Ведьмак, бард, кицунэ и другие

Лютик болтает всю дорогу. Точнее, не дорогу, разумеется, но все стоянки. Если бы можно было в дороге — Геральт уверен, что было бы все время. Но он попытался несколько раз и, видимо, понял, что голос сядет, если все время орать громче двигателя. Ну и максимально краткие ответы Геральта не располагали. А вот пока они заправляются или едят в придорожной забегаловке похлебку из овощей со скудно добавленной телятиной — рот барда не закрывается, кажется на минуту. За этот путь он успевает рассказать ему примерно всю свою жизнь. И про то, как он отучился в Оксенфурте, и про то, как его стихи хвалил великий Франчесско де Аличелло, написавший трактат о рифмах в древнем чего-то там. Он не запомнил. И вроде бы даже интересно послушать — Лютика несет со страшной силой через правила поэзии, девичьих прелестей к отличиям моды этого десятилетия от предыдущего и особенностями политических распрей и рецептов супов и приготовления утки в том или ином околотке. Кажется, он может говорить обо всем, у него широкий кругозор и любопытные замечания. Явно разнообразнее и интереснее, чем его случайные собеседники, которых обычно волнует только урожай на сено, налоги и цены на пиво в соседнем трактире. Единственное, на что отвлекается Лютик кроме еды, это флирт с продавщицами, официантками, мимо проходящими девицами — если не разговаривает, то обменивается оценивающими взглядами, подмигиваниями, жестами, говорящей мимикой. Если он молчит — это красноречиво всем телом, пантомима Дон Жуана и менестреля в одном флаконе. Со стороны наблюдать за этим мини-спектаклем забавно. Правда, все вместе перебор с непривычки, и к вечеру Геральт практически перестает воспринимать информацию. Этот парень, что, всегда такой? Хорошо, хоть не требует ответов, ему хватает взгляда, чтобы считать его отношение и мнение, которое он тут же озвучивает (практически всегда попадая в точку), соглашается или приводит свои аргументы и продолжает свою болтовню. Они доезжают до деревни ближе к полуночи. Староста деревни вручает им ключ от дома под стрекот кузнечиков и поясняет, как дойти. Так что заселяются они сами: две скудно обставленные спальни мебелью не первой свежести, но честным запахом стирального порошка, и общая комната, объединенная с кухней. Геральт разбирает рюкзак и индифферентно наблюдает, как Лютик носится по всем комнатам и терассе, снимая сторис с восхищенными ахами про «милейший винтаж». Потом они ужинают одноразовой лапшой краснолюдинов, хлебом и фирменной чесночной колбасой низушек, которые Геральт купил на предыдущей остановке. Завтра с утра они найдут, где здесь можно поесть, а пока сойдет и это. — А кстати, — спрашивает бард, уже позевывая, — что мы тут ищем? — Мне написали про происшествия на кладбище. Скорее всего, гули, но нужно будет еще посмотреть. — Гули? Гули-гули-гули? — легкомысленно и явно не вдумываясь ржет Лютик, которого уже, кажется, клонит в сон. Ну, несколько часов в седле мотоцикла с непривычки… — Гули. Гули, которые жрут трупы, а иногда живых людей, — буднично поправляет Геральт, — мерзкие твари, одни из самых опасных. Они не очень разумные. Вроде животных, только очень скверных. Лютик осекается, и Геральт буквально видит, как в его глазах прогружается осознание. Но что он сделает, если это правда? Он предупреждал, чем занимается. — Доброй ночи, — говорит он, выкидывая упаковку из-под лапши в мусорку. Перед тем, как уснуть, он вспоминает вот это «что МЫ тут ищем». Лютик балабол. Но забавный. Интересно, не сбежит ли он завтра с утра. Геральт бы понял. С утра Лютик оказывается на месте. Геральт идет на кладбище почти на рассвете, чтобы с одной стороны кто-бы-там-ни-был уже спали, с другой — следы были еще достаточно свежими, чтобы он мог сделать выводы. А когда возвращается — Лютик завтракает на веранде хлодником, который он где-то уже добыл. Лохматый, в какой-то модной кофте, свисающей с плеча, и драных джинсах на бедрах, забравшийся с ногами на старое плетеное кресло и радостный, как и обычно: — Геральт, привет! Я тебе тут порцию супа взял и омлет. Не знаю, что ты выбрал бы, так что решил, что можно и то и другое. И с хлебом, — он смеется от своей незатейливой шутки, солнечный свет падает на веранду и стол, ветер колышет занавеску, и Ведьмак ловит себя на том, что скупо улыбается в ответ. Как будто такое доброе утро обычной жизни обычного человека. Очень непривычное ощущение. Последний раз у него такое было лет шесть назад, когда они еще пробовали жить с Йен. — Куда ходил? — На кладбище, — Геральт откусывает мягкий хлеб, и довольно зачерпывает ложку супа — хорошо, когда еда уже есть, он как раз после долгой прогулки голодный. — И как там на кладбище? Нашел что-то? — жизнерадостно спрашивает Лютик. Нет, он конечно, уникум. Разговоры Геральта о работе обычно вызывали у собеседников желание шарахнуться от него подальше и перевести разговор на погоду. Он смотрит на то, как Лютик с явным удовольствием жует, и на ходу меняет почти вырвавшееся фактическое описание «обглоданные кости и полусъеденные трупы» на скупое и расплывчатое: — Судя по всему, это действительно гули. Но есть что-то мутное, какие-то несостыковки. Пока не понимаю, что. «Ну смотри, можешь же, когда хочешь» — ласково-иронически хмыкает голос Йеннифер у него в голове. — Они опасны для людей? — осторожно спрашивает Лютик, — и что ты будешь делать? — Пока, скорее всего, они опасны для уже умерших, им все равно. И для тех, кто забредает ночами на кладбище. С ними, к сожалению, ничего не сделаешь, кроме истребления. Не договоришься. — Тебе… нужна моя помощь? — по Лютику видно, что он немного нервничает, задавая этот вопрос. — Ты мне очень поможешь, — говорит Геральт очень серьезно, доедая суп и приступая к омлету, — если будешь держаться подальше от кладбища этим вечером. Бард очевидным образом выдыхает: — Ну и ладушки, я тогда вечером в местный бар, хозяйка сказала, что я могу выступить, так что глядишь, еще и деньжат заработаю, да пару сторис запишу. Геральт глядит на него неверяще: когда он успел не только найти завтрак, но и хозяйку местного бара и договориться о выступлении? Нет, все-таки Лютик человек-загадка. Про сторис он даже не будет думать, хватило ему блога Йен в свое время. — Ты ведь не против селфи? — встает было Лютик, двигаясь в его сторону. — Против, конечно, — фыркает Геральт. Вездесущесть селфи ему выносила мозги еще со времен Йен, и конечно, эту линию продолжила и Цири, но ее-то он, понимал, конечно, она подросток, ей простительно. Но Лютик…нет, конечно нет. — Ну и ладно, — обиженно поджал губы Лютик и тут же словно забыл об этом: — Тогда пойдем в бар вечером, ты просто должен услышать, как я пою, потому что это — внимание! — ве-ли-ко-леп-но, — последнее слово по слогам он практически пропевает, изящно дирижируя кистью руки. Геральт думает, как ему это объяснить, и в итоге говорит коротко: — Перед гулями не могу. — Ладно, — разочарованно вздыхает Лютик, — понял. Геральт смотрит на него и думает: интересно, насколько его хватит, он же ребенок, ему сплошные развлечения подавай. А у него тут нет развлечений. У него есть трупные гули, и что-то непонятное. Какая-то несостыковка. Не должны были они так расплодиться на ровном месте. Что-то не то происходит в милой красивой деревне Верхне-Уткино. *** Вначале Лютик отправляется в милетэграм, и лайкает все найденные посты с тегом «Деревня Верхне-Уткино», комментирует в высшей степени комплиментарно и подписывается. Точнее это он сделал еще вчера, так что сегодня он собирает урожай взаимных подписок, с тремя девушками завязывается переписка, одна из них оказывается ведущей танцевального клуба, на предложение немного похайповать-покайфовать отвечает с энтузиазмом, так что сегодня у них флешмоб и импровизированная фотосессия в пасторальных лугах и окрестностях. Изголодавшиеся по новым лицам и обаятельному шарму девы ужасно рады Лютику, а Лютик рад их вниманию. К вечеру у него в подписчицах уже полдеревни, и почти все планируют прийти в бар, где бард скромно планирует предоставить изысканной и прекрасной публике Верхне-Уткино свои куплеты. Уходя, он спрашивает Ведьмака, нужно ли ему что-нибудь и получив в ответ уже привычный покерфейс и заверение, что все в порядке, с легкой совестью отправляется тусить и покорять сердца. Возвращается в апартаменты он в полтретьего, с сияющими глазами — как же он любит, когда его любят так, как он этого заслуживает! И девы, кокетничающие с ним, и парни, которые хлопают по плечу, выслушивают его байки про светскую жизнь Столицу и Университет, подливают ему эля, просят сыграть на бис, девушки смущаются текстов его шутливых эротических куплетов, краснеют и смеются, ах, шарман! Ну и разумеется, возвращается он несколько в подпитии, после жарких объятий с Шарлоттой, и с кошелем, набитым монетками, что также приятно. Совершенно довольный, он стучится в комнату к Ведьмаку практически формально, и не услышав ответа, вваливается — ведь нужно же ему поделиться, как отлично прошел концерт?! Геральт лежит на полу лицом вниз, в изгвазданной и порванной одежде и крови. — Геральт?.. Геральт?! — все пьяненькие и приятненькие мысли о вечере улетучиваются моментально. Он переворачивает его на спину (тяжеленный, зараза!) и все становится только хуже: у Ведьмака практически белое лицо, покрытое тонкой сетью черных сосудистых фракталов. То ли молнии, то ли кракелюры. Кажется, он знает, что ему будет сниться этой ночью…а может и все последующие. — ГЕРАЛЬТ, твою душу налево, гребаломный вилохвост тебе в жопу, ты что решил отдать душу Милетэле?! — в ситуации экстремального стресса он отчаянно ругается как подмастерье сапожника, а не как гламурный бард, — отмечает он про себя безразлично. Прикладывает ухо к его большой груди, в надежде услышать сердце. Вначале слышит бешеный стук своего. Через несколько секунд, когда получается чуть успокоиться, слышит глухой редкий стук… Что делать? Что, мать вашу, ему делать? Вызывать скорую? Бинтовать ногу? Делать искусственное дыхание?! В этот момент Ведьмак хрипит. — Геральт! Геральт, твою мать, что делать?! Сквозь хрип и кашель он с трудом разбирает: — Сумку. Диким взглядом оглядывая всю комнату, он наконец видит сумку буквально рядом с Геральтом, и судорожно вываливает ее содержимое наружу: сотовый, какой-то скальпель…скальпель?! Птичье перо странной расцветки, леска, маленькие бутыльки непонятных цветов и назначений. Лютик пытается сунуть в руку Ведьмака поочередно все, что может, пока Геральт не сжимает в руке бутылочку темного стекла. Ее Лютик уже интуитивно открывает и дождавшись знака глазами, что все делает правильно (что с его глазами?! Нет, он не будет думать об этом), вливает в него буквально чайную ложку темной густо пахнущей вязкой жидкости. Голова Ведьмака опускается набок и глаза устало смыкаются. По подбородку стекает последняя капелька зелья. Лютик сидит на коленях рядом, и в голове его одно слово: «пиздец. Пиздец. Пиздеееец». Пока Геральт не хрипит, не открывая глаз, с видимым трудом: — Все ок. — Ага! — почти орет Лютик, — это ты называешь все ок?! — Дай мне полчаса, — Геральт все еще не открывает глаз и речь ему дается с трудом. Лютика трясет от бессилия, потому что он совершенно не знает, что делать с полуживыми Ведьмаками. Он встает и идет на кухню, набирает миску воды и найдя где-то в шкафах чистое кухонное полотенце (почему эти шкафчики так громко хлопают в ночи?), садится рядом с Геральтом. Если не может сделать ничего толкового, то хоть так, по мелочи. Встает еще раз, чтобы найти ножницы и торопливо и коряво разрезает штанину туповатым и старым инструментом до бедра — все равно она уже покромсана чьими-то зубами. Он выжимает тряпочку и начинает медленно и осторожно смывать кровь и грязь. Под ними рваные раны и следы от целого ряда зубов, вокруг все синее — сплошная гематома. Ему приходится менять воду в миске четырежды к тому моменту, как Геральт открывает глаза. — Воды, — Лютик молча приносит воды и поит Ведьмака из своих рук, придерживая его за голову. Геральт выпивает всю кружку, и к удивлению Лютика медленно, но садится. Выглядит почти живым, даже странно. И лицо постепенно становится нормального, человеческого цвета. Ведьмак оглядывает ногу, деловито берет еще один тюбик и щедро заливает им раны. Лютик аж зажмуривается вместе с ним, когда слышит шипение и пузырение жидкости на ране и шипение Геральта сквозь зубы. — Все нормально, — говорит он еще раз, глядя на ногу, — зашивать не понадобится, спасибо. — Угу, — Лютик подхватывает его, когда он пытается встать на ноги, чтобы дотащить его до кровати. Ведьмак очень тяжелый. Но пытается двигаться сам, так что вместе они справляются. Он оглядывает Ведьмака еще раз: да, судя по всему, уже лучше. То есть ему явно не очень, но выглядит так, как будто жить будет. Можно выдыхать. Лютик выдыхает и идет дрожащими руками делать кофе. Нихуя себе сходил за хлебушком. Так и рехнуться недолго. Нет, в его жизни всякое бывало, и в общем-то он знал, с кем и куда ехал, но что-то вот такого он не ожидал. Нет, должен был, но не ожидал. Он думал, что все будет красиво: красивый ведьмак красиво машет мечом, жители деревни кидают в воздух цветы, девицы сами раздеваются и прыгают в койку. — Почему ты не предупредил? — возмущенно вопрошает он Геральта, возвращаясь в номер и усаживаясь на кровать к Геральту. Нет, формально он мог бы уже идти спать, только он, кажется, до утра сегодня не уснет. — О чем? — удивленно смотрит на него Геральт, — о чем я должен был тебя предупредить? — Я не шучу! О том, что я могу прийти и застать тебя в кровище и грязище, — продолжает разоряться Лютик, — почему ты не сказал, что делать в таких ситуациях? Почему не сказал, во сколько вернуться, чтобы если что, вызывать скорую?! Геральт устало вздыхает. — Мне не нужна скорая. — В смысле не нужна?! Ты себя видел? — А ты меня видел, Лютик? Скорая не очень знает, что делать с пятой группой крови. Лютик затыкается, складывая все увиденное до этого и услышанное. Потом говорит все также возмущенно: — Тем более надо было предупредить! — Все было под контролем. Лютик немного нервно, но звонко смеется: — Нет, Геральт, ты все-таки смешной. Под контролем у него было. Пожалуйста, выдай мне в следующий раз инструкцию перед уходом. Я должен знать, что делать, если ты начнешь помирать или на моих глазах превращаться в вампира. Геральт почти улыбается. Лютик готов поклясться, что видел тень улыбки на его лице! — Договорились. В вампира, кстати, не превращусь, это байки. Жертвы вампиров просто умирают. Лютик вздыхает. — Это были гули? — Да. Больше, чем я ожидал. — Ты…не убил их? — Не всех. Ты не видел сегодня чего-то странного? — Чего-то странного? — хмурится Лютик, — нет, вроде не видел. У меня был отличный концерт в очень милом трактире в ретро-стиле, мы прекрасно провели время. Что здесь вообще может быть странного, это очень милая, аккуратная деревня. Ты видел их домики? А клумбочки у каждого домика, увитого плющом? А мостовую в центре? Тут же можно снимать дораму «Принц и Золушка». Я знаю пару графинь, которые бы с удовольствием прикупили тут домик, чтобы отдыхать от своей придворной жизни. Надо, кстати, отправить им сторис. Там знаешь, такая пасторальная мельница старинная у ручья с тюльпанами, мы там фотосессию в венках с девчонками устроили. Отлично время провели. Милая деревня, на неделю с элем потянет. Он задумывается: — Нет, даже на пару недель. Тут реально много красивых девушек, и им явно нужна свежая столичная кровь! — он предвкушающе улыбается. — Значит ничего? — возвращает его к реальности Ведьмак, старательно пропустив мимо ушей «им нужна свежая столичная кровь». Лютик не виноват в его проф.деформации. Пусть для него это останется исключительно гламурной метафорой, он не будет это комментировать. — Нет, вообще ничего. Только вот знаешь… Геральт молча ждет. — Ди-джей у них совершенно не имеет вкуса. Вот просто от-вра-ти-тель-ный вкус. Если бы у меня было немного денег, я бы отправил его в столицу хотя бы на месяцок, просто в качестве благотворительности, потому что ну это же невозможно!.. Девчонки просто улет, и они вынуждены танцевать вот под ЭТО! Нет, это реально странно, как можно было стать ди-джеем с такими данными?! Ведьмак закатывает глаза. — Нет, ну что вспомнил, то и говорю, я старааааюсь! — Лютик делает большие глаза и разводит руками. — Еще Джаннет сегодня рассказала ну не слишком странный, но забавный факт. Она ведь работает у местного мельника, ой, ну тебе не важно, ладно, пропускаю. Она у него дочку нянчит. И у малой разноцветные глаза и белые волосы. Она этот…альбинос, кажется. Таааак красиво, слушай. Я хочу себе такие линзы! Она мне фоточку показывала. Дочка приемная, разумеется, это сразу видно, мельник-то сам совершенно не красив и мельничиха тоже. — А сколько ей лет? — задумчиво спрашивает Ведьмак. — Ой, я не знаю, ты думаешь я детей друг от друга отличаю? А, Джаннет говорила, что она в школу должна была пойти в этом году, но что-то не срослось, так что она дома сидит целыми днями. — Не срослось, значит, — Ведьмак трет ладонью лоб, — я должен был подумать про кицунэ. — Кицунэ? — у Лютика загораются глаза. — Даже не думай об этом, — Геральт категорически качает головой: какого рода ассоциации появились у любвеобильного барда в связи с кицунэ, про которых ходит множество эротических легенд, имеющих мало общего с реальностью, он почти не сомневается. — То есть вот это милое дитя…? — Вот это милое дитя любит наводить суету любыми способами. Бывает, что достаточно безобидными. Но здесь мы имеем дело не с добрым экземпляром. Интересно, что ее так разозлило. — И что она делает? — Пока не знаю. Может быть незаметно стравливает мужиков друг с другом, чтобы было больше смертей. Может быть влияет на рассудок, чтобы было больше аварий. Может быть приманивает незадачливых путников и сжирает сама, оставляя остатки гулям. Кицунэ обычно вычисляют как раз не в самую первую очередь. По косвенным признакам. Да я и сейчас не могу быть уверен, что это она. Но надо будет сходить познакомиться. Ладно, я спать. Мне нужно отдохнуть. — Подожди. Как я могу быть уверен, что с тобой все в порядке? Ты чуть не умирал, когда я пришел. — Ну не умер же, — Геральт сама невозмутимость и Лютика это возмущает. — В смысле «не умер же»? А откуда я знаю, что не начнешь снова умирать ночью?! Геральт вздыхает: — Я уже выпил эликсир. Мне просто нужно было выпить эликсир, но я не успел, отрубился. Я бы не умер…скорее всего. Просто очнулся бы через пару дней. Наверное. — Ничего не знаю. Я видел то, что видел. Теперь еще кицунэ какая-то злобная. Я никуда не уйду, — Лютик гордо (как ему кажется и забавно, как кажется Геральту) задирает нос. — Делай, что хочешь, — закатывает глаза Геральт, и отворачивается к стене, — я сплю. — Э-э-э, — возмущенно почти вопит Лютик, — в смысле ты спишь? Ты на свои штаны посмотри — ты так и собрался спать? — Да, — цедит Геральт. Какого черта этот заведенный лезет не в свое дело. У него нет сил снимать штаны сейчас. Завтра будет все в порядке, но эликсиру нужно время. Ничего страшного. Что, первый раз что ли. Но объяснять он это поэту не планирует. — Нет, так не пойдет. Давай я тебе помогу. Они в кровище и дерьмище все, еще и штанина разрезанная. Ну-ка, давай, повернись. Лютик уверенно хватает его за плечи и Геральт думает, что сопротивляться в этой ситуации будет слишком по-детски. Он вздыхает и поворачивается. — Вооот, подними задницу, сможешь? — Лютик успевает расстегнуть на нем штаны до того, как Ведьмак соображает, что он делает. И стаскивает их с него с таким видом как будто так и надо, как будто он всю жизнь ухаживает за раненными ведьмаками, и умудряется почти не задеть рану. — Подожди-подожди, — Геральт ошеломленно смотрит, как тот ловко находит в комнате простынь и меняет ее под ним, заставив всего лишь еще раз слегка приподняться. А потом бард идет к двери, выключает свет, и в темноте Геральт чувствует, как прогибается под телом Лютика кровать, чувствует, и как бард прислоняется к нему спиной и задницей. Он познакомился с Лютиком два дня назад, и вот этот парень уже второй день подряд оказывается ночью в его кровати. Причем не просто оказывается в кровати. Геральт не помнит, когда в последний раз ему кто-то помогал в таких ситуациях. И вот он, после жесткой битвы лежит на чистой и сухой простыни, с аккуратно снятыми штанами, промытой раной и выключенным светом. Сколько раз он просыпался в комнате на мокрой постели, с затвердевшими от крови штанами и грязными ранами, и вот этим непередаваемым запахом, заполняющим все пространство? Знаете что? Он совершенно не собирается противиться этому. Нет, это странно, но это было то, что нужно ему сегодня. Это было…хорошо. Блять, да, Йен была права, нельзя настолько сторониться людей…потом это приводит к тому, что ты даже случайному попутчику в кровати рад. Просто, мать вашу, теплому телу под боком. Долбануться можно. Что дальше? Разговоры с байком? А, не, это норма. Может быть ему действительно нужно переспать с кем-то? Ну…может просто поговорить? С кем, мать вашу, он может говорить, когда он каждые две недели в разных местах? С кем, кроме бывшей жены, Цири и ведьмаков, с которыми он пересекается раз в несколько месяцев? Всё, он не будет думать об этом. Спать, только спать, ему нужно восстановиться перед следующей встречей с гулями. Лютик не знает, что его заставляет остаться сегодня рядом с Геральтом. Нет, Ведьмак, конечно, брутальный красавчик, но он же знает, что ему не светит…по крайней мере в ближайшее время не светит. А лежать и облизываться на недоступное — он не любитель таких развлечений…наверное. Если бы Геральт был бисексуалом, он знал бы об этом уже вчера. По крайней мере ему так кажется: он сам точно не проигнорировал бы прекрасного и полуголого Лютика, чуть ли не обнимающего его всеми конечностями, проснувшись с утра в палатке. Так что увы, ему не светит…нет, ну в смысле, если он захочет, то он может соблазнить и Папу Римского, в этом он уверен, не будь он Лютиком, менестрелем, лучшим поэтом Оксенфурта и любимым преподавателем оксенфуртских студенток третий год подряд! Он так боится гулей и кицунэ? Да шут его знает, вроде он понимает, что ни те ни другие не полезут ночью в его номер ни с того ни с сего. Да, стремновато, но на причину не тянет. Боится за Геральта? Тоже вроде нет. Он же видит, что ему реально получше. То, что у чувака рядом с ним пятая группа крови он даже не будет думать — ну пятая и пятая, хрен бы с ней. И все же, почему-то сегодня ночью в этом новом мире, где где-то далеко или близко бродят неведомые волколаки, оборотни и трупоедные гули, где парень, вышедший как он сказал «на охоту», может вернуться ползком с разодраной в мясо ногой и белым лицом…почему-то ему не хочется сегодня идти одному в свой номер. Ему хочется под бок к Геральту. А он всегда слушает свое сердце поэта! Оно всегда ведет его туда, куда нужно! Тем не менее, он чувствует себя немного странно, когда снимает с него штаны и в этом нет ни-ка-ко-го, ни единого эротического подтекста! Но да, он успевает оценить размер члена в трусах — приличный, он в него чуть носом не ткнулся в процессе, и видит Милетэле, он был бы не против. Но нет, очевидно, что Геральту сегодня не до него. Так что он выключает свет, и возвращается в кровать к Геральту. Сам он тоже раздевается — чай не дети. И все же. Так странно чувствовать это большое, сильное, красивое тело рядом…и не сметь даже попробовать его соблазнить. Ему это обычно естественно дается. Он это представляет это очень легко: просто повернуться. Просто невзначай положить руку. Потом — минут через пять провести ладонью по коже. Сказать что-то вроде «блин, крутые у тебя бицепсы». Слегка пододвинуться, чтобы прижаться членом. Потом пробормотать что-то вроде «Ммм, ты такой уютный» и закинуть на него ногу. И все. И поехали. Почти любой бы отреагировал, если бы был заинтересован в перепихоне. Но нет. Его сердце поэта хочет быть рядом…но не смеет сделать хоть движение в его сторону. В старых стихах это описывалось бы как «робеет». Но где Лютик и где эротическая робость. Нет, несовместимо. Может быть просто он знает, что сейчас это не сработает? Но когда ему это мешало попробовать? И все же, почему-то он просто ложится рядом. Он много с кем и как спал, но вот так, кажется, еще нет. Все это он думает уже практически засыпая — еще бы, после тусовки в баре и ночного трындеца. Проснувшись часа в четыре, он сквозь сон соображает, где он, и что это за тело под боком, прижимается к нему, закидывая на него руку, пристраивает голову где-то в районе плеча и подмышки, просто чтобы было уютнее, подтягивает ноги к телу Геральта, чтобы было теплее, и отрубается снова.