да? Будто бы очень устал, так сильно и крепко уснул, что никто не разбудит даже разговорами — проснется сам, когда отдохнет как следует, наверное…
— Ох, — она присела на краюшек кровати и обняла себя руками, не глядя на Ника. Потом она обернулась на него и положила свою руку поверх его — ледяной, твердой, словно его тело было высечено из куска мрамора. — Я прощаю тебя, дурак. Не буду же я злиться на тебя вечно, ведь так? Я прощаю, только… только очнись, пожалуйста, — Лилит вдруг стало очень грустно. Она зажмурилась на несколько секунд и помотала головой, когда она открыла глаза, то они стали влажными. — Представляешь, пока я не сказала вслух, что хочу, чтобы ты очнулся, я словно не особо-то понимала, что ты на волосок от смерти. Что не просто так тут так холодно и вообще… Ник, там же ничего не будет. Ни радости, ни любви, ни грусти, вообще ничего! А ты ведь так сильно хотел выбраться из этого тупика и начать чувствовать все это. Я запрещаю тебе умирать, понятно? Я еще не увидела, что ты стал обычным человеком, как ты и хотел! Поэтому… не смей даже!
Она сжала его руку крепко, насколько смогла, словно от силы её маленьких ручек он мог бы вдруг проснуться, прийти в себя, открыть глаза и рассмеяться на её слова. Лилит закрыла глаза и позволила себе немного расплакаться. Слезы потекли по щекам, она шмыгала носиком и понимала, что никто её сейчас не утешит. Да и что утешать-то? Она и сама не понимала, в чем дело, почему она вдруг почувствовала себя так тошно? Они с Ником были друзьями, но не такими, чтобы переживать и беспокоиться друг за друга до бессонницы и слез. Но она переживала.
Наверное, дело было в том, что для нее Ник ощущался как очень безопасное пространство. Рядом с ним она чувствовала, что все хорошо и точно будет хорошо, иначе и не может. Он будто грел воздух вокруг себя, будто делал все комфортнее, лучше, мягче, будто Ник был способен сгладить любые углы и утихомирить любую бурю. И даже сейчас, когда он лежал без сознания и фактически мертвым, даже так он немного успокаивал Лилит. Рядом с ним она чувствовала себя, словно она дома.
А вот домой идти ей совсем не хотелось. В пустой, одинокой и холодной квартире было ничуть не лучше, чем с больничных стенах, только там она даже сама с собой не поболтает, а тут… все-таки, может Ник слышит её?
— Нет, не слышит, — сама себе вслух ответила девушка, тяжело вздыхая. Она протянула руку к лицу Ника и замерла, так и не поняв, что хотела сделать. Она хотела дотронуться до его лица, коснуться пальцами его щеки, но почему-то в последний момент словно испугалась. Будто… будто могла его разбудить? Она сжала кулачок, выдохнула и все-таки прикоснулась к его ледяной коже. Шершавая от щетины щека, веснушки тут и там, парочка шрамов на носу и щеке. — Ты такой же, как был все время. Я думала, что мертвые выглядят иначе, плохо выглядят, я же видела их несколько раз тут. А ты… ты просто застыл, наверное. Не могу думать, что ты не живой. Поэтому я буду говорить с тобой, просто будто ты не хочешь отвечать или хочешь меня послушать. Ответишь мне на все потом, когда придешь в себя, ладно?
Лилит встала с кровати, поправила куртку и направилась на выход. У дверей она остановилась, подняла со стула свой рюкзак и оглянулась на Ника.
— Забавно, да? Я так оглядываюсь, словно ты можешь исчезнуть, если я не буду на тебя смотреть… До встречи, Ник. Я зайду завтра. Думаю, ты не будешь возражать?
Хихикнув на свой же глупый монолог, она вышла из больничной палаты и тихо закрыла за собой дверь. Странно, но после этого общения, если это можно так назвать, она стала чувствовать себя будто лучше. Все еще хотелось спать и отдыхать, но в целом, настроение у нее стало гораздо лучше. Видимо, надо было дать себе возможность вылить все, что таилось внутри нее все эти дни их ссоры с Ником, чтобы полегчало.
И все же было что-то немного… правильное в том, чтобы прийти к нему, выдать все, что она хотела или не хотела сказать, но все, о чем думала как минимум рядом с ним в палате. Она не так уж часто общалась в жизни с людьми, все-таки, она предпочитала сидеть и слушать музыку и избегать постоянного общения с кем-то. Но с Ником всегда было несколько иначе. А с бессознательным Ником — еще проще.
Правда, лучше бы он пришел в себя поскорее. Она, кажется, соскучилась по общению с тем, кто мог её понять.
***
Чем дальше был Ковчег от Алекса, тем хуже Алекс начинал себя чувствовать. Он, конечно, понимал: магическая защита уже рухнула, его браслет держит его от превращения в волка просто на силе веры и содержании серебра в составе, да и все. Поэтому, чем дальше он отходил от родных ему стен, тем сильнее он ощущал: скоро будет плохо. С каждым километром пройденного пути он думал о том, что скоро он потеряет себя, резко и безвозвратно. Алекс никогда не обращался в волка надолго и никогда не делал этого целенаправленно. Раз — в детстве. Два — когда напал на Лили из-за потери браслета. С тех пор он избегал этого и видел себя в волчьей шкуре только в ночных кошмарах, когда просыпался в холодном поту, с бешено бьющимся сердцем и звериным оскалом на лице. Если в один из таких дней рядом спала какая-нибудь девушка, то он гонял её нахрен из своего дома: либо своим видом, либо поведением. И всегда это происходило в полнолуния, когда даже его браслет удерживал его силу слишком плохо и она вот-вот была готова прорваться наружу. Поэтому и было так страшно обернуться зверем. Алекс толком не знал, как это будет, если рядом не будет никого, кто вообще способен сдержать его силы хоть немного. Обезумеет ли он настолько, чтобы забыть совсем, что он человек, или нет? Сойдет ли он с ума, начнет ли бросаться на людей, на зверей, на мертвецов, да на кого угодно, лишь бы поесть? Алекс помнил, что в образе волка он голоден постоянно, вечно, и этот голод не утолить ничем. И теперь он боялся, что он оступится, упадет на скользком льду, закроет глаза лишь на миг — а откроет уже не собой, а им, большим злым зверем, неспособным ни на чувства, ни на сострадание к другим, ни на понимание других. Иногда он жалел, что так игнорировал свою природу всю жизнь, что не удосужился ни разу увлечься этим вопросом как следует. Он совсем не интересовался ничем, что хоть как-то могло бы касаться его природы и настойчиво игнорировал любые книги, материалы и исследования об оборотнях. Видимо, ему казалось, что если не видеть проблемы, то ее как будто бы нет и не будет. Но, разумеется, все было совсем не так просто. Теперь он, тридцатилетний мужчина, не имел представления о том, что он сам представлял собой в этом мире. Но понимал: скоро, совсем скоро он узнает. Когда он отдалился на достаточное расстояние от Ковчега, так далеко, что почти потерял из виду стены, он остановился впервые за многочасовой пеший путь и перевел дыхание. Хотелось сесть, перекурить и немного прийти в себя. У Алекса раскалывалась голова, пульсировало в висках, на шее билась вена. Он чувствовал, что толком не пришел в себя после сидения под надзором, а теперь и не придет больше никогда. Тупая боль в мышцах и костях распространялась по телу равномерно, плавно, словно так и должно было быть: каждая миля равняется боли, каждый шаг её приумножает. Ему начало казаться, что у него поднялась температура: он весь вспотел несмотря на холод на улице, несмотря на то, что ветер норовил сорвать с него шарф и заморозить щеки. Но пот катился с него градом, его била лихорадка, похожая на пытку. Он был готов поспорить, что температура его тела перевалила за 39, а то и за 40 градусов. Алекс знал, что он не болен, если не считать того, что он неизбежно обратится в волка. Но мучился он так, словно подцепил какой-то жуткий вирус или инфекцию. Он не припоминал, чтобы хоть раз за последние годы жизни ощущал что-то настолько же отвратительное. Вслед за головой болеть начали десны, и он даже почувствовал вкус своей же крови во рту, солоноватой, противной крови. Он чувствовал её вкус часто, когда ему давали по лицу — а случалось это почти каждую неделю. Он даже усмехнулся от этой мысли, вспоминая, сколько раз только за последние два месяца ему давали по роже за поведение! Выпуская дым от сигарет, он сидел на замерзшей траве, провалившись спиной к стволу дерева. Смеркалось, уже почти стемнело, стены давно исчезли за горизонтом. Алекс не знал, куда ему идти и что делать, где разбить место для ночлега и стоит ли вообще это делать? — Дерьмо, — он тяжело вздохнул, закрыл глаза и откинулся назад, слегка ударившись головой об дерево. Он тихо зарычал от боли, но нарочно ударился еще раз, посильнее, словно в надежде отключиться и исчезнуть из этой невыносимой новой реальности. — Чертово дерьмо. Вдруг налетел неистовый, обжигающе-холодный ветер такой силы, что Алекс не просто поежился — он от порыва ветра покачнулся, хотя сидел на земле. Вслед за ветром с неба обрушилась снежная крупа, на лету превращающаяся в липкие комья снега. Снег моментально стал покрывать все вокруг, налипать на деревья, кусты, укрывать холодным колючим одеялом землю, траву и дороги, сглаживая и выбеливая всё на своем пути. Из хорошего, луна быстро скрылась за кучевыми серыми облаками, перестала раздражать и маячить над головой. Из плохого — это не помогло облегчить состояние. Помимо того, что его разрывало от боли и лихорадки, теперь его затрясло от резкого похолодания и ветра. Алекс поднялся с земли, схватил свой рюкзак и устремился вглубь леса, уходя с трассы для автомобилей. На дороге бушевал сильный ветер, настолько шквальный и колкий, что Алекс просто не выдержит, если придется идти под таким натиском дальше. Суровая смена климата, практически секундальная, уничтожала остатки осеннего пейзажа вокруг слишком быстро, будто и не было даже намека на то, что еще продолжался октябрь. В лесу получилось укрыться от ветра хотя бы немного. Ветер выл, ломал верхушки деревьев и ветки, и на голову Алексу то и дело сыпались шишки, веточки и листья вперемешку со снежными кучками и даже сосульками. Спустя несколько минут бестолкового снования по темному лесу, Алекс вдруг понял, что перед ним начинают появляться сугробы, и чем дальше он шел, тем выше и глубже становились сугробы. Он кинул взгляд на часы на руке — время они показывали исправно, и Алекс сильно удивился, когда понял, что он шел не так уж и долго. С момента, как резко пошел снег, не прошло и получаса — так почему же все вокруг так резко замерзло, застыло, стало превращаться в снежное царство? Алекс обычно ничего не боялся и не опасался по-настоящему, кроме луны, но сейчас ему вдруг стало не по себе. Его общее плохое самочувствие, тревога по поводу приближения обращения в оборотня — все это нагнетало атмосферу не хуже тяжелых туч над головой и ледяных порывов ветра. Однако что-то было не так, он это понимал, но не мог уловить. Просто чувствовал где-то на уровне инстинктов: скоро все станет еще хуже… Вдруг Алекс понял, что именно его стало смущать в его состоянии. Сердце колотилось так бешено, что его дыхание стало сбивчивым, поверхностным, словно он сейчас задохнется и упадет замертво, его припорошит снегом и все, никто никогда и не узнает о том, что был вот такой бестолковый тридцатилетний волк по имени Алекс, что жил он себе в Ковчеге и не обзавелся ни одним настоящим другом за всю свою бессмысленную жизнь, что нет в нем ничего хорошего, что ничего ему и не надо было никогда, кроме его бесконечных тоскливых переживаний и попыток их заглушить горячительными, обжигающими, раскаляющими нутро до красна жидкостями и фальшивой, одноразовой любовью, которая ненадолго создавала славную иллюзию, что он кому-то нужен, что он еще жив, что он еще что-то чувствует… Алекс попытался сделать глубокий вдох, но легкие просто сковало от холода и страха, словно кто-то запустил между ребер длинные острые когти и сжал их, засунув поглубже, захватывая рукой все внутренности, замораживая и превращая в пыль одновременно. Отголосками ускользающего от него разума он подумал, что у него паническая атака — только разве он паниковал, боялся?… Он рухнул на снег, еле сбросил с себя рюкзак, кинув его рядом в сугроб, и завыл от неистовой, разрушительной боли. Все суставы выкрутило, он изогнулся в агонии и закричал, успев за крошечную миллисекунду подумать, что его все равно никто и не услышит. Надо же, так грустно — как же резко может стать грустно, как же невероятно сильно тоска вдруг распространилась внутри него, почти перебив боль и жар. Алекс сжал кулаки, больно впился ногтями, превращающимися в когти, до крови, но ранки на ладони заживали быстро, едва только алая кровь успевала упасть редкими каплями на белое покрывало снега. Ему никогда еще не было так больно: даже когда сдерживающий его браслет разорвался на нем и вся его сущность обрушилась на него резким шквалом, даже тогда он не чувствовал себя столь уязвимым, столь слабым и наполненным исключительно яростью, злостью и страхом. Алекс зажмурил золотые глаза, оскалился и снова изогнулся от боли — вот он уже ощущал, как мир вокруг наполняется звенящим ароматом снега, шумом ветров среди верхушек сосен и елок, он слышал взмах крыльев совы неподалеку и все меньше слышал свои мысли. Алекс почти потерялся во времени и пространстве. В перерывах между приступами боли и собственными криками он смотрел, как падает снег, слушал его хруст и завывание ветра, наблюдал за темнотой вокруг и все думал, покажется ли кто-нибудь из этой темноты, выйдет ли к нему на помощь или на погибель? Он не хотел думать об этом, но сдерживать панические мысли было невыносимо, невозможно, просто не получалось, и все тут. Он чувствовал, как снег присыпает его тело и моментально тает, Алексу казалось, что он горит. Он бросил взгляд на браслет-часы на руке. Они вдруг перестали идти, словно резко села батарейка — только вот не было в них никакой батарейки, они не могли остановиться. Может, остановилось время? Может, он попал в какую-то вечную ловушку? Может он вообще умер и не заметил, а теперь наблюдает за собой, как дух, обреченный на вечные скитания? Алекс не знал. В последний раз он посмотрел на летящие на него хлопья снега, прежде чем из его горла вырвался звериный рык. Он вскочил на лапы, тяжело дыша, тряхнул мордой, сбрасывая с себя снег, и схватил зубами рюкзак. Он улавливал последние отголоски разума внутри себя, а разум твердил: рюкзак, возьми рюкзак, иди на север, на север, на север… Но волк рванул в другом направлении. Отталкиваясь лапами от заснеженной земли, он помчался по лесу быстро, неистово, ломая ветки кустарников и собирая шерстью колючки, он бежал на юг. К другим волкам.***
Как же было холодно в мире людей, там, на земле смертных, которые совсем не были готовы к таким погодным условиям! Надо же, глупые, глупые людишки, и как они вообще не померли от любой ерунды? А говорят, что их вид — самый развитый и эволюционно доминирующий на земле. Удивительно. Я всегда удивлялся тому, как сложно жить, когда ты обычный человек, не эльф, не маг, не, хотя бы, гном, на самый крайний случай! Ведь даже в моем мире людям живется тяжело. Каково это: видеть, что все вокруг сильные, красивые, не стареют, а главное, живут так долго, как не проживут и несколько поколений одной семьи? Наблюдать за тем, как быстро сгорает человеческая жизнь — удовольствие ли это? Я уже не замечаю, как умирают люди. Разве человек обращает внимание на то, как умирает муха, как замирает жизнь в бабочке-однодневке? Вот и для меня их жизни уже ничего не значат. И, тем не менее, кое-кто из них может быть даже полезен. Даже смешно с того, сколько же времени потребовалось, чтобы в глупых людишках разожглась хоть крошечная искра, отблеск того таланта к магии, которой мы, эльфы, владеем с детства. Я наблюдаю за ними долго, так долго, что видел возрождение и смерть величайших из людей, видел, как человечество появилось в принципе, как какое-то разумное, коллективное, общественное явление. Ох, как же много им приходилось помогать! Вот и сейчас приходится. А что? Разве, если бы не я, они смогли бы проявить свои таланты? Всего несколько десятилетий — ничто для бессмертного, на секундочку! — и вот, первые отголоски великой силы пробудились. Кто не был достоин, тот, конечно, давным давно предался огню, земле или чему-нибудь еще. Правда, в нынешних реалиях земной жизни, предаваться ничему не придется. В этом мире смерти нет. Пока что. Я за этим слежу, и послежу еще несколько лет — кажется, скоро всему придет логичный конец, и в моем вмешательстве не будет необходимости. Не думал, что окажется так напряженно следить сразу за двумя мирами. Благо, в моем все не так уж и плохо: не один же я слежу здесь за делами. Правда, в последнее время многие стали обращать внимание на ситуацию в мире смертных, думать, как им помочь, размышлять, кто за этим стоит, и что же теперь делать. Я, сказать по правде, утомлен этим повышенным интересом к ситуации: одно дело просто убрать факт смерти как таковой, воскрешать раз за разом простым заклятием всех, кто решил отправиться на тот свет. И совсем другое, объяснить всем вокруг, что это не критично, не странно, да и вообще, смертные, наверное, сами учудили непонятно что! У них же вечно так: что не век, то новая причина умереть. То чума, то война, теперь был и голод, и смерть пришла, разумеется, вовремя. Просто никто же не уточнял, что смерть будет обличена в её отсутствие? Не вижу ничего критичного. Пускай их глупая планетка немного отдохнет, придет в себя, а я заберу её себе чуть позже, с тем остатком людей, что окажется достойнее их мертвых и безнадежно тупых предшественников. Ох, возможно, я слишком тяжело все задумал. Но мне показалось, что гораздо проще отобрать у людей единственное, что они ну никак не могли контролировать — право на смерть, на самый естественный процесс, и посмотреть, кто останется жить, а кто… Ну, и так понятно, думаю, что к чему. Мне так хотелось освободить их мир от тошнотворной толпы безмозглых идиотов, живущих свои жизни просто так, бездарно растачивающих ресурсы такого неплохого мирка! Пора было что-то с этим делать. Ведь так? Это же благо? Тем более, что всем так будет лучше. Или, как минимум, мне. И как славно, что так вовремя нашлась Шарлотта! Я уж думал, что она не найдется и в этом временном промежутке. Это было бы прискорбно. Мне очень на руку то, что у нее есть такой дар, что все так замечательно сложилось! Её дар, заморозивший немного смертной земли, позволил отвлечь внимание именно на эту проблему. Мертвые никуда не денутся, но кому есть теперь до этого дело? Пусть попытаются выжить теперь, в этих новых реалиях, пусть забудут, что лето и тепло вообще когда-либо существовали. И вот тогда, когда исчезнет последняя память о дивном старом мире, Я приду и спасу их грустные бессмысленные жизни, и остатки людей будут считать Меня богом. Славно. Можно и без обожествления, но думаю, что и им так будет проще объяснить чудесное избавление мира от проблем только после моего появления, и мне будет… интересно попробовать себя в этой новой роли. Мельком заглянув в их мир сегодня, я понял, что ничегошеньки они там не могут сделать сами. Ни исправить, ни улучшить ситуацию, как бы ни пытались — я даже не уверен, что они пытались. У меня была мысль найти моих детей, но… думаю, пока это не к спеху. Пусть дальше резвятся в мире смертных, думают, что они нашли друзей, что они полезные, что они нормальные — пускай, я им мешать не буду. Время еще не пришло. Они сами вспомнят обо мне в нужном ключе. Только вот с Аланом будет, конечно, проблематично. Кажется, что у него с Шарлоттой успела завязаться какого-то рода любовная история, и это весьма усложняет дело. Если учесть, что сначала маленькая Лотта успела где-то между дел найти моего брата и даже побыть на передержке у него, все становится еще забавнее и интереснее — надо же, Дамиан, старый извращенец, никак не забудет свою мертвую женушку и все ищет и ищет хоть какого-то утешения. Мне смешно от мысли, что он делает вид, словно он — проще простого, что он так успешно скрывал свое происхождение и суть, что Лотта даже и не догадалась, что перед ней долгое время было куда более высшее существо, чем какой-то там вампир или некромант. Но я не осуждаю её. На Дамиана всегда велось много женщин и не только, слишком уж он любил этим пользоваться всю свою жизнь, пока не встретил Изабеллу. Хотя даже при ней он позволял себе некоторого рода вольности. Она быстро это искоренила, и мой брат совсем потерял свой характер и харизму. А ведь был весьма выдающийся, подавал так много надежд на то, что он станет одним из сильнейших существ во всех мирах… Жаль. Но ничего. Эту роль теперь займу я. Тем более, тем более… Тем более, что сердце Дамиана у меня. Зря он оставил его в мире смертных, очень зря. Видимо, пытался спрятать понадежнее, только вот они нашли его, нашли и как применить его — ведь столько… — Артур! Артур! Ты меня вообще не слушаешь? Черт, какой же у нее громкий голос! Я повернулся к Лотте, стоявшей рядом со мной на балконе в её комнате. Она, кажется, что-то рассказывала мне все это время. Но я слишком глубоко погрузился в свои мысли, и теперь придется выкручиваться. Благо, обычно с этим проблем нет. — Прошу прощения, — я мягко улыбнулся ей в надежде, что подозрительный огонек в ее глазах исчезнет. — Я правда немного задумался и не услышал твои последние слова. О чем ты говорила? — Я спросила, почему мне нельзя выходить за пределы территории дворца, — упрек в голосе девушки походил на обиду. Она скрестила руки на груди и холодно взглянула а пейзаж впереди: там виднелся такой манящий её город. Что ж. Сложный она задала вопрос. Я на него уже отвечал — хоть и туманно, но, на мой взгляд, убедительно. Как же с ней сложно. — Лотта, я уже объяснял: ты там легко потеряешься. В городе никто не говорит на земном языке и не любит чужаков. Могут быть проблемы. Она выдохнула, закатывая глаза. Я понимаю, что заточение в золотой клетке не приносит ей удовольствия: но, вообще-то, ей должно быть плевать. Я в который раз удивлен силой ее характера, пробивающего защитные чары. Надо её отвлечь. — Золотце, ты должна быть в безопасности. Мы же договорились, — я аккуратно взял её ладонь в свою. Какая же она ледяная. Я поборол дрожь, выдавил из себя обворожительную улыбку и посмотрел в её глаза. — Я не хочу переживать за тебя. Ты всегда должна быть на виду. Девушка покорно кивнула и снова устремила взгляд на город. Посмотрев на него с минуту, она освободила свою руку из моей, и я едва удержал вздох облегчения. Все её нутро противоестественно для меня: я чувствую заточенного внутри дракона, слышу его рык и не могу ничего поделать с чувством глубочайшего отвращения. Кто-то бы сказал, что это страх — но я не помню, как бояться. Дракон вызывает у меня скорее трепет и желание его прикончить как можно скорее. — Я пойду в библиотеку, — коротко бросила Лотта, направляясь к выходу из комнаты. Она даже не смотрела на меня: неужели, почувствовала мои эмоции? — Хорошо, — все так же улыбаясь, ответил я. — Я буду в своем кабинете. — Ладно. Лотта вышла из комнаты.***
Скитаться по коридорам — то еще занятие, но что остается? Меня не выпускают за пределы территории дворца. Гуляй себе по припорошенным снегом аллеям, лови на себе удивленные неловкие взгляды эльфов — вот и весь мой досуг снаружи. Очень хочется выйти погулять подальше, посмотреть город, и ведь Артур мне даже обещал. Но потом он передумал. Почему? Я тут уже несколько дней. За это время я успела запомнить, где моя комната, где столовая, где переговорная, где библиотека и… ну, в целом, этого мне пока что достаточно. Я не знаю эльфийского языка, но знаю, что многие из работников дворца понимают меня — просто не подают виду. Общаться мне здесь не с кем. Только с Артуром. Но Артур… почему я не помню, откуда мы знакомы и что было до этого дворца? Я как во сне. Проходя мимо окна, я на секунду вижу свое отражение. Все те же черные волосы выше плеч, разные по цвету глаза: всегда ли они были голубым и зеленым? Я помню свое детство урывками, и кажется, глаза были просто зеленого цвета. Кто-то, кого я помню лишь по звучанию бархатистого теплого голоса, говорил мне, что они — светлые, как весенняя листва. Мне же казалось, что они цвета грязного водоема, почти болота. Странно, но я совсем не помню своей жизни. Мне будто и не хочется вспоминать — точнее, я хочу, но сразу понимаю, что не вижу в этом смысла. Будто смысла нет вообще ни в чем. Все встало на паузу. Всегда ли так было? Всегда ли так было — один из самый частых вопросов, всплывающих в моей голове. Каждую ночь мне снятся сны, но, проснувшись, я пытаюсь их анализировать, а выходит ерунда без смысла. Я помню их, но словно смотрю картинки из чужой жизни, в которой я была лишь наблюдателем — но почему-то от первого лица. Библиотека — чудесное и тихое место. Я быстро нашла себе укромный уголочек с диванами и приглушенным светом, чтобы почитать и отвлечься, но буквы даже на родном и знакомом мне языке вновь отказываются складываться в слова. Такое бывает, все дни моего нахождения здесь это неизменно продолжается раз за разом. Я не могу сконцентрироваться ни на чем: что-то внутри меня стало клеткой, я сама будто стала неприступной крепостью. И не понимаю, не понимаю ни головой, ни сердцем — почему? Вздохнув, я отложила книгу в строну и посмотрела куда-то сквозь книжные стеллажи. Сегодня мне снова снилось, что кто-то зовет меня и называет дочерью. Точнее, он напоминает мне об этом в повелительной форме: раз он мой отец, то я должна подчиняться. В его интонации и взгляде я не ощущаю отцовского тепла и любви, но почему-то мне чудится страх и неприязнь. И даже во сне я ощущаю именно это от всех смутно знакомых лиц, что вижу: все меня боятся, все меня опасаются и стараются избегать. Какой странный сон. У меня правда ведь где-то есть — был? — отец, и наверняка где-то есть мать. Почему меня пугает сон про коридоры старого здания, про темно-синюю форму у меня и десятков таких же подростков вокруг? Почему сады вокруг здания такие серые, идеально выстриженные и безжизненные? Это была школа, дом? Что я забыла там, почему я вижу во сне все это, хорошо забытое и далеко знакомое? И почему от помпезного эльфийского дворца я чувствую то же самое? А самое неправильное в слове «чувствую» то, что, понимая весь его смысл и значение, я… ничего и не чувствую. Я осознаю тот же страх, что он есть и что после снов я думаю, что мне страшно. Словно по инерции я воспроизвожу в памяти эмоции, а они отзываются в моем теле какими-то реакциями. Но я не чувствую в буквальном смысле ничего и мне на все плевать. Страшно ли это? Наверное, да. Но больше странно. Я не помню, всегда ли я была такой — но это нормально, что я и не помню. Если я ничего не ощущаю всю жизнь, то у моих воспоминаний нет эмоциональной окраски, нет опорных точек в памяти. И я ничего никогда не буду ощущать так, чтобы это не было неправильно. Только холодный и чистый рассудок без привязки к деталям. Меня не трогает ничего. Кроме… кроме, пожалуй, Артура рядом. Как назвать чувство, которое я испытываю, когда он рядом? Он могущественен, силен и властен — и я, наверное, ощущаю трепет и уважение? Я его опасаюсь? Вовсе нет. Он добр ко мне, проявляет заботу и так внимателен ко всему, что я говорю и делаю. Он хочет мне только хорошего. Это льстит? Наверное. Приятно? Наверное. Я не знаю. В попытке анализировать это и разобраться, я делаю только хуже раз за разом. Я путаюсь все сильнее и отчетливее понимаю, что у меня словно отсутствуют какие-то исходные данные для разбора. Словно я начала читать книгу с эпилога, и теперь не понимаю сути произведения. А начала книги нет: вырвали, сожгли ли? Но как только я хочу задаться этим вопросом основательно, спросить у Артура, что со мной такое и кто, в общем-то, я вообще, мой разум словно покрывает туман. Я не хочу ничего у него спрашивать, улыбаюсь и веду диалог. Но это проходит, когда я не рядом с ним. И это меня… пугает? Да. Я встаю и решаю прогуляться по коридорам еще раз, но там, где я никогда не бывала впредь. Одна интересная мысль не дает мне покоя: когда я пришла в этот мир, то Артур показал мне картину, где его брат стоит со своей женой, до безумия похожей на мое же отражение в зеркале. Только вот почему всё, что было до этого события, вся моя жизнь — словно превратилась в лоскуты? В тот вечер мы говорили о моем прошлом и моем отце. А спустя несколько дней я уже не помню его лица и даже сомневаюсь, был ли он? Я помню только Артура. Словно ничего более не существует. И когда он не рядом — будто и не существует меня. Что со мной?
