Ведьмак, бард, кицунэ и другие

Лютик так ненавязчиво и легко говорит про свое желание своими глазами увидеть, как дитя наконец обретет свободу, про необходимость поэту чувствовать биение жизни, про красивые глаза чародейки, сочетающиеся с фиолетовыми ногтями с зебровым орнаментом…в общем, где-то тут Геральт и теряет ход мысли Лютика, но он совершенно не удивляется, когда Йен соглашается. Смотрит слегка свысока, довольно долго молчит, сооружая себе бутерброд с оливками, местным беконом, омлетом и рукколой, но смотрит острым взглядом, и улыбаясь чему-то своему, соглашается. Потом добавляет: — Только, если ты будешь молчать и не лезть под руку. — Я?! Молчать?! — Лютик не может сдержать первую реакцию. Потом думает, вздыхает и делает самый независимый и пофигистичный вид, — ладно, хорошо, я буду молчать. Молчать и не лезть под руку. После завтрака они отправляют Лютика с Цири вперед, и обещают догнать. Лютик отлично развлекается болтовней с Цири, они поют песни, он передразнивает Вальдо Маркса, солнце светит, слегка пыльную дорогу спасают кипарисы и клены, растущие по обочинам, и луговые цветущие травы. Беззаботно они добираются до старой мельницы, заросшей маками, с пустыми глазницами окон, и бард, сидя на подоконнике, играет Цири на лютне — они успевают записать несколько отличных видео для хисторис, когда слышат и видят приближающийся байк с тремя седоками. Айва выглядит по-прежнему как маленькая девочка (хотя чего он ждал) в цветастом платьице и с чупа-чупсом в руках. Она спрыгивает с байка, молча оглядывает их, игнорируя приветливое «Привет» Цири, и проходит через каменный дверной проем, в котором уже много десятилетий нет двери. По углам этой комнаты с зияющими проемами растут какие-то травы, под потолком висит паутина. Маленькая девочка с прозрачно-голубыми глазами и слегка потусторонним взглядом смотрится тут на удивление органично. Йеннифер в обтягивающих джинсах (которые ей невероятно идут, не может не отметить бард) и на высоченных каблучищах (только чародейки способны передвигаться на таком без потери грации, Лютик в этом уверен) слегка брезгливо смахивает пыль с каменного постамента посредине мальницы и достает из сумки толстые фиолетовые свечи, огромный каменный сине-зеленый шар с золотым отливом, бутылочку, подобную тем, что он видел в сумке у Геральта. Бард отмечает, что ее дорожный костюм отлично сочетается с изумрудными серьгами и подвеской, а фиолетовые ногти перекликаются с заколкой и помадой. Как тонкий ценитель женщин, он отдает дань умению чародейки быть при полном параде даже среди деревенских руин. — Выпей, — Айва смотрит исподлобья, но беспрекословно берет бутылочку, выпивает, слегка закашлявшись, закатывает глаза и начинает оседать на пол. Геральт подхватывает её, и молча смотрит на Йеннифер. — Сюда, — она показывает на каменный постамент (что он вообще тут делает?), и ведьмак аккуратно укладывает на него девочку. Лютик пропускает, откуда она достала веник засохших трав и когда подожгла его, но дым, которым она окуривает мельницу, густо пахнет полынной горечью. Цири расставляет и зажигает свечи. Бард думает, что вся эта троица выглядит так слажено, словно они делали это раз двадцать, не меньше, или они понимают друг друга телепатически — по крайней мере они почти не обмениваются репликами, как будто каждый знает, что делать и без этого. Чародейка включает на смартфоне какой-то трек с эльфийскими барабанами, и Лютик морщится. Не в его вкусе. Но молчит. Как-то это все напоминает дешевый балаган. Но он вообще-то не против дешевых балаганов. А потом Йеннифер внезапно начинает говорить хриплыми каркающим голосом на незнакомом языке. … Волосы цвета воронова крыла, серьги качаются в такт ветер вьет тайные нити теней чары сплетаются в вихре огней голос звучит как набат… Бард даже не замечает, как в его голове картинка преобразуется в поэтические строки. Он просто не понимает, как это можно описывать иначе. И в этот момент его пробирает: Я знал, я знал, что я должен быть здесь Под ее руками струятся пурпурные потоки энергии, и Лютик забывает дышать, глядя, как они окутывают обмякшее тело. Но судя по всему, это только начало, потому что потом она берет метелку из птичьих крыльев с бусинами на конце и начинает что-то чертить в воздухе. Он чувствует, как сгущается напряжение в маленькой мельнице. Кажется, что начинает завывать ветер, хотя казалось бы — откуда. В какой-то момент ему кажется, что стены и крыша начинают скрипеть и шататься. Может быть все дело в плывущем дыме от трав? Йеннифер кладет руку на постамент, и ее резкий голос становится еще более угрожающим и словно рычащим, а темп незнакомой речи ускоряется. Лютик жалеет, что не спросил, можно ли фотографировать, но решает, что может попробовать сделать хоть пару кадров или записать видео. Ну он же никому не помешает? Он не успевает даже достать телефон из кармана, как перехватывает взгляд ведьмака. Бард не знает как, но на его покерфейсе как будто четко написано «не смей». Он вздыхает. Очень сложно определить, сколько времени прошло, пятнадцать минут или два часа, когда это все заканчивается. Айва все еще окутана пульсирующей и переливающейся энергией, но Йеннифер внезапно самым будничным голосом говорит «Всё, я закончила», а окружающее пространство снова кажется самым обычным, как будто не зазывал только что ветер, как будто не сгущался воздух, а руины мельницы — самая обычная заброшка, а не тоскливое и пугающее своей таинственностью пространство. И звуки, которые их окружают — привычны и понятны. Нет ни скрипа, ни непонятного треска, ни гулкой тишины, от которой отражались барабаны. — Ах, как вовремя, — чародейка смотрит на вибрирующий телефон, — нам пора ехать, мальчики, сорри, труба зовет. Ты ведь справишься? Геральт смотрит на нее, вроде не меняя выражения лица, но Лютик уверен, что верно считывает иронию в его взгляде. — Люблю тебя, детка, — она посылает ему воздушный поцелуй как ни в чем ни бывало, и поворачивается к Цири, — извини, не получится остаться на подольше, мне нужно тебя закинуть в Аретузу. Цири закатывает глаза и складывает руки на груди с недовольным видом. — Пока, бард, приятно было познакомиться, — Йен подмигивает ему, кладет руку Цири на плечо и они обе исчезают. Вот так просто. — Ээээ…и что мы будем делать? — спрашивает он Геральта во внезапно повисшей тишине, глядя на светящееся тело в центре комнаты. — Да ничего особенного, — пожимает плечами ведьмак, — она скоро очнется. Нам нужно просто подождать, пока она придет в себя, а дальше мы идем обратно. — А можно это потро… — Нет. — Ну хотя бы пару кадров? — Нет. — Может быть селфи? — он лучезарно улыбается ведьмаку. — Ты обещал не мешать — Ну во-первых, я обещал Йеннифер, а не тебе, а во вторых, я чему-то мешаю? — Тшш, смотри, — Геральт кивает ему в сторону центра комнаты. Лютик поворачивается и успевает увидеть, как пурпурное пульсирующее сияние словно впитывается в девочку, и ее тело вздрагивает. Через несколько секунд Айва открывает глаза. Потом сладко потягивается — с таким видом, словно она проспала всю ночь, и так, словно она лежит на мягкой постели, а не на жестком камне. В ее движениях появляется (или была?) какая-то животная грация, которую Лютик до этого не замечал. Геральт все так же стоит возле двери, но вдруг перемещается к окну и осторожно выглядывает из него. Через еще полминуты и Лютик различает звук мотора. — Они должны были приехать, — говорит Айва, мягко спрыгивая с постамента, который ростом с нее саму, и бард отмечает ее интонацию — сложно объяснить как, но этот детский голос кажется ему совершенно не-детским. Геральт рукой показывает ему, а потом, когда он не понимает, о чем он, как-то моментально оттесняет, практически переставляет в темный угол рядом с дверью, и загораживает ему своей спиной весь обзор, засранец. Но Лютику словно что-то подсказывает, что сейчас не время с ним спорить, тем более, если отойти еще чуть-чуть в угол, из-за локтя ему в целом почти все видно. — Айва, деточка, масечка, зачем, что ты задумала? — вот женщину он пока не видит, но беспокойный, немного сюсюкающий голос Ханны узнает безошибочно. Айву он видит — в ее глазах гордость и сдерживаемая ярость. — Отойди в сторону. Ты больше не властна надо мной. — Что ты такое говоришь, солнышко. Мы всё для тебя, — кажется, Ханна теряется. Вошедшего мужчину — одного из трех — Лютик видит. Остальных двоих только ноги, но ему не нужно видеть их лица — очевидно, что это какие-то наёмники. Их лица не имеют значения. А вот тот, кого он видит в профиль — неприятный бородатый тип, судя по всему мельник. — Ты совершила ошибку, Айва, — его мощный голос выдает в нем привычку властвовать, — но мы ее исправим. Сейчас ты поедешь с нами, а когда Покахерис вернется, мы восстановим заклятие. — Я никуда с вами не пойду. Вы сейчас дадите мне пройти — и я обещаю вас не тронуть, — звучит очень уверенно из уст маленькой девочки. Но Лютик уже не обманывается. Она действительно опасна и ее обещание «не трогать» — это ценный дар. Мельник недобро смеется и достает пистолет. Щелчок затвора звучит очень неприятно в пространстве, акустика которого усиливает все звуки. — Девочка моя, мы были добры к тебе, и кажется, ты не умеешь ценить добра. Но мы тебя воспитаем. Ты оставишь все свои звериные замашки и станешь человеком. Я не отступаю от принятых решений. Лютика передергивает от знакомой риторики. Но если Ханна была просто неприятна, то этот человек опасен и недобр. Интересно, почему пистолет? Он уже знает, что ему ее не остановить голыми руками? И почему он игнорирует Ведьмака? Но он ведет себя так, словно тут одна Айва. Он понимает, что сейчас ему главное — договориться с ней? Ого. Тем временем Айва улыбается: — И как же ты это сделаешь? — Она исчезает прямо у него на глазах и ее голос раздается уже снаружи: — Чааааао, человечки. Мельник чертыхается и выбегает из мельницы. Ханна выбегает за ним: — Не надо, Сьённи, пожалуйста! Время как будто ускоряется. Двое наемников пытаются не дать пройти Геральту. Ведьмак замахивается, и Лютик, пока эти трое заняты друг другом, проскальзывает наружу, чтобы увидеть, как мельник целится в бегущую лису, а Ханна, кричит на него «не смей, не смей». Она дергает его за рукав, он откидывает её, она снова хватает его за руку, пуля попадает в стену мельницы, она толкает его еще раз, и он, не успев восстановить равновесие, падает. Стук лысеющей головы о камень — видимо, осколок стены, они тут повсюду, и тела о землю звучат очень глухо, но когда он оказывается на земле, из виска течет кровь. Лютик смотрит, как она опускается рядом с ним и вначале растеряно спрашивает, а потом кричит «Сьённи, Сьённи, очнись». Она проверяет пульс и ее крик, превращающийся в рыдания, слышно на все поле. Лисица вдали останавливается. Лютик видит, как она замирает, оглядываясь, а потом перекувыркивается через голову, и на ее месте появляется девочка. Девочка медленно идет в их сторону. Летний зной делает воздух словно плотным. Визжащие рыдания Ханны «Я не хотела. Я не хотела. Я не хотела» звучат душераздирающе. Хочется зажать уши руками, думает Лютик. Девочка в голубом платьице с серьезными глазами подходит и деловито трогает шею. — Он мёртв, — говорит она Ханне, — а ты сделала единственно правильный выбор. Ты останешься жива. Рыдания становятся горестными, — не знаю, как можно уловить что-то в рыданиях, думает Лютик, но эти интонации ни с чем не спутаешь. Ханна утыкается лицом в его тело, неприятное толстое потное тело в темно-коричневом жилете, и обхватывает его руками. Лютик оборачивается на шум позади него, и провожает взглядом охранников — у одного в крови голова, второй держится за руку, висящую плетью. Они не глядя ни на кого садятся в машину и уезжают, стартуя на высокой скорости. — Я сделаю тебе подарок, — продолжает Айва после того, как звук двигателя вдали затихает, — никто в этой деревне не вспомнит меня, кроме вас троих, — она кивает головой на Лютика и вышедшего Геральта, который невозмутимо вытирает меч, — Тебе не нужно будет объяснять никому, куда делась твоя дочка. Ханна поднимает мокрое от слез лицо с потекшей тушью и слипшимися ресницами, раскачивается и смотрит на Айву: — Уходи. Уходи в свой лес. Себе на беду мы спасли тебя. — Нет, — говорит Айва, — спасли вы меня правильно. Себе на беду вы решили использовать меня, не спрашивая моего согласия. Но сейчас ты сделала единственно правильный выбор. Ты освободила себя. И от меня. И от него. Но тебе больше не стоит заходить в этот лес…пока ты хочешь жить. Она поворачивается к Геральту: — Спасибо за помощь, Волк. Добро вернется. Позови, если буду нужна. Она делает сальто и приземляется на ноги уже лисицей. Лютик смотрит, как лисица деловито бежит, прокладывая себе путь среди цветущих трав, и думает, что так выглядит свобода. Геральт садится на корточки возле Ханны. Тропинка протоптана, но вокруг травы по пояс и стрекотание кузнечиков на фоне такое громкое, словно они задались идеей создать симфоническое сопровождение этой сцены целым оркестром. — Ммммм… — Геральт поднимает брови и вздыхает, как будто собираясь с духом, прежде, чем сказать, — мне жаль, что так случилось. Глаза только затихшей женщины снова наполняются слезами. Нижняя губа дрожит. Тушь проложила дорожки по щекам. Лютику хочется отвернуться — неприлично смотреть на даму в таком виде. — Вы приехали сюда с мужем полюбоваться цветами. Он захотел посмотреть на лисицу, споткнулся и упал. Вам нужно срочно вызывать Лекарску Помощь. — Что? — растерянно переспрашивает Ханна. — Я говорю, — терпеливо, но твердо повторяет Геральт, — что ваш муж отпустил охранников на сегодня, вы были здесь вдвоем, и он упал. Вам нужно вызывать Быстру Лекарску Помощь. Попросите их приехать быстрее, скажите, что он не дышит. — Но… — Нас здесь не было. Вы были вдвоем. Это будет сложно, но вам нужно повторить то, что я сказал, быстрой лекарской помощи и полиции, и у вас все будет в порядке. Ханна шмыгает носом и в ее лице появляется собранность и какое-то достоинство: — Я поняла вас. Я сделаю все правильно. Она достает телефон и набирает номер, начиная всхлипывать на ходу: — Пожалуйста, помогите, мой муж не дышит. Он ударился головой о камень, пожалуйста, помогите ему! — истерика в ее голосе с каждым словом набирает обороты, — что? Где мы? На старой мельнице, на руинах. Вы приедете? Спасибо, пожалуйста, скорее, я так жду вас, спасите его! Она кладет трубку и успокаивается на глазах. На Геральта она не смотрит. Ведьмак встает и идет к своему байку. Щебень шуршит под его ногами. — Лютик! — А? Что? — бард отмирает от окрика и бросается догонять ведьмака. Он не знает, что сказать Ханне. Возможно, что сейчас ничего лучше и не говорить. Он бросает на нее последний взгляд. Она сидит в своем красивом костюме цвета маренго прямо на земле, на ее коленях лежит толстый мертвый муж. Гордо задранный подбородок, задумчивый взгляд, потеки туши по мокрым щекам, растрепанные волосы. Она провожает их безразличным взглядом, а Лютик отворачивается только тогда, когда взревевший байк уже выворачивает на дорогу. Минут через пять он понимает, что они едут в другую сторону. Но задавать вопрос не решается. Впрочем, через еще десять до него доходит — они едут в объезд. Разумно. Они заезжают в Верхне-Уткино с другой стороны. В доме непривычно тихо после нескольких дней с Йеннифер и Цири. Геральт проходит на кухню и ставит чайник. — Что мы будем делать? — растерянно спрашивает Лютик. На часах всего четыре часа дня, а ему кажется, что с утра прошла целая вечность. — Мы? Ничего. Для нас эта история закончена. Мне осталось только добить нескольких гулей на кладбище. — Нет, ты все-таки невероятно бесчувственный чурбан, — Лютик достает из холодильника помидоры, рукколу, мармелад и мёд, — у этой женщины вся жизнь перевернулась. Геральт нарезает бекон для бутерброда с самым спокойным и невозмутимым видом: — Видишь ли, смерть одного идиота, который и был, собственно, виновен — это лучшее и самое легкое разрешение этой ситуации из всех возможных. Этой женщине очень и очень повезло. Поиграть с кицуне в дочки-матери можно. Но никогда не стоит ее злить. Она жива, так что у нее всё просто прекрасно. Кстати, не удивлюсь, если за ее везением стоит Айва — все-таки вероятность именно такого исхода была Очень мала. Кицуне умеют шаманить с вероятностями. Так что если бы она хотела, чтобы ее приемная мать освободилась от своего мужа и осталась живой и свободной…то примерно так бы все и выглядело. Ведьмак вгрызается в лепешку с беконом, помидорами и соусом и на его лице нет ни грамма переживаний. Лютика, который знает эту историю с двух сторон, пробирает: это что же, получается, что у Айвы, не смотря на всё, что произошло, остались хорошие чувства к своей приёмной матери? Это как-то…поражает его. И само по себе как факт, и сама идея, что так и есть, а Ханна об этом никогда не узнает. Что ж. У Лютика тоже зверский голод. Так что он делает себе лепешку с овощами, мясом и козьим сыром и заваривает чай. А уже после обеда уходит к себе, перебирать струны. Ему явно нужно успокоиться и излить душу. Ничего не поможет лучше, чем лютня. Идти ему сегодня никуда не хочется. Лютня всегда его успокаивает. Его любимая любовница, нежная девочка, которая всегда ему рада. Он начинает с перебора струн, но в какой-то момент его захватывает мелодия, которая грезится ему в последовательности нот, а там и слова сами начинаются складываться в строчки. Тоскливые слова про семью, которая убивает желание жить и отравляет собой всю округу. Поэт погружается в нее настолько, что очухивается уже когда стемнело, но он довольнее некуда — сырого материала на пол-альбома, можно считать, набралось. Да, все надо будет доводить до ума, но он уже сейчас видит, что это нечто новое и просто огонь — после первой песни была мистическая баллада про чародейку, и еще одна — про маленькую девочку, что может убить, а может одарить сполна, и песня про чудовищ и волшебных существ, что бродят среди людей. Лютик точно знает, какую песню он хочет написать еще — про мужчину, один вид которого заставляет подкашиваться коленки, про людей, которых встречаешь может быть раз в жизни, если повезет, про красоту тела воина в лепестках и прозрачной воде. Но, кажется, эту песню он пока не готов выпустить наружу. Он не знает, почему, но ему достаточно того, что он чувствует — об этом он пока не может говорить. Выплеснув на бумагу и в струны все накипевшее, бард в какой-то момент чувствует себя опустошенным и сонным и откладывает лютню. Просыпается он, когда уже светает. Телефон показывает четыре утра. Черт, надо было раздеться перед сном. Самое время спуститься поесть. Он выходит из комнаты идет в темноте к лестнице. На лестнице он щелкает выключателем и вздрагивает, видя внизу, у входа, крупный силуэт, которого там не должно быть, не сразу понимая, что это Ведьмак. Весь в какой-то грязи и жиже, включая лицо, он сидит бледный, с закрытыми клазами, опираясь на стену. Кровь?! Это кровь?! — Геральт?! — Лютик сносится по лестнице вниз с невероятной для себя скоростью, падает перед Геральтом на колени и пытается нащупать пульс на шее. Кажется, у него трясутся руки. — Я в порядке, — хрипит ведьмак явно пересушенным горлом. Он только слегка приоткрывает глаза, словно и это ему дается сложно, но Лютик видит, что глаза у него снова залиты черным. — Ни хера себе в порядке, — он нервно ухмыляется, — Я что-то не привык пока к твоему «порядку». Ты ранен? — Не сильно, через пару дней заживет. — Господи, святые подштанники Милетэле, как же от тебя ВОНЯЕТ. Пойдем, давай помогу, — Лютик берет его за руку, чтобы закинуть ее себе на шею. — Я сам, — ну конечно, кто бы сомневался, ведьмак отказывается от помощи и, шатаясь, поднимается. Что же за сраная слизь, в которой он измазан. Он не будет об этом думать. — Тебе нужна ванна. — Завтра. — Какое завтра? Когда ты изгваздаешь ВСЁ в этом доме, будет поздно. Ванна, Геральт. Я помогу. Смотреть же больно, как он держится за стену и шатается. — Все в порядке, это просто отходняк от элексира, — Геральт как будто чувствует необходимость объяснить, и почти залпом выпивает принесенную кружку воды. Лютик иронично кивает головой, даже уже не комментируя очередное "все в порядке". Просто перекидывает его руку себе через плечо, давая на себя опереться. И о чудо, этот волк-одиночка не отпихивает его. Воняет, конечно, невыносимо. Блевать хочется. Так они постепенно доходят до комнаты. Лютик включает и настраивает теплую воду, пока Геральт пытается раздеться. — Тщщщщ-щ-щ-щ-щ-щ, что ты делаешь, осторожно, — рана на плече уже не кровоточит, но ему очевидно больно поднимать руку. Лютик помогает снять кофту, а когда Геральта заносит при попытке наклониться, чтобы снять штаны, помогает ему стянуть их. Перед глазами мелькают венки на выступающей тазовой кости, плоский живот, ровный и красивый член, мускулы ног, Господи, за что ему это? Смотреть на все это великолепие впопыхах в попытке снять вонючую, грязную штанинину с человека, который еле держится на ногах. Лицо голого извазюканного Геральта, когда он поднимается, выражает полнейшее смирение перед нелепостью происходящего. Дескать, он тут не при чем. Он же говорил, что всё нормально. — Залезай, — Лютик неумолим. Он помогает ему залезть и включает душ — первым делом волосы. Слизь, грязь, кровь, листья, труп бурундука…а нет, показалось, просто ошметки чего-то, что он НЕ ХОЧЕТ идентифицировать и что Геральт с абсолютным безразличием кидает через всю комнату в мусорное ведро. Минут через пятнадцать поливания душем, намыливания благоухающим гелем для душа («сладкая грудь, слаще, чем сиськи Милетэле, прости, Благословенная, но я знаю, чьи сиськи мне теперь будут являться во снах, но все это секунды, секунды блаженства в невероятной вони» — он почти скулит про себя от восторга и разочарования быстротечностью и неподходящестью обстановки) — и вот Лютика постепенно начинает отпускать, а ведьмак уже почти пришел в себя. Кожа нормального цвета, белки глаз, порозовевшее тело и комната, наполненная запахом травяных свечей, которые Лютик зажег, пока это нечто отмокало в ванной. — Лютик, я сам в состоянии вылезти из ванной. — Я знаю, ну и что. Стой ровно. Не поднимай руку….стой, всю постель намочишь, волосы надо вытереть (как быстро у него прорезался командирский голос, а что, десять лет работы с первокурсниками кого угодно научат) Лютик помогает ему надеть банный халат (за что ему это, вот за что? Даже шрамы на этом теле кажутся ему идеальными) и вытирает волосы полотенцем. Геральт, кажется, уже смирился с его суетой вокруг него. Ещё три минуты, и ведьмак уже лежит и кажется, чувствует себя вполне по-человечески. Он же уже видел, как работают эти его элексиры. Он знает, что все в порядке. Но уходить все равно не хочется. — Принести еды? — Нет. Выключи свет. Слишком ярко. — Да, конечно, — ведьмак говорит что-то о своих желаниях и позволяет ему позаботиться о них, ура! Лютик несется выключать свет, выключает, оставляя в комнате рассветный полумрак, а потом только понимает, что сейчас ему, видимо, нужно уйти, чтобы дать Геральту поспать. Но он медлит. Совсем не хочется уходить. Пауза в темноте затягивается. — Иди сюда. Что? Сердце глупой птицей бьется в груди. Но даже еще не веря, не понимая, что происходит, он просто подходит и садится рядом. Потом, подождав еще пару секунд, и не услышав никаких объяснений, ложится. Он не знает, почему и что это, но пусть это продолжается. Укладывает голову на плечо, а руку осторожно на пояс. Геральт приобнимает его здоровой рукой: — Спасибо. Лютик выдерживает без движения несколько минут. А потом проводит рукой по махровому халату, под которым столь привлекающее его тело. Геральт не реагирует. Тогда он проводит рукой по бедру, по животу - через мягкую ткань не то, чтобы он хорошо чувствовал, но даже это заставляет биться его сердце в два раза быстрее. Геральт не знает, почему он позволяет все это. Все это совершенно не похоже на то, как это происходило обычно с женщинами. Но почему-то он принял заботу Лютика, когда бард спустился вниз, хотя все с ним было в порядке — обычная рана, обычный отходняк, привычная боль после заживляющего элексира. Просто пару часов в прихожей, пока не соберутся силы. Может быть от неожиданности. Очень давно, а может быть никто и никогда не заморачивался на помощь ему в ТАКОМ объеме. А потом, когда у Лютика был такой несчастный вид, он сказал: «Иди сюда». Ему бы в голову не пришло сказать это мужчине. Но бард — как будто что-то выходящее за пределы всего, что он может представить. Ему бы в голову не пришло, что мужчина может мыть его, как младенца, намыливая гелем, помогать ему надеть халат. Это же смешно. Но ему не было смешно. Было странно. Иногда женщины делали похожие вещи. Но они делали это как-то иначе что ли? А может быть так же, но сам Лютик был каким-то другим? Он не знает. Почему-то не хотелось видеть его таким растерянным. «Иди сюда». Он знал, что Лютик этого хочет. Не то, чтобы он хотел этого прямо сейчас. Но прямо сейчас он хотел, чтобы Лютику было хорошо. Хотелось отблагодарить как-то. Не то, чтобы он думал об этом, нет. Просто сказал автоматически. Как сказал бы Экселю или Ламберту в холодной ночи, когда понятно, что лежать рядом теплее, чем поодиночке, или после того, как они выбрались из какой-то очередной задницы, и понятно, что эти двое балбесы, но родные же. И вот Лютик прижимается к нему всем телом, утыкаясь носом куда-то в шею. Но он уже знает, что это отличается. Это даже не их братское каер-морхеновское лежать вполвалку вчетвером на одной кровати, что и в юности случалось с ним довольно редко. То, что происходит сейчас — что-то другое. Он чувствует сердцебиение Лютика, его тело как натянутая струна, так что когда он ощущает его стояк своим бедром, и слышит учащенное дыхание, и его пальцы скользят по прессу вниз, и еще ниже, — это его не удивляет. Но он все еще не понимает, как к этому относится. Его завораживает то, как Лютик льнет к нему, сколько нежности в том, как он трется об него головой — сначала словно случайно, потом еще раз, словно не веря сам себе, а потом словно кот, который наслаждается каждым мгновением, начинает тереться всем телом, как будто происходит что-то магическое в этой тишине, как будто какой-то невероятно медленный танец. И когда рука барда очень осторожно пробирается под халат и прикасается к его коже - это словно часть этого завораживающего процесса вместе с его теплым дыханием, запахом и прижимающимся к нему телом. Геральт настолько не понимает свою реакцию, что медлит, не останавливая теплые мягкие руки барда, прислушиваясь к своим ощущениям. А потом позволяет происходить тому, что происходит, даже когда Лютик закидывает на него ногу, и ритмично и поначалу еле заметно, а потом все более смело, не встретив сопротивления, трется об его бедро членом - Геральт чувствует, как крепнет его член, через ткань. Дыхание барда становится немного рваным, и в конце концов он прикасается к нему губами, вначале как будто робко, но уже через полминуты проходится по его коже влажным кончиком языка и чуть не всхлипывает — и ведьмак не может не признать, что начинает возбуждаться от столь неприкрытого желания барда. Лютик снимает с себя футболку, а потом и стягивает штаны — вначале не полностью, осторожно, высвобождает член, а потом, через некоторое время, когда стянутые до середины бедра штаны мешают двигаться — снимает их полностью. Геральт не выдерживает и прижимает его к себе здоровой рукой, сжимая в ладони его задницу и его возбуждает, когда он понимает, что его пальцы натыкаются на пальцы Лютика в ложбинке между ягодиц. Он дотягивается до тумбочки, и протягивает барду бутылек, коротко комментируя: — Масло. По его бедру размазывается эякулят, Лютик щедро зачерпывает масло и вот уже трахает себя пальцами и продолжает дрочить ему. Это все еще странные ощущения, но ему определенно нравится и прошивает удовольствием, когда Лютик касается губами соска, продолжает целовать, практически вылизывать его тело, спускаясь вниз. Ему приходится раздвинуть ноги, чтобы он разместился между ними. Уже достаточно рассвело, чтобы он видел, как Лютик ничуть не стесняясь облизывает его член, и как его влажные губы смыкаются вокруг него, он ласкает его яички рукой и берет его достаточно глубоко, и позволяет ему скользить за щеку, и кончиком языка обводит вокруг головки и начинает ритмично двигать рукой и головой одновременно, практически причмокивая от удовольствия, полностью сосредоточившись на своем занятии — в общем где-то тут Геральт теряет нить происходящего, потому что в глазах начинает темнеть от удовольствия. Он кладет ему руку на голову и гладит по щеке и по волосам, за ухом, и получает удовольствие просто от соприкосновения подушечек пальцев с кожей, и даже не понимает в какой момент Лютик начинает ласкать не только яички, но и дорожку под ними, и его масляные пальцы касаются ануса. Это непривычные ощущения, но он слишком погружен в ощущения члена в его рту, это отличный минет с нужным ритмом и глубиной, так что он просто позволяет ему делать все, что он хочет. Это даже немного возбуждает — то, что бард позволяет себе делать такое с ним. Это очень новый опыт. Лютик размазывает масло по нему, не переставая сосать — но теперь он ласкает его анус по кругу, слегка нажимая пальцем, и Геральт вдруг понимает, что это очень чувствительное место, которое отзывается на прикосновения. Он кончает в тот момент, когда Лютик очередной раз берет поглубже, почти пропуская член в горло, и чувствуя, как мышцы ануса сжимаются вокруг пальца. Лютик выпускает член изо рта, встает на колени рядом и смотрит как сперма небольшим фонтаном выстреливает порциями. Геральт завороженно смотрит, как бард одновременно яростно надрачивает себе член и самозабвенно трахает себя пальцами, не отрывая взгляда от его члена. Лютик поверхностно дышит, стонет, прикусив губу, облизывается, и видеть его полную отдачу этому процессу и неприкрытую сладострастность, с которой он наслаждается своим телом в полумраке светающего неба так возбуждающе, что у него почти начинает вставать второй раз, но тут бард кончает ему на живот с громкими стонами и падает рядом, чтобы отдышаться. — Это было охуенно, — говорит он своим обычным голосом через несколько минут, — так, подожди, это надо вытереть. Геральт не знает, что добавить к этому, поэтому молчит. Лютик вытирает свою сперму с живота ведьмака и чувствует себя сытым и довольным, укладываясь на плечо Ведьмаку. Геральт постепенно чувствует, что засыпает — ну как бы не удивительно после битвы с гулями и боевого элексира, удивительно, что его в этом состоянии хватило на то, чтобы у него встал. Сквозь сон он поглаживает рукой потное бедро Лютика, и думает, что ему нравится его запах. Тело чувствует себя таким расслабленным и довольным, как уже давно не…где-то тут он и отрубается. Лютик лежит на его плече, закинув на него ногу, слушая его дыхание и думает о том, что история Айвы закончилась. И вроде бы он получил то, что хотел — невероятный опыт, новое вдохновение и песни…всё, что он планировал, когда увязывался за Ведьмаком. И даже то, на что он не рассчитывал — возможность чувствовать его тело своими ладонями, чувствовать, как он реагирует на малейшие движений его губ и языка, его член во рту, слышать его участившееся дыхание перед оргазмом. Он ужасно не хочет, чтобы это закончилось здесь и уже сейчас. Лютик чувствует лёгкую тревогу при мысли, что Геральт решит поехать дальше один, без него. И решает об этом пока не думать. Если что, он что-нибудь придумает. Уже перед тем, как провалиться в сон, его вдруг осеняет: это что же, он сейчас чувствует то, что обычно чувствовали девушки в кровати с ним? Он никогда не понимал это их странное, чрезмерное желание остаться рядом. Да, было здорово, они все были невероятно прекрасны, но ему никогда не хотелось продлить это дольше чем несколько дней. И вот он здесь. Кажется, он впервые в жизни чувствует привязанность. Это так странно.