Долгий путь домой

      Оказывается, беспощадный разгул стихии может сильно выбить из колеи. Снег лежал так плотно, словно мира, цветного, живого и теплого, больше нет. Холодный воздух, бледное небо, кусачий ветер — и ни капельки любви во всем этом. Только кристально чистое безразличие, сотканное из северной стужи и застывшей жизни.       Проснувшись утром второго дня их путешествия, Лили сначала решила, что все-таки ей приснилось, что все вокруг в снегах. Сквозь закрытые веки она видела отблески огоньков вокруг — это солнце еле касалось бледными лучами земли, едва пробиваясь сквозь плотную завесу деревьев. Воздух был тепел и мягок, как искры от костра — и на миг показалось, что к этому теплу причастна не магия, а просто солнечный свет. Но, открыв глаза, Лили нехотя признала: тепло в палатке благодаря магии, а на улице наверняка все такая же невыносимая стужа.       Алана рядом не было, и девушка решила полежать в спальном мешке еще немного. Жаль, что она не обладала таким же прекрасным слухом, как её друг. Он-то наверняка услышал, что она проснулась, даже если был далековато от палатки, а ей лишь оставалось лениво вслушиваться в звуки снаружи, чтобы понять, чем там Алан занят. Но занятие оказалось бессмысленным и утомительным для едва проснувшегося организма, так что Лили все же встала и выглянула на улицу.       Алан сидел на бревнышке и держал в руке эмалированную чашку с чем-то горячим. Он просто сидел и смотрел куда-то в сторону виднеющихся за деревьями кусочками неба. Услышав скрип снега под ногами Лили, он перевел взгляд на нее и тепло улыбнулся. Кончик острого уха при этом едва заметно дернулся в сторону. Сидел он без куртки, только в теплом свитере и шарфе поверх — видимо, привык к холоду и уже не чувствовал его так сильно. — Доброе утро! — поздоровался эльф, кивнул на складной стул неподалеку от себя и тлеющих угольков костра. — Я сделал нам кофе. Есть какое-то очарование пить кофе утром на морозе, — добавил Алан. — Не вижу очарования в обморожении, но ладно, — вздохнув, девушка посильнее закуталась в теплую куртку и села на не очень устойчивый маленький стул. Она взяла чашку с ароматным горячим кофе и сделала глоток. — Алан, машина которую мы нашли — как думаешь, мы далеко сможем на ней уехать? Бензин там есть? А вдруг что-то сломается? Я переживала об этом полночи. — Она ведь не на бензине, а на солнечных батареях: пока едет, будем ехать, — рыжий пожал плечами, запрокинул голову и посмотрел куда-то вверх, чуть щуря глаза. Потом он вдруг потянулся к стоящему рядом рюкзаку и, порывшись несколько секунд, достал какой-то сверток в фольге. — На. Это поднимет тебе дух. А то, кажется, ты его где-то обронила, пока спала.       Взяв сверток в руки, девушка развернула его и недоуменно взглянула на содержимое. Кусочки шоколада, темного, молочного, с орешками и крошкой — и много, по ощущениям чуть меньше килограмма. Лили взяла кусочек и перевела взгляд на Алана — тот, впрочем, был собой явно доволен. — Шоколад? — только и спросила Лили. — Ну… да, — кивнул Алан и пожал плечами. — Он поднимает настроение. Согревает. Раньше я ел очень много шоколада, ну, до конца света. Потом не ел какое-то время до Ковчега. А там он оказался не в дефиците, ну я и подумал, что нам не помешает… Что-то не так? — Нет, — после короткой паузы ответила Лили. Она слегка улыбнулась, переведя взгляд на кучку шоколада в ее руках. — Мне и в голову не пришло взять с собой что-то… необязательное. Сладости, книги, хотя бы крем для рук. Только все самое необходимое. А ты не поленился и позаботился о таких… мелочах. — Ну-ну, не преуменьшай, тут целый килограмм шоколада и конфет! — в шутку ответил Алан. — И ты таскаешь за собой килограмм шоколада. Просто чтобы поднимать им настроение и есть с чашечкой кофе. Ты и чашечки взял не самые походные, а покрасивее, — Лили посмотрела на рисунок из летящих по лазурной голубизне эмали птиц. — Я поражена. Ощущаю себя и в половину не такой чуткой и внимательной к мелочам, как ты. — Просто ты родилась в условиях, где надо постоянно выживать. А я до всего этого просто жил, — пожал плечами эльф, отпивая кофе. — Жить — это же и про то, чтобы вокруг был минимальный уют и комфорт. Я, конечно же, сторонник максимального комфорта, но что имеем, то имеем. — Спасибо тебе, — внезапно расчувствовавшись, Лили поскорее принялась за шоколад и кофе, чтобы этот разговор завершился. Ей стало неловко от того, какая она прагматичная и невнимательная. Она-то думала, что будет помогать Алану в их непростой дороге, а оказалось, что это Алан помогает ей. Она задумалась, а сколько до этого он успел проявить ненавязчивую, но точно необходимую заботу?       Впрочем, сильно долго об этом думать она не стала. С момента, как они покинули Ковчег, тревога не утихала, а только нарастала с каждым часом все сильнее. Она не знала, испытывал ли Алан что-то подобное, но внешне он практически ничем не выдавал своего беспокойства. Спал, ел, начинал первым разговоры и охотно подмечал какие-то мелочи, будь то красиво застывший во льдах кустарник или причудливые закатные переливы света. Лили не могла наслаждаться всем этим в той же мере, что и он, и в каждом сугробе ей мерещились вылезающие оттуда замороженные зомби и смерть.       Машина, которую они нашли на трассе на второй день пути, была славненьким универсалом без переднего бампера, одной фары и с помятым капотом и крылом с правой стороны. Пассажирская дверь закрывалась и открывалась плохо, обивка кресла — в относительно свежей запекшейся крови. Видимо, прошлому пассажиру было уже не до того, чтобы наводить в машине порядок. И сидя на этом покореженном пассажирском кресле, Лили вновь испытывала легкую тревогу вперемешку со страхом, словно призрак того человека мог в любую секунду выпрыгнуть на неё из заклинавшего бардачка.       Алан, впрочем, успел к машине прикипеть за несколько часов в дороге. Ласково похлопал её перед сном по крыше и поблагодарил судьбу за такую удачную находку, ещё и на ходу. Вот и теперь, когда они свернули палатку и загрузили рюкзаки в скрипучий багажник, Алан не без удовольствия сидел за рулем и насвистывал какую-то мелодию себе под нос. Он явно был в очень хорошем настроении. — Признайся, в шоколаде что-то есть, и ты поэтому такой радостный с самого утра? — ехидно спросила Лили, наблюдая краем глаза за поведением своего друга. — Вовсе нет, — хмыкнул Алан в ответ. — Просто сегодня мы доберемся до дома Эстер. И встретимся с кем-то, кого знаем и кто может нам помочь. — Если машина не сломается, — добавила Лили, недоверчиво покосившись на спидометр. — Не сломается, — Алан любовно провел пальцами по рулю в потрескавшейся оплетке. — Я чувствую, она нас не подведет. Выше нос, Лили, всего несколько часов в дороге — и мы встретимся с ведьмой, поспим в тепле, выпьем какую-нибудь успокаивающую настойку и придем в себя. Я чувствую, что как только мы прибудем к Эстер, все будет проще. — Я бы хотела в это верить, — негромко ответила Лили, посмотрела в окно и чуть нахмурилась. — Но у меня плохое предчувствие. — И хроническая тревога. — Конечно, у меня хроническая тревога! — возмутилась девушка. — Столько всего произошло только за последние пару месяцев. Не думаю, что есть в мире кто-то, кто абсолютно спокоен и даже счастлив. — Ну, я относительно спокоен. Не вижу смысла переживать раз за разом о том, что может и не произойти, а что произошло — ну, я свое оттревожился, отрефлексировал. — Что-то это не звучит, как правда. Разве может человек ни о чем не переживать, пережив столько всего за короткое время? — Я стараюсь фильтровать свою память и эмоции, перебирать крупица за крупицей. Память — штука опасная, а в тандеме с сильными переживаниями способна свести с ума, — Алан круто повернул руль, объезжая сваленные на дороге деревья. Универсал слегка занесло, и Лили схватилась за сиденье. — Ты рассказывай, что тебя тревожит. Тревога боится, когда её обличают в слова. — Мне кажется, я только и делаю эти дни, что ною и жалуюсь тебе на превратности судьбы, — Лили отпустила край кресла, когда машина выровнялась на дороге и поехала снова просто прямо. — Все уже рассказала. Что не рассказала, то… Ну, словом, классно было бы, если бы все это можно было не говорить вслух и не искать слов. Чтобы твой собеседник взял и мысли прочел. Как Кристиан, или как Ник — эмоции. И объяснять ничего не надо. — Столько сказала, а к тревоге и не подступилась. — Алан! Не ты ли громче всех возмущался, что мой брат проводил тебе терапию? А сейчас сам хочешь побыть для меня в роли психолога? — Я же тебе пальцами в душу не лезу, в нутро, не копошусь там без приглашения и церемоний и не вытаскиваю самое болезненное, — едва уловимая нотка раздражения мелькнула в голосе Алана. Хоть внешне он и остался спокоен, Лили на мгновение снова ощутила исходящую от него опасность, как от дикого зверя. — Я помочь хочу. И то, потому что ты всем видом и даже словами говоришь о том, что тебе трудно и с каждым днем все хуже. — И ты думаешь, что от того, что я вслух признаюсь, что до смерти боюсь любого из возможных исходов, мне станет легче? — с горечью произнесла девушка. Сказав это, она ощутила мерзкий липкий холодок где-то в области живота. Страх внутри нее зашевелился, просыпаясь и вслушиваясь. — Ну, попробуй, — Алан вдруг с силой надавил на тормоза, колеса издали отчетливый визг, машину занесло, и Лили едва успела схватиться за дверную ручку, чтобы по инерции не улететь вперед. Она недоуменно посмотрела на своего спутника и не без нарастающей паники увидела, что его глаза приобрели красный оттенок. И чем она спровоцировала появление Аластора? Ей казалось, что этот гад вылезает только в двух случаях: если рядом Лотта или если его кто-то довел. Неужели она разозлила Алана и не заметила? — Алан, нам надо… ехать, — во рту неожиданно пересохло настолько, что голос девушки прозвучал сипло и слабо. Холодный, липкий страх стал молниеносно распространяться по её телу. Она словно оказалась в клетке с тигром — настолько вдруг стало не по себе. Однако, тигр её просьбу проигнорировал. — Могу отвезти тебя обратно в Ковчег. Будешь сидеть в безопасности, людям помогать. Вечерами будешь навещать своего полуживого братца, — Аластор повернулся к девушке и посмотрел ей в глаза. Она не понимала, к чему он ведет. — Раз у тебя такой сильный страх неизвестности — проще всего идти у него на поводу, верно? В Ковчеге же всем было так славно. Теплая постель, вкусная еда, тренировки по расписанию — ну просто санаторий для тревожного человека. Каждый день одно и то же, но главное — что точно никакой неизвестности. — Я… я не это имела в виду, — Лили хотела отвести взгляд, но не могла. Словно Аластор обладал умением гипнотизировать взглядом своих алых, горящих в лучах солнца, глаз. Девушка чувствовала, как накаляется воздух в машине — и даже без её участия. — Я не хочу в Ковчег. Я хочу найти наших друзей и разделаться с твоим отцом, хочу спасти Лотту. Хочу найти Ирэна, хочу, чтобы Ник не умер. Но это не отменяет того, что страх, он… он очень силен.       Вдруг Аластор протянул руку и взял запястье девушки. В его жесте не было угрозы, его пальцы сжали запястье без особой силы — но и без какого-либо намека на утешение и поддержку. Этот жест был чем-то другим. Аластор задумчиво повертел руку Лили в своей и сжал пальцы чуть сильнее, уловив едва заметную попытку вырвать руку. Аластор улыбнулся уголками губ без всякого веселья во взгляде, и вдруг Лили поняла, почему он это сделал.       Он ведь тоже теперь в курсе, что касаться Алана ей сложно. Что именно страх и появляется при случайном прикосновении. А от целенаправленного, грубого хвата за запястье волна неприятных ощущений немедля стала появляться, подобно кругам на воде. Сердцебиение усилилось молниеносно, будто девушка пробежала марафон, сама того не ведая: вместе с учащенным пульсом сбилось дыхание. Вдруг показалось, что воздух в машине тяжелый, густой, захотелось выбраться на улицу и умчаться как можно дальше и от Аластора, и от его пропитанной ужасом кожи, и от этой покореженной, окровавленной машины, пережившей так много всего, но до сих пор продолжающей куда-то двигаться…       Ну почему именно страх? Почему она не могла бы почувствовать смущение, неловкость, раздражение, да что угодно? Почему всегда, если это эмоции и чувства — то только укрепляющие силу внутри неведомого существа внутри, обвивающего органы холодными щупальцами? А может, он вовсе и не враг ей и её сбившемуся с маршрута тела? Он ведь друг, самый близкий друг – с чего она ощущает приближение собственной смерти, как только этот эльф касается её? — Сама сказала: идти надо туда, где страшно. И даже шаг сделать не можешь, — Аластор, не выпуская запястья девушки из своей руки, цокнул языком и выпустил острые когти. Продолжая зрительный контакт, он сказал: — Я знаю, чего ты так меня боишься. Я воплощаю все то, что тебя пугает: непредсказуемость, умение убивать без заминки, отсутствие эмпатии и теплых нежных чувств. Ты это ощущаешь. И твой дракончик тоже. Он считает меня угрозой для жизни твоего хрупкого тела, его сосуда, без которого от столь древней и могучей магии не будет толку. Умрешь ты — умрет и он, технически, на какое-то время. — Я не думаю, что ты способен меня убить, — пролепетала девушка без особой уверенности в голосе. Она вновь чувствовала себя так, словно сидит на той чертовой крыше без возможности спуститься оттуда. — Мне кажется — а точнее, я уверен, — ты как раз наоборот и думаешь о том, что я правда мог бы тебя убить, не моргнув. — В этом нет смысла, — сглотнув, ответила девушка. Она вдруг вспомнила их первую встречу: Алан тогда был настоящим зверем, способным без особого труда уничтожить кого угодно. И уж тем более хрупкую, так и не ставшую сильной Лили. — Согласен, это даже не было бы весело, — хмыкнув, Аластор сжал ее руку крепче. Когти зацепили тонкую кожу на запястье, оцарапав. — Но смысла вообще нет ни в чем, что ты испытываешь. Свобода — это перестать перед сном думать о том, что будет, если твоему брату никто не поможет. Отвечу: он умрет. И перестать думать о том, что будет, если ты не найдешь Ирэна — тогда он, скорее всего, тоже мертв. И если мы не сможем поймать отца Алана за жопу и исправить то, что он натворил, умрет еще много тех, кого ты любишь. Даже Лотта может умереть — вряд ли она нужна Артуру в качестве игрушки на долгое время. Все умрут, если у нас ничего не получится сделать. И ты тоже, как ни печально. Но если ты и дальше будешь бояться собственной тени, будешь отказывать себе в удовольствии просто жить и делать то, что от тебя требуют обстоятельства — ты ничем не лучше зомби вокруг. Только они уже вряд ли чего-то боятся.       Девушка отвела взгляд, словно сковывающая ее тело магия вдруг рассеялась. Пока Аластор перечислял все то, чего она искренне боялась — боялась настолько, что не могла сказать об этом вслух — ей стало еще тяжелее и труднее дышать. Ненавистный ком в горле обрел отчетливое ощущение камня, мешающего ей хоть что-то промямлить в ответ. Она не хотела плакать сейчас — от беспомощности, тревоги, от чувства, что она сбилась с маршрута. Аластор не располагал к такой искренности, но сказать она ничего не могла, и поэтому отвернулась к окну. Хват на руке ослаб, Аластор выпустил ее запястье, но парализующий тактильный яд еще ощущался где-то внутри, не давал спокойно выдохнуть, не давал мыслям распутаться из многометрового клубка. — Нет толку ни от маги, ни от сильного тела, ни от дисциплины, если твой разум отравлен страхом, — сказал Аластор, наблюдая за девушкой. Он тонко ощущал весь круговорот неприятных физических ощущений, вызванных чувством необоснованного ужаса внутри девушки. Он крепко сжал ее плечо, чтобы даже несмотря на слои одежды и куртку она почувствовала эту боль и повернулась к нему снова. Чуть вздрогнув, Лили взглянула на Аластора. — Пока ты боишься, ты — слабая. — У меня нет тумблера для переключения из режима «боюсь» в «не боюсь». — Твои страхи — это цепи, которые ты сама на себя надела. И только ты можешь их снять. Никто другой этого за тебя не сделает.       Впервые за эти мгновения, что рядом с девушкой был не Алан, а его темная сущность, Лили почувствовала в словах Аластора что-то кроме попыток запугать её. Это была… попытка помочь по-настоящему? Но зачем? От удивления, которое вдруг настигло девушку, на миг она забыла о страхе и ответила: —Я… не знаю, как начать.       Взгляд алых глаз Аластора словно на миг потеплел. В его пылающих глазах показалось что-то большее обычной для его холодной, яростной уверенности в своих словах – кажется ли девушке, или это облегчение? Неужели Аластор искренне хотел, чтобы их диалог пришел к логичному, правильному завершению? — Ты уже начала, раз ты здесь. Если сейчас свернёшь с пути, то сделаешь шаг назад навсегда. Я никогда не пойму этого, но помогу тебе вернуться в Ковчег. Отступать — значит сдаться самому себе. А это не про тебя.       Его рука соскользнула с плеча девушки, но оставила тяжелое ощущение прикосновения. Будто ладонь Аластора прожгла одежду и оставила ощутимый след на коже, опалила плечо до костей. Рефлекторно Лили прикоснулась к тому месту, где секунду назад была рука Аластора: куртка на месте, никаких тлеющих обрывков ткани и обожженной кожи нет. Гораздо сильнее ощущались звенящие в голове слова Аластора: это не про тебя. — Не жди повода для смелости. Не жди поддержки. Просто перестань оглядываться назад и иди. И если тебе станет больно — отлично. Значит, ты все еще жива, — Аластор положил руки на руль и искоса глянул на Лили. — Если ты хочешь уйти – сейчас самое время. Впереди будет только страшнее.       Лили отвела взгляд и посмотрела на свои руки. Чуть дрожащие, но все еще принадлежавшие ей, те руки, которыми она смогла дать отпор Алексу, а значит хоть раз в жизни уже смогла переступить через страх, — и сжала их в кулаки. — Едем дальше. К Эстер.       Аластор кивнул, надавил на газ. Машина двинулась вперед, оставляя их диалог где-то на дороге, в ста километрах от стен Ковчега, куда они больше, скорее всего, никогда не вернутся. Лили провожала богатый на разговор участок дороги взглядом в боковое зеркало, прислонившись головой к стеклу. Неровная дорога заставляла стекло, а вместе с тем и голову девушки, немного подрагивать на кочках и поворотах, но Лили не обращала внимания. Впервые весь груз событий – и Ковчега, и до, и после него – вдруг рухнул со всей силы на её плечи. Она чувствовала, что сильные переживания уступили: теперь она ощущала полное опустошение. Разговаривать ей пока совсем не хотелось.

***

      Когда Лотта проснулась, вся её комната оказалась во льду, с потолка свисали огромные сосульки, замерзло вообще все вокруг. Окна пожирал иней, витиеватыми узорами он скрыл то, что было снаружи, на улице. Лотта села на кровати, вцепившись руками в хрустящее от холода одеяло. Она разглядывала комнату, подмечая, как сильно лед распространил свои объятия: а ведь засыпала она с теплым огнем в камине… Разумеется, она понимала, что причастна к этому напрямую. Но ведь для такого изменения климата ей нужен толчок, порыв, какая-то эмоция – а этого не было. Или было?..       Девушка прикрыла глаза на секунду. Ей ведь снилось что-то…       Она помотала головой, силясь вспомнить, что же видела во сне. Странно, но в этом мире все сны забывались будто сами собой. Все, кроме тех снов, где был Артур.       Оглядев комнату, Лотта увидела, что в её комнате кто-то побывал не так давно: на полу лежал поднос с завтраком, видимо, предназначавшимся девушке. Чашка с чаем упала и разбилась, но чай еще не заледенел. Мокрый след от горячего напитка ярко выделялся на серебристо-белом ковре.       Интересно, кто-то из слуг уронил поднос от вида её комнаты? Или все было нормально как раз до визита слуг в её покои, а потом вдруг случился этот ледниковый период? Лотта не знала. Но от размышлений об этом она почувствовала, что в животе завязался тугой узел тревоги.       Она встала с кровати, подумала мгновение и дотронулась до двери в ванну. Дверь открылась с небольшим усилием, но убранство ванной комнаты практически не затронул лед и снег. А значит, случилось все совсем недавно, вероятно за несколько минут до её пробуждения.       Хоть Лотта и не чувствовала холода, ей очень захотелось принять горячий душ. Было что-то в холоде её комнаты… неправильное. Иррациональное. Возможно, даже опасное. Стоя под теплыми струйками воды, девушка размышляла, закрыв глаза. Пока тело отогревалось в душе, мозг тоже начал успокаиваться. Перед глазами стали возникать обрывки из её сна: она говорила с драконом…       Она не помнит ни слова, но помнит ощущения от сна: унижение, боль, какие-то сомнения… но почему? Что ей сказал дракон во сне? И был ли сон – просто сном, как это и бывает у обычных людей?       Минуты текли одна за другой, как вода в душе: быстро, неосязаемо. Девушка даже не знала, который сейчас час. Ей категорически не хотелось выходить из ванны. Более того, она этого даже будто боялась: наверняка Артур уже в курсе произошедшего. А вдруг он разозлится на нее?       От этой мысли Лотте стало не по себе, но выбора не было – не может же она прятаться в ванне вечно! Вытерев тело насухо, она облачилась в кем-то заботливо оставленное одеяние. Каждое утро слуги приносили ей новые наряды, один лучше другого. Сегодня – темный синий бархат, как небо ясной ночью. Платье расшито серебром и хрусталем, и от вида мелких блестящих кристалликов Лотту неосознанно передернуло: слишком уж они похожи на льдинки.       Положив руку на дверную ручку, Лотта застыла. Она чувствовала: Артур уже пришел к ней. Невероятный страх захлестнул её изнутри, распространился из живота до кончиков пальцев. А что, если за этот проступок он выгонит её? Вдруг он будет ругаться, кричать, вдруг он её накажет? А может ли он это, способен ли? Девушка не знала.       Лотта открыла повернула ручку. Открыла дверь. Осторожно вышла из ванны.       Разумеется, Артур был в её комнате. Он без любопытства рассматривал ледяные узоры на окнах, пока девушка не вышла из ванной комнаты. Обернувшись на звук её тихих шагов, Артур на мгновение задержал на ней взгляд, бегло осмотрел её внешний вид и улыбнулся. — Доброе утро, Лотта, – поздоровался король эльфов. Узел у Лотты внутри чуть ослаб, но не исчез. Она промолчала ему в ответ, не в силах сказать ни слова, и Артур продолжил будничным тоном: — К тебе, как и всегда, утром заходила служанка, чтобы принести завтрак. Бедняга, видимо, сильно испугалась, — Артур перевел взгляд на поднос на полу. — Она всего лишь подошла к твоей постели, чтобы поставить завтрак и разбудить тебя. Но как только она протянула руку к твоему плечу – надо же, ты в миг начала обращать комнату в лед. Девчонка испугалась, врезалась в стол, и твой завтрак оказался на полу. — Артур, я… — Я не закончил, – мягко перебил её Артур, снова улыбнувшись самыми уголками губ. — Я вижу, ты боишься. Не переживай, моя драгоценная – лед это просто лед. Я позову сюда магов, чтобы они привели твою комнату в надлежащий вид. Видимо, ты сильно переживала перед сном, и тебе приснился кошмар. Ведь ты явно умеешь держать себя в руках. А значит, лед возник из-за какого-то стресса, – Артур внимательно посмотрел на Лотте. Ей захотелось отвести взгляд, но она заставила себя смотреть в его стальные, как зеркало, глаза. – Ты расскажешь мне, что тебе снилось? — Я… Я не помню, – девушка сама не ожидала, что соврет Артуру. Разве было что-то в том, что ей снился её же дракон? — Подумай хорошенько, золотце, – хоть Артур и говорил с ней мягко, Лотта явственно услышала ледяной звон в его голосе. — Это может быть крайне важно. — Я не помню. Я с кем-то разговаривала во сне. Возможно, это был мой отец. Я плохо помню его, но, наверное, у нас были плохие отношения, раз после сна с ним я устроила тут… такое, – Лотта отвела взгляд, нахмурилась. Пока она принимала душ, лед в комнате немного растаял: только теперь она увидела, что Артур, как и она сама, стоял в луже. Ей стало до жути не по себе. — Прости. Я не хотела пугать служанку и злить тебя.       Артур прикоснулся ладонью к заиндевевшему стеклу и замер на пару мгновений. Когда он убрал руку, на окне не осталось практически никакого следа от его руки. Он хмыкнул сам себе, посмотрел на Лотту и снова улыбнулся ей, практически нежно. Лотту такая резкая перемена его настроения смутила. — Конечно, не бери в голову. Просто я переживаю за тебя, вот и все. Я думаю, стоит поставить магическую печать на твою комнату — ради твоей безопасности. — Магическую… печать? ­– Лотта недоуменно посмотрела на короля, а тот кивнул на её вопрос и направился на выход из комнаты. — Пойдем со мной. Я покажу тебе.       Они вышли из покоев Лотты вместе, и Артур закрыл за ними дверь. Он коснулся двери рукой, начертил длинными пальцами какие-то невидимые символы, пробормотав что-то на эльфийском. Знак на двери на секунду полыхнул зеленым – и исчез. — Это нужно, чтобы ты не применяла магию в комнате. Теперь такого не случится. Эта защита нужна, чтобы тебе не пришлось чувствовать вину. — Чувствовать вину… вину за то, что я не держу себя в руках? Ты имеешь в виду это? – от осознания, что она осталась без магии в своих же покоях, Лотта ощутила внутри себя что-то новое. Не злость, не разочарование… Но ей было категорически неприятно осознавать, что Артур ей не просто не доверяет – он не верит, что Лотта способна контролировать себя. — А если на меня решат напасть – как я защищу себя? — Зачем же ты так усложняешь, – король Артур вздохнул и положил руку Лотте на плечо. Мягко сжав руку, он повернул Лотту к себе лицом. — Ну, от кого ты собралась защищаться? Никто не нападет на тебя, это во-первых. По этажу ходит охрана, и ночью за твоими покоями идет удвоенное наблюдение. Во-вторых, я хочу, чтобы ты спокойно спала. Эта печать нужна не только от твоей магии, но и от магии извне. Никто, кроме владельца печати, не сможет пользоваться какой-либо магией в этой комнате. Может, твои дурные сновидения – результат попытки проникнуть в твой разум? Я ведь переживаю за тебя. Ты — самое ценное, что есть у меня сейчас, Лотта.       «Унижение», – подсказал внутренний голос Лотты. Вот, что она почувствовала – унижение от того, что Артур не давал ей никакой самостоятельности в попытке охранять ее от всего. А теперь – даже от собственных сил. Охрана, патруль, печать эта… Лотта подняла взгляд на Артура. Разве мог он желать ей зла? Она ведь верила, что он делает это искренне, потому что ценит её. — Хорошо, – вздохнула Лотта и выдавила из себя улыбку. — Я поняла. Ты прав. Прости, что сомневалась. — Не желаешь прогуляться? Погода чудесная. Я прикажу подать завтрак в беседку в саду.       Кивнув в согласие, девушка взяла Артура под руку и покорно направилась с ним по коридорам дворца в сторону выхода в сады. Когда он был рядом, отступали тревоги и какие-то неправильные чувства. Они бы ушли окончательно, если бы Лотте вдруг не показалось, что слуги шептались о чем-то, пока не увидели Его Величество в компании девушка. Лотта была готова поспорить, что информация про утренний инцидент уже разлетелась по дворцу. Будут ли теперь сторониться её, девчонку из другого мира, еще больше, чем прежде?       Впрочем, мрачные мысли довольно успешно отступили. Артур, который несколько дней то появлялся, то исчезал, сегодня одарил Лотту невероятным вниманием. За завтраком Лотте совсем не хотелось есть, но легкой непринужденной беседой король смог отвлечь её от плохих мыслей. В какой-то момент она даже поймала себя на мысли, что с ним ей снова стало спокойно: она шутила, закатывала глаза, рассказывала о книгах из библиотеки (оказывается, Артур знает примерное содержание почти всех книг библиотеки во дворце).       Но финальным аккордом для улучшения состояния Лотты стал неожиданный сюрприз: Артур провел её на конюшню. У девушки всегда была особая любовь ко всему живому, и возможность погладить лошадей стала настоящей отдушиной. Артур помог Лотте с базовыми навыками верховой езды, и оказалось, что у Лотты неплохо получается. Артур даже сказал, что Лотта явно врет: наверняка у нее был такой опыт в прошлом, ведь мало кто может так уверенно держаться в седле в первый раз!       Время пробежало столь стремительно, что от усталости начали побаливать ноги: все-таки верховая езда требует от наездника хороших физических показателей. Артур помог Лотте спрыгнуть с лошади, а точнее, он мягко приобнял её за талию и опустил на ноги с максимальной, даже чрезмерной осторожностью, будто Лотта в любой миг может расколоться на тысячу осколков.       Солнце медленно клонилось к горизонту, заливая улицы мягким янтарным светом. Воздух ещё хранил дневное тепло, и Лотта, идущая рядом с Артуром, думала о том, как неожиданно уютно может быть в чужом городе, если рядом есть кто-то, кто знает дорогу. И вдруг она услышала крик. Резкий, сдавленный, будто вырванный из горла. Она обернулась на звук — и замерла.       У стены, преграждая вход на территорию замка, стоял страж. В латах, с длинным мечом на поясе. Перед ним, в пыльной и порванной на коленях одежде, склонился эльф — худой, бледный, с выражением лица таким, что… что у Лотты внутри все защемило. Эльф даже не сопротивлялся, только дышал прерывисто, пока страж наносил ему пощечины и удары, пока в конце концов не пнул эльфа в живот, и тот не повалился на брусчатку. — Что он делает? — прошептала Лотта. Голос дрогнул.       Артур едва скосил глаза в сторону и сдержанно ответил: — Пытался пробраться в закрытую зону дворца. Шпион, наверное.       «Шпион?» В слове было что-то липкое, как пролитая медовуха. Оно не укладывалось в голове, не совпадало с тем, что видели её глаза.       Лотта шагнула ближе — но тут в груди что-то сжалось снова. Резко. Будто её внутренности кто-то сдавил изнутри.       Ты знаешь, что это неправда.       Пальцы на мгновение сжались — и тут же расслабились. Лотта даже не заметила, как дотронулась до края каменного фонтана, стоящего неподалёку от сада. Всего лишь на секунду. Всего лишь жест, чтобы сохранить равновесие, не упасть от захлестнувших её эмоций.       Фонтан, который едва струился тёплой водой, словно откликнулся на её прикосновение. Тонкая корка льда побежала по поверхности, расползаясь, как паутина трещин. Вода внутри будто сжалась от холода. В воздухе повис резкий пар, пронизанный ледяными кристалликами.       Артур замер. Обернулся к ней. Но не сказал ни слова.       Лотта смотрела на лёд и сама похолодела внутренне: это был не её обычный холод. Не подконтрольный. Не вызванный сознательно. Такой же, как утром был в её комнате: это был чей-то ответ, чья-то попытка вырваться и сказать свое слово. Ответ дракона, который спит в её крови.       Лотта смотрела на лёд, чувствуя, как внутри неё растёт холод, не связанный с магией. Это был страх. Не тот, что парализует, а другой — ясный, звонкий, как хруст льдинки под ногой. Она не вызывала этот холод. Не хотела его. И всё же…       «Он солгал» – шепнул рокочущий голос внутри.       Её ладони похолодели. На висках выступила испарина. Сердце билось громко, неравномерно.       Если магия реагирует на ложь…       Что ещё она может чувствовать не по собственной воле? — Ты в порядке? — голос Артура был ровным, но в нём сквозила осторожность, не имеющая ничего общего с заботой.       Она с трудом отвела взгляд от замёрзшего фонтана. Кивнула, но неуверенно. — Я… не знаю, что это было. Я не хотела. Снова, опять… Прости. — Это неважно, — помедлив, сказал Артур тихо. Сделал шаг ближе, встал чуть сбоку, заслоняя Лотту от уличной суеты. — Я чувствую: тебя что-то тревожит. Ты так распереживалась за этого..?       Лотта медленно вдохнула, не сводя глаз с льда. — Ты сказал, он шпион. А если… если он просто шёл мимо?       Артур смотрел на неё долго. Слишком долго, так, будто тщательно выбирал, что сказать. — Мы не можем рисковать, — ответил он наконец. Спокойно, почти мягко. — Любая ошибка может стоить десятков, а то и сотен жизней. И твоей – в том числе. Эти меры охраны, как я уже не раз тебе объяснял, нужны не просто так. И, к тому же, не переживай из-за фонтана: после твоего появления в моем мире часто стал идти снег.       Лотта хотела задать еще вопросы, но закусила губу и промолчала, не осмелилась. Только отвела взгляд, прижав пальцы к груди — туда, где под кожей будто бы шевелилось нечто холодное, живое.       Артур заметил, как она прижала ладонь к груди, как скользнула взглядом мимо него — и не сказал больше ни слова о стражах, шпионах или её магии. — Знаешь, — произнес он неожиданно легко, — когда ты волнуешься и хмуришься, у тебя в уголках глаз появляется крохотная морщинка. Вот тут. — Он осторожно прикоснулся к её виску, почти не касаясь кожи. — Такая… милая.       Лотта моргнула. Лёд у её ног треснул с лёгким щелчком. — Это не морщинка. Это… от усталости, наверное. — Усталость бывает у обычных людей, — отозвался он, улыбаясь. — А ты — не обычная. Она хотела возразить, но Артур уже подал ей руку. — Пойдём. Покажу тебе место, где растут фиалки даже зимой. Удивительно упрямые цветы, прям как ты. Тебе понравится.       Он говорил негромко, спокойно, и голос его был как трепет костра — тёплый, ласковый, защищающий. Лотта всё ещё чувствовала холод внутри, но он отступал, оттаивал, как лёд на солнце.       Когда она взяла его за руку, пальцы Артура оказались чуть горячее, чем обычно — как будто он и сам был встревожен, но не показывал.       Они свернули с широкой прогулочной улицы в полутень сада, где спящие деревья тянули ветви в уже потемневшее небо. Пахло влажной землей, снегом и чем-то живым — едва уловимым. Было очень тихо: как только они зашли достаточно глубоко в сад, внешний шум дворцовой жизни исчез. — Здесь никто не ходит? — спросила Лотта, озираясь.       — Почти никто. Только я. Иногда. Когда… нужно вспомнить, что в мире есть и хорошее.       Он отпустил её руку, но остался рядом. Подвёл к мраморной стене, обвитой чёрной лозой. Лотта подумала, что он ошибся: здесь было пусто, никаких цветов, только снег на еще не увядшей траве и кустах. Но Артур опустился на колено, легко оттолкнул рукой подтаявший снег — и она увидела их.       Фиалки.       Крошечные, тонкие, цвета вечернего неба. Они дрожали, будто и правда чувствовали зиму — но не сдавались. Корни их цеплялись за камень, за крошечные трещинки между плит. — Я нашёл их после первого в своей жизни Совета, очень-очень давно. Тогда я был в браке с женщиной, которая с первых дней нашей супружеской жизни стала портить мое существование, манипулировать, в общем… опыт был ярким, — сказал Артур тихо. — Тогда тоже шёл снег – не представляешь, как все удивились, снег в наших краях редкость. Я был зол, устал. И думал… что всё рухнет, что я не справлюсь с ролью молодого короля, браком. Я пришел сюда: кусты от тяжести снега уже подвяли, опадала листва, а фиалки росли дальше. Маленькое упрямое чудо. Мне почему-то помог их вид.       Лотта опустилась рядом. Не трогала цветы — только смотрела. — А если они завянут? — Значит, вырастут заново, когда придет весна. — Он улыбнулся, глядя не на фиалки, а на неё. — Красивые, правда? Нежные, такие хрупкие цветы, но живут, даже несмотря на холод.       Он мягко провел её до каменной скамейки рядом, заботливо постелил поверх ледяного камня свой плащ и жестом пригласил Лотту сесть рядом.       Они молчали. Лотта слушала, как от легкого ветра потрескивают ветки, как дыхание Артура вырывается в воздух облачком едва заметного пара и исчезает. Впервые за долгое время она будто приподняла какую-то завесу и увидела в Артуре не кого-то, в кого влюбилась с первого взгляда так, что даже не может этого вспомнить. И не кого-то, кто вызывает у нее внутри ужас и трепет одновременно. Она будто увидела его настоящим, таким, каким он был много столетий назад, пока королевская жизнь не высекла его нового, Короля Артура, подобно мраморной статуи.       Дракон внутри Лотты затих. Лёд внутри не звенел, не давил, не полз по венам. Только лёгкая свежесть — как морозный воздух на рассвете.       Она вдруг поняла: тревога ушла полностью.       Подозрения, напряжение в груди, острый страх, что всё это — спектакль, что он лжёт ей, что всё развалится, как только она отвернётся… всё это будто выдохлось резко, а она и не заметила. Лишь кольцо на пальце слегка грело ее кожу, распространяя спокойствие куда-то внутрь.       Он не притворялся. Эти цветы — не символ и не выдумка для красивой истории, это, кажется, чистая правда.       И он, сидящий рядом, тёплый, живой, уставший, как она, — был сейчас настоящим. Лотта чуть потянулась вперёд к нему, больше интуитивно, рефлекторно — и вдруг почувствовала, как его пальцы коснулись её щеки. Лёгкое, едва заметное касание — словно он тоже хотел проверить, не исчезнет ли она, не рассыпется ли на миллиард снежинок.       Потом ладонь легла ей за ухо, сдвигая тёмный локон, и он склонился ближе. — Можно? — спросил Артур почти неслышно. Его теплое дыхание опалило ее лицо как огнем. Внутри что-то встрепенулось.       Она кивнула. И в тот момент, когда его губы коснулись её — неуверенно, осторожно, почти с благоговением — Лотта поняла, что ничего больше не имеет смысла. Он не был уверен, что делает всё правильно. Но знал, что, если сейчас не дотронется до неё — даже влияние его сильной магии может дать трещину, и тогда Лотта замкнется. Исчезнет в себе. И все же… Она все еще дрожала. Снаружи — будто от холода. Но он знал: это невозможно, она не чувствует холода. Это — про него. Про то, что она увидела. Про то, чего не должна была почувствовать. Артур внутренне напрягся: "Рано. Слишком рано." Он не ожидал, что она так остро отреагирует: и на сны, и на снег этот её чертов, и на стражника. Её интуиция — или этот проклятый дракон внутри — снова вывернули наизнанку идеально выстроенную стратегию. Но у него всё ещё был шанс искоренить любое сомнение у нее внутри. Если он сыграет правильно. Он протянул руку — медленно, будто опасаясь спугнуть. "Люби меня. Верь мне. Я — единственный, кто тебя понимает." Вот что он должен транслировать. Не словами. Тоном, взглядом, поступками, жестами, чем угодно — он должен отыграть свою роль с первого раза, без ошибок. Он взял её ладонь — рука, конечно же, холодная, как лёд. Она не отдёрнула руку. Хорошо. "Пока ещё верит. Пока она всё ещё моя." Он чуть склонился, позволив себе тонкий, точный жест — поцелуй в висок. Знак доверия. Привязанности. Безопасности. Тепла. Именно то, чего она так жаждала. "Ты хочешь тепла — я его дам. Но ровно столько, сколько нужно, чтобы ты осталась рядом." Лотта едва заметно улыбнулась и, кажется, даже покраснела. Артур с титаническим усилием удержал вздох облегчения и удовольствия: он удержал контроль. Он убрал руку и отвернулся, будто давая ей пространство. В действительности — чтобы скрыть тот короткий, пустой взгляд, который выдал бы правду: он ничего не чувствовал. Только удовлетворение, что у него опять все получилось.