Ведьмак, бард, кицунэ и другие

Вечером Лютик идет в бар. Ему нужно развеяться, тем более Йеннифер почти не выходит из своей комнаты, Ведьмак занимается байком, а Цири сожалеюще говорит, что освободится только в одиннадцать вечера, потому что у нее уроки. Лютик треплет ее по голове, делает с ней селфи, от которых она пищит от восторга, и говорит, что будет ждать отметки в хисторис. «Цири! Не раньше недели!» — строгий оклик от проходящей мимо Йеннифер заставляет его недоуменно поморщиться и девочка поясняет, что снимки ей можно выкладывать в соц.сети не раньше, чем через несколько дней после отъезда и это вопрос безопасности. «Безопасности?» — что-то внутри него ёкает, но он легкомысленно отмахивается — кажется, это не то, что ему нужно знать. А еще кажется, он встрял по самые уши — чудовища, ведьмаки, телепортация, таинственные ведьмы и девочки с соблюдением протокола безопасности уровня ближе к реданской разведке. Впрочем…с опытом жизни среди Оксенфуртской аристократии, где каждый второй — шпионит за чью-то сторону, а в каждой третьей постели — либо заговор, либо наговор, либо решения самого высшего уровня…именно в этом нет ничего принципиально нового. Он всегда бежал от политики, но политика его так или иначе настигает. Чего стоит та история с графиней…он бы не выжил, если бы не умел вертеться в любых кругах, в которые его заносит его судьба. Так что он не будет об этом думать. Его задача — воспевать. Красоту, подвиги, жизнь. Где бы он ни оказался. С такими мыслями о своем Предназначении он отправляется в бар, тем более, что он уже не сомневается, что встретит там хороших подруг и друзей, которые рады ему и его лютне. Неожиданно, но в баре трактира почти никого нет. Бармен, с которым разговорился Лютик, рассказывает, что на поля напала неведомая напасть: жуки-колморады, сине-красные и дюже вонючие, если раздавить, в невероятном количестве. Аномалия какая-то. Старая дурочка Марла говорила, что прогневали они Мелитэле, но кто ее слушать-то будет. Под угрозой весь урожай, а значит и весь бюджет на год для деревни. Староста выделил хорошие деньги за участие в сборе жуков. Они же такие неубиваемые твари, что если их потравить, так урожай после этого на свалку можно выкинуть, чтобы самим, значитца, не потравиться. Автоматически их не собрать. Так что все, кто может, на полях ближайшие пару дней. Это отличная возможность подзаработать. «Неведомая напасть» — думает Лютик, — мда. Есть у него предположения, кто связан с этой «неведомой напастью». Он заказывает коктейль, и расчехляет инструмент — как в любой момент, когда ему вроде нечем заняться. Настроить его сладкую лютнечку, поотрабатывать песни, а там, глядишь, и новенькое что-то в голову придет. Женщину он замечает, на секунду оторвав взгляд от струн — что-то проехало и прогромыхало за окном. Зрелая, уже начинающая стареть, но красивая и ухоженная женщина с ужасно тоскливыми глазами. Она смотрит на него, и ему кажется, что она его даже не замечает. Он автоматически начинает играть балладу о последнем осеннем листе и, поддавшись порыву любопытства, подходит к ней, медленно, продолжая перебирать струны, чтобы дать время осознать чье-то присутствие. Это срабатывает: она переводит глаза на него не сразу, но в них постепенно появляется осознание, что она не одна. Она немедленно поднимает бокал и допивает остатки вина из него. — Позволите? — как можно галантнее спрашивает Лютик. Женщина равнодушно вздыхает. — Да пожалуйста. Лютик делает бармену знак принести пару бокалов того же вина, и присаживается. Вблизи женщина еще красивее. И тоска в ее глазах еще ярче. Бары сближают людей, а бард — профессионал в области близости, так что уже буквально через полчаса Лютик знает, что ее зовут Ханна, что она замужем, что в детстве матушка ее любила, что у нее хорошее образование и прекрасная жизнь, в которой не на что жаловаться, — на этих словах ее глаза почти наполняются слезами. Он ждет. В такой ситуации не нужно торопить. Нужно лишь вовремя сочувственно кивать, держать за ухоженную руку с дорогими кольцами (уж он знает толк), подавать платочек. И действительно, женщина продолжает свой рассказ. Она говорит о том, что муж всегда любил ее, но всегда был слишком занят бизнесом (ну, в этом нет ничего нового, конечно), а она с возрастом насытилась путешествиями, бизнесом, творчеством — и она очень, очень хотела стать мамой. Она прямо чувствовала, как ей необходим кто-то, кому она может передать свою любовь, свои знания об этом мире в конце концов. Что-то в ее словах неуловимо напрягает. Что именно — Лютик понимает через пять минут, когда она начинает рассказывать про то, как они нашли девочку в лесу, и спасли ее от медведя — девочка попала в капкан и не могла убежать. Он спрашивает про имя и убеждается, что речь идет об Айве. Ханна не выдерживает и заливается слезами, рассказывая о том, что ее мечты оказались иллюзией: у девочки сложный характер, муж совершенно не поддерживает, потому что увлекся новым бизнес-проектом с заводом в каком-то дурацком лесу, и она совершенно одна-одинёшенька с огрызающимся подростком, чувствует, что провалила жизненный экзамен. Кто она? Никто. Никому не нужная стареющая толстеющая тетка. На этом месте растерянный Лютик собирается обратно: только не в его присутствии! Не в его смену! Его великое предназначение объяснять женщинам, насколько они прекрасны! Чем он и занимается следующие три часа. И вот, когда он выложился уже на полную катушку — меланхоличные мелодии, вовремя и аккуратно вставленные комплименты, отвлекающие истории, мягкие улыбки, бесконечное внимание, готовность слушать и поддерживать — к концу прогулки Ханна немного оттаивает. Аккуратно вытирая нос и промокая лицо от слез платочком, она уже успокоившимся и хорошо поставленным голосом говорит: — Нет, все-таки девчонка не ценит все то, что мы для нее делаем. Не понимает совершенно. Иногда просто люди не стоят того, что мы в них вкладываем. Не зря говорят люди, как волка не корми, он все в лес смотрит. А ведь мы хотели девочке лишь добра, — она лишь слегка кривит губы и выражение ее лица только намекает на презрение. Но Лютик деревенеет всем телом. Потому что прошлый раз он слышал почти слово в слово тоже самое лет десять назад, только обращенное к нему, Юлиану Альфреду Панкрацу, от его маменьки, виконтессы де Латтенхоф. Он растеряно оглядывается, словно только что проснувшись — они на аккуратной и милой набережной, но на деревеньку опускаются сумерки и ему как-то резко становится зябко. Он поворачивается и вдруг вспоминает как Джаннет сказала «мельник и мельничиха-то совсем некрасивые», и глядя на Ханну, не понимает, как может так резко измениться восприятие человека. Вот он видит грустную холеную красавицу, а вот смотрит на неприятные носогубные складки, высокомерно набрякшие веки, капризно изогнутые губы*, и вспоминает тоскливые глаза Айвы. — Я…- говорит он севшим голосом, — я прошу прощения, совсем забыл, мне пора, извините, пора бежать. Ближе к дому он замедляет шаг. Почему-то невероятно противно и хочется отмыться. Не то, чтобы такого не случалось никогда — с ним бывало всякое, включая забрасывание протухшими яйцами. Но это неприятно. Сейчас он не сомневается, что для Ханны Айва — не про завод и не про земли. Она действительно хотела взять ее в семью. Только это не делает эту картинку лучше. Вот такая вот «любовь» у нее получилась. Что ж. Он хорошо знает, как себя чувствуют объекты такой «заботы» и «желания добра». Он сбегал из их родового замка дважды — один раз под покровом ночи, втихую, а второй, чтобы у родственников не возникло соблазна повторить его насильственное возвращение — с громким скандалом на светском приеме, распеванием скабрезных куплетов, раскрытием постыдных семейных тайн и показыванием голой задницы (между прочим, отличной голой задницы!). Только после этого от него отстали. Потому что пару козырей он все равно в рукаве припрятал…ну так, на всякий случай. Что удивительно на первый взгляд (и совершенно не удивительно, если понимать, как работает светская жизнь) — ему самому этот ля шкандаль среди аристократии совсем не повредил, скорее наоборот, помог сформировать яркий и желаемый имидж. О, он знал, как это бесило его матушку, прозябавшую в провинции. Он, единственный из всех них, был свободно вхож в самые высшие дома Оксенфурта — и не чувствовал себя в них стесненным или ограниченным жесткой иерархией. Иногда быть бардом это выгодно. Вспоминая вторую часть и продолжение истории с матушкой, он даже немного веселеет и подходит к дому, уже почти вернувшись в себя. По лестнице он вбегает — потому что, когда он подходит к калитке, гремит гром и на землю начинают падать частые крупные капли. Заходить в дом пока не хочется и он решает остаться на терассе. В конце концов, слушать ливень и смотреть как молнии рассекают фиолетовое небо, сидя в уютном кресле на освещенной терассе, с бокалом вина (спасибо, что никто не забрал бутылку со стола) — это отличное занятие для поэта, каковое звание он несет со всем гордостью и серьезностью, которая у него только есть. Так что разувшись, он возлагает ноги на соседнее кресло, наливает себе сливового вина в бокал (так, кажется вот этот его), и берет с тарелки последний, холодный, но фкуссный после прогулки кусок открытого пирога низушек, с мясом, травами и обильно политый застывшим уже сыром. Он собирается предаваться поэтическому и философскому настроению под шум дождя, когда на терассу выходит Цири. Она забирается с ногами на кресло рядом: — Ты не против? — Нет, конечно, — говорит Лютик. Нет, на самом деле, возможно он с удовольствием бы побыл сейчас один немного, но не может же он отправить ребенка обратно? Люди это информация, а Цири была…а кем она была Геральту? Неужели это его дочка? Может дочка Йеннифер? Но в любом случае Цири — это человек, близкий к Геральту. Он хотел познакомиться с ней поближе. — Как тебе тут? — Тут? Да я пока даже не заметила, что тут. Просто рада, что Йен захватила меня к Геральту. Ну и тому, что у меня пара выходных не в кампусе, — она закатила глаза — девочки, конечно, милые, но иногда достают и вообще, наскучивает одно и тоже. А тут Геральт. И ты! Я тебя уже года три слушаю! В жизни бы не подумала, что познакомлюсь с тобой через Геральта, — она улыбается, — Геральт у нас не из тех, кто тусуется с блогерами. — Это да, — осторожно пытается подобрать слово Лютик, — он такой…интроверт. Он всегда такой? — Нууу…да? Но когда ты узнаешь его получше, его можно понимать почти без слов. По крайней мере мне так кажется. — Ты его не боишься? Типа суровый батя и все такое? — Геральт? — Цири улыбается, — не, Геральт — это цветочки по сравнению с Академией Аретузы, — она грустнеет, — мне кажется, было в разы проще, когда мы с ним жили в Каер-Морхене, и ведьмаки гоняли меня по Тропе и маятникам. Там было сурово, но мне было гораздо-гораздо легче. Будь моя воля, я бы не училась в этой дурацкой Академии, а жила с Геральтом. Но он говорит, что мне надо учиться, и Йеннифер говорит, что мне надо учиться, так что я учусь…но тот год был лучшим. — Аааа…вы жили в Цинтре? — говорит Лютик наугад. — В Цинтре? Нет. Мы жили в Каэр-Морхене. Там находится школа ведьмаков. Весемир и другие. Он не рассказывал, да? Но мы жили там только зиму. А летом ездили по всяким местам, откуда приходила информация о всяких тварях. Лютик жадно хватается за информацию про Каэр-Морхен и целую школу ведьмаков, но пока молча слушает: пока Цири говорит, пусть лучше говорит. Про школу ведьмаков он будет спрашивать позже. — Он всегда такой был, — Цири отпивает из баночки лимонад, на улице окончательно темнеет и холодает, так что Лютик берет пледы с соседнего кресла, укрывается сам и кидает один из них Цири, — но Эксель говорит, что всё сильно ухудшилось после Блавикена. — А что случилось в Блавикене? Цири вздыхает: — Мне он тоже не рассказывал. Мне рассказал Эксель, и я искала потом информацию в сети. Это было пятнадцать лет назад. На газетных сайтах это выглядит так: Какой-то сумашедший ворвался на ярмарку и убил местных подростков. Его посадили в тюрьму. Эксель говорит, что он убил Сорокопутку, которая собиралась устроить резню в городе. Небольшой городок, всего на несколько тысяч человек. Он не хотел ее убивать, пытался договориться, но она горела жаждой мести и не хотела останавливаться. Когда это дополняется эльфийской магией, текущей в крови — это убийственное сочетание. Я знаю, что это такое. Это правда страшно. Лютик задумчиво смотрит на девочку лет пятнадцати в тренировочных штанах, которая смотрит на дождь и спокойно говорит ему, что знает, что такое гореть жаждой мести и желание убивать людей, дополненное магией. А она продолжает: — В общем, хотя он сделал все, что мог, чтобы остановить ее, никто же не знал, что она собиралась сделать. Так что для них выглядело все так, что резню устроил он. Объяснять людям про огонь ярости в эльфийской крови было сложно. Весемир говорил, что там была целая банда подростков, которые наводили страх и терроризировали город, но жители знали их с детства. А он был приезжим, который убил сразу нескольких людей, да еще и у них на глазах. Да еще и мечом. Но что поделать, если меч все еще лучший выбор для любого ведьмака? Пули берут не всех тварей. А меч — любых. В общем, из тюрьмы его тогда вытаскивала Йен. Лютик вспоминает фразу Геральта «Я просто ведьмак. Я просто выполняю заказы. Я не могу вмешиваться во все распри между людьми и нелюдьми» Кажется, он начинает понимать чуть больше, что именно стоит за его словами. Они молча в темноте смотрят на дождь, изредка прорезаемый молниями. — Я видела твою фотосессию с маками! Только не знала, что это здесь, — меняет тему Цири, — споешь что-нибудь? Или уже слишком поздно? Это не слишком наглая просьба? — Спеть?! Наглая?! Да это самая замечательная просьба, которая только может быть! Подожди, я сейчас лютню принесу. Они вместе поют про «свобода это мой наркотик», про «никто не знает, как ей грустно», «небо в глазах, ветер в волосах» и про чаек и море. Цири и правда знает все его лучшие песни. И тогда настает время второго круга: он спрашивает её про Каер-Морхен. И она с горящими глазами рассказывает про магическую защиту крепости, про маятники, синяки и вонючую мазь от них, про суровость и одновременно доброту Весемира, про грубоватые шутки Ламберта, про крыс в дальних углах замка, про то, как они праздновали День Явленья Милетэле ради нее, про то, как они рубили елку и случайно разбудили волколаков, про то, как Йен привезла игрушки, а Эксель научил ее залезать на деревья, и это потом пригодилось, когда она встретила выверицу — это как кикимора, только выверица. И она с ней справилась! Почти сама! Только потом пришлось месяц руку держать в лубке, но Геральт сказал, что она молодец! Он был бы готов слушать ее еще часа три, потому что это совершенно новый для него мир, а он очень влюбчив на новые миры, а это, кроме прочего, мир Геральта, но в полночь у нее щелкает сообщение и она, вздыхая, говорит про дурацкое расписание, которого она, судя по всему, дисциплинированно придерживается. Они прощаются совсем друзьями и договариваются завтра погулять, если будет время. Лютик лениво наигрывает на лютне еще минут двадцать. Он любит такое состояние: в голове проносятся строчки, которые он напевает себе под нос, почти неразборчиво со стороны. Пока это еще нескладный, совсем сырой материал, но он уже чувствует их потенциал. Песня про девочку, которая делает свои первые шаги в сложном магическом мире. Он вспоминает недетскую серьезность Цири, с которой она рассуждала про способы убийства тварей и ее детскую непосредственность. «Где-то вдалеке идет тропа через лес ммм….что-то скрытое от глаза …мтрампам пам там научишься ты первым своим уменьям ммм…этот мир полон незаметных чудес даже если до этого ты не видела ни разу пусть чудовища пытаются напасть тарампампампампарапампа друзья не дадут упасть и пропасть (что-то подсказывает ему, что эти двое и какие-то неведомые ему ведьмаки будут стоять за нее горой, у него есть чутье на такие вещи) ммм трампампааммм… побеждать тварей и врагов мммм…избежать коварных оков ты как будто героиня в компьютерной игре в своей судьбе ммм…тут будет прехорус надо будет только повыше переложить… Возьми в руки свой меч и борись там-тарам-пам это твоя жизнь тарам-пам-пам» Обычно, когда он пишет песню под впечатлением от девушки — это романтика и эротика. Эпик про юную воительницу — это впервые. Эпик, конечно, в его стиле — розовые единороги и радужные пузыри — все как он любит, и все, за что его любят в трек-троке. Но при этом в новом для него стиле баллады, он еще добавит немного такой средневековой мелодики…он почти уверен, что она взлетит. У него чутье. Да, в этом мире есть не только розовые единороги и радужные пузыри, но пока он не будет об этом думать. На самом деле, не думать не получается. Он кладет лютню в футляр, вбивает в поисковик «Блавикен проишествия подростки» и находит почти сразу же. Старые заголовки сетевых газет (он уже отвык от такой верстки) просто кричат «Мясник из Блавикена молчит. Ему нечего сказать?» и «Блавикенский мясник устроил резню посреди бела дня. Люди в ужасе!». При всех «я просто ведьмак, выполняющий заказы», Лютик почему-то не сомневается, что все было так, как рассказала Цири: Геральт спасал людей и у него не было выбора. Он открывает видео. Ведьмак пятнадцать лет назад выглядит примерно так же, как и сейчас. Как будто это было вчера. Кажется, на нем та же куртка. Те же белые волосы. Только лицо в крови. Он идет сквозь толпу людей, которых он спас, с прямой спиной и руками в наручниках. Они кричат оскорбления и проклятия ему практически в лицо. Лютик почти физически сжимается от страха, представляя, как бы он чувствовал себя среди такой разъяренной толпы, сдерживаемой полицейскими. На лице у Геральта на видео все тот же равнодушный покерфейс, как был вчера, когда он передавал ему тарелку с сыром. Лютик просмотрел эту сцену на несколько раз, пытаясь понять, вообще мог ли б он продолжить заниматься тем же, зная, что при неудаче те же люди, которых он спас, его же могут и обвинить в случившемся. И кем надо быть, чтобы продолжить делать то, что он делает, с тем же выражением лица. Где-то к часу ночи он решает переместиться в постель. Все-таки уже даже под плед пробирается холод, да и зевать он начинает нещадно после насыщенного дня. Интересно, Геральт спит или еще нет? Можно постучаться и спросить, например, какие у них планы на завтра и что они будут делать с Айвой — вот чует его сердечко, что опасная женщина Йеннифер, владычица телепорта, явилась не просто навестить своего бывшего. Стоит ли рассказывать про встречу с Ханной? Ладно, посмотрит по обстановке. Он замирает на пару секунд перед дверью, прежде чем постучать. «Да» говорит Геральт, Лютик открывает дверь и все, что было сегодня, вылетает у него из головы. Он не знает, проклинать или благословлять вот эту старую архитектурную традицию, благодаря которой в каждой из комнат стоит ванная. Милетэле их знает, что у них в голове было, чтобы ставить ванну почти посередине комнаты. И в этой персиково-розовой ванной, стоящей на постаменте, как полубог, возлегает обнаженный Геральт. Лютик сглатывает, глядя на его широкие плечи и грудь, по которым струятся волосы, и соски, виднеющиеся в воде, в которой плавают в большом количестве травы и даже цветы. Нет, это явно благословение Милетэле, не иначе. Это зрелище будет являться ему во снах и вдохновлять все на новые и новые песни, он даже не сомневается. Но пока он разглядывает это великолепное видение, и не может не думать о том, что скрывается под водой — пауза затягивается. В конце концов ее прерывает Геральт: — Цири тебя совсем заболтала? — А? Не, нет, мне было интересно. Она рассказывала про Каер-Морхен, — да, возможно, заходить к Геральту в полусонном состоянии было ошибкой. Впрочем, возможно при виде такого зрелища его перемкнуло бы в любое время суток. — Ммм, — Лютик даже не очень понимает, одобрительное это мычание или не очень. — Цири твоя дочь? Было как-то неожиданно, — хоть что-то всплывает в голове. Не то, чтобы его это сейчас волновало, но все же. — Для меня тоже. Приемная дочь. — Ого. — Это был не мой выбор. Они снова замолкают. Лютик просто пытается не смотреть в просветы между травами, где виднеется…что это? Это бедро Геральта? Он ведь совершенно обнаженный там, да? Ведьмак замечает его взгляд: — Это все Йен. Весемир настаивает, но я, конечно, все время забиваю. — А? Что? — Я говорю травяные ванны, — чуть повышает голос ведьмак, — после ранений рекомендуются, но я обычно забиваю. Спасибо Йеннифер — она каждый раз настаивает на том, чтобы я их принимал. — А, — наконец немного собирает мозги в кучу Лютик, — как, кстати, нога? — Да норм, — Геральт поднимает ногу, чтобы продемонстрировать аномально для любого другого человека зажившую ногу — большой розовый шрам, как будто ранение случилось полгода назад, а не пару дней. Но Лютику как-то пофиг на аномалии, он только собрался с мыслями, и вот — голая нога сорок пятого размера, розовая от теплой ванны, с прилипшими листьями и лепестками васильков и желтых лютиков, со стекающими каплями, уходящими под воду, где находится остальное восхитительное тело со всеми вытекающими… Лютик облизывает пересохшие губы, пытаясь отключиться от картинок, приходящих в голову, в которых он ныряет в эту ванну, раздеваясь на ходу, и судорожно набирает воздуха в грудь: — Отлично, рад за твою ногу, я пойду, наверное, — так, вот сейчас надо перестать тупить, оторвать взгляд от просвечивающего сквозь воду и травы тела и перевести его на лицо. Надо. Надо это сделать. — А чего заходил-то? — Аа… А, это, — бард пытается вспомнить вопросы, которые его волновали, — я хотел спросить, что мы завтра делаем? — Йен может помочь Айве. Мы завтра этим и займемся. — А можно мне с вами? — это Лютик выпаливает, даже не успев обдумать. — Ээээ — Геральт немного подвисает, — наверное, лучше не стоит. — Ну пожалуйста! — Лютик делает самые жалостливые глаза, на которые только способен. — Ну…вообще, это не гули, конечно. Все должно пройти нормально, — пожимает плечами ведьмак, — если Йен будет не против. — Ура! Во сколько мы идем? — Если Йеннифер будет не против, — еще раз уточняет ведьмак на всякий случай, — то ближе к полудню. — Ага. Ну тогда поговорю с ней за завтраком, — Лютик беспечно улыбается, так, словно договориться с одной из самых высокомерных и себе на уме чародеек для него вообще не проблема (и кажется, так оно и есть, думает ведьмак, нет, это определенно какой-то отдельный вид бардовской магии) После того, как Лютик уходит, Геральт вылезает из ванной — в кои-то веки у него благодушное настроение — да, скорее всего завтра что-нибудь да пойдет не так, но сегодня, после травяной ванной его тело словно заново родилось, насколько это возможно для человека с тем количеством травм, которое у него было, он отлично потренировался с Цири, Йен приехала помочь с кицуне, футболка чистая и свежая, ужин был вкусным, и у него даже есть спутник, с которым он может иногда поговорить, как нормальный человек. Что еще может быть нужно странствующему ведьмаку? По его меркам он словил просто бинго вещей, делающих жизнь на несколько часов приятной. У него был хороший день. Это немало. Он забирается под одеяло и почти сразу блаженно засыпает без всяких мыслей. В соседней комнате Лютик лежит, уткнувшись в подушку и слушает, как отчаянно часто стучит его сердце, после того, как он кончил, мучительно надрачивая на чувака, который принимает ванну в соседней комнате. Он ловелас. Бабник. Дон жуан. Потаскун. Он тот, кто воспевает женщин. Он тот, кто любит саму любовь. Он тот, кто обожает влюбляться и любить. Дарить счастье своим возлюбленным — это его жизнь. Если они готовы принимать его дары. Если не готовы — он благодарит их и двигается дальше. Это мир — бесконечный рай, полный прекрасных женщин. Наслаждаться прекрасными телами юных и не очень юных богинь — это его жизнь. Он дышит любовью, видит Милетэле. Это его воздух. Но никогда, слышите? Никогда он не влюблялся так, чтобы даже не сметь попытаться подкатить. Потому что он никогда не боялся, что его отвергнут. Но сейчас он чувствует именно это.