Ведьмак, бард, кицунэ и другие

Когда Лютик проснулся, обнаружил, что он в постели один, и зевая, добрался до гостиной, оба они вели себя так, словно ничего не случилось. Бард, разумеется, полюбовался его задницей в домашних штанах, пока спускался вниз по лестнице, чувствуя запах поджаривающегося на сковородке бекона. Но когда Геральт обернулся, Лютик не питал никаких иллюзий, что их разговор будет чем-то отличаться от предыдущих. Не то, чтобы он мечтал о том, чтобы Ведьмак устроил ему романтический завтрак, тем не менее, какое-то смутное чувство разочарования где-то в самой глубине души — наверное, он должен признаться хотя бы себе, что было. Но он хорошо чувствовал, когда стоит сделать шаг назад, так что когда он забрался с ногами на стул и заговорил, его голос звучал так, словно этой ночью между ними ничего не произошло, и сейчас самое обыденное утро на свете: — Ну что, какие у нас планы? Куда двигаем? Геральт поставил сковородку на стол и вручил ему вилку. От пышного омлета, щедро посыпанного зеленью, в котором можно было разглядеть кусочки томата и перца, пахло просто одуряюще прекрасно для голодного поэта. Он прямо почувствовал, как во рту скапливается слюна. — Меня ждут в Третогоре. Что-то в Оперном Театре. Думаю, что дело буквально на пару дней. Ну и еще к паре знакомых заглянуть надо. — Ммм, — чуть не урча и с полным ртом, простонал Лютик, — твоя еда с утра — это божественно. Оперный Театр — тот еще рассадник нечисти, честное слово. Прима-балерина как-то меня чуть не прибила чайником. А за что? Я просто сказал, что её подруга прекрасно танцует. Да, я с ней спал, и что? Я поэт в конце концов, я не могу устоять перед красотой, на меня нельзя обижаться за такие вещи. Она была не-ве-ро-ят-ной. Хотя балерина. А они вечно себя голодом морят. Я, кстати, давно не был в Третогоре. А там как раз планировался творческий вечер, я в хисторис видел, надо глянуть, напроситься. Тыщщу лет не слушал Мундиэльчика. А Мундиэльчик, хоть и та еще скотина, один из лучших поэтов современности, я не могу пропустить это зрелище! Он полез в телефон, и ушел с головой в переписку, отвлёкшись только на вопрос: — А когда мы там будем? — Да к вечеру уже, — Геральт методично пережёвывал омлет с совершенно индифферентным видом и бард про себя выдохнул с облегчением — его не прогоняют. И они действительно к вечеру были в столице. «Обожаю свою жизнь», подумал Лютик, обнимая Ведьмака и глядя на проносящиеся мимо огни большого города, в котором он даже и не думал быть с утра. — Мистер Пфайнтур не предупреждал, что вас будет двое, — осмотрел их с ног до головы сквозь очки пожилой клерк. Лютик представил, как они выглядят со стороны: байкер в черной коже со шрамом на лице и белыми волосами до задницы, и одетый по последней моде хипстер с самым ухоженным видом (впрочем, он был уверен, что клерк не в состоянии оценить его брошь с розой на джемпере от Лаукарди) А вот лютню за его спиной он не мог не заметить. Как и меч за спиной Геральта. Да, та еще парочка постояльцев. — Вам двухместный номер или два одноместных? — ах вот оно что, прикидывает, педики они или нет. — Давай один, — моментально вмешался Лютик, — с двумя кроватями, добавил он быстро, встречая взгляд Геральта. — Не хочу тебя стеснять в деньгах, но у меня у самого, честно говоря, сейчас…он состроил несколько утомленное лицо, которое означало «финансы — это не то, о чем должны думать прекрасные поэты» — Так что давай сэкономим. И…знаешь, мне все равно спокойнее, когда я могу видеть, что ты в порядке, — сказал он, понизив голос, — иногда и я ведь могу оказаться полезен, м? Если надо там элексир какой или еще чем помочь. Геральт сделал неопределенное движение головой, что, Лютик надеялся, должно было означать согласие. — Один номер с двумя кроватями, — медленно произнес клерк, уже вбивая в базу данные их паспортов, — пройдемте. Номер был неплохой. Имелась и тумбочка у кроватей, покрытых клетчатыми покрывалами, и даже стол с чайником и чашками. Лютик пристроил лютню в шкаф и немедленно завалился на кровать, пожаловавшись на уставшую и вспотевшую от поездки задницу, и принялся что-то строчить в телефоне с довольным лицом. Геральт пошёл в душ — никто не придумал пока ничего лучше душа после многочасовой поездки. Золотой век отеля явно остался уже в прошлом, мебель была довольно старой, но напор воды был отличный, уже хорошо. Ванная здесь была отдельно. Он стоял под тугими струями воды, намыливая тело гостиничным мылом, и думал о том, что Лютик — он и есть лютик. Мелкий цветок, чьи семена проникают в малейшую щель, и прорастают там, где ты их не ждёшь, а раз — и ты незаметно для себя сдаешь свои позиции. Он терпеть не мог жить с кем-то в одном номере, но так легко повёлся на историю про экономию. И всё же чутье ему подсказывало, что для Лютика это был не первый довод. Да и для него почему-то было спокойнее, когда поэт был рядом. Так что…он, конечно, согласился нехотя, но если бы он был искренен с самим собой — это не было для него проблемой. А если бы у него было достаточно внимательности и желания присмотреться, то где-то в глубине души он даже мог бы заметить что-то вроде облегчения от того, что Лютик так безапеляционно, а главное, без лишних вопросов, взял эту инициативу на себя, и ему осталось только молча согласиться. *** — Ах, маэстро Лютик, какая неожиданность, как же я рад вас видеть! Это что, джемпер от Лаукарди? Восхитиииительно! А какая роза! Vanimle sila tiri! — директор Театра, старая лысая кошелка, рассыпался в комплиментах, но Лютик прекрасно знал цену его словам и отлично помнил его ответ пять лет назад журналисту на тему концертов менестрелей в его театре. Снисходительное «ну вы же понимаете, что есть Искусство с Большой Буквы, а есть паяцы на угоду низших интересов вульгарной публики». Такие вещи Лютик запоминал надоооолго. Ну что ж. Это не отменяет того, что сорриться Пфайнтуру с Лютиком было не выгодно. Слишком много общих знакомых, которые являются завсегдатаями, а то и спонсорами и мецентами его театра. Впрочем, и Лютику пока тоже было не с руки. Так что улыбаемся и машем, улыбаемся и машем. — Как поживает графиня Темеренская? — Милая Тисси? Прекрасно, прекрасно. Как обычно, цветёт! — промурчал Лютик. Он не видел «милую Тисси» уже полтора года с того момента, как эта фурия запустила в него горшком с геранью, но его собеседнику знать об этом не обязательно, верно? Геральту-то хорошо, он скользил своим равнодушным взглядом по стенам сего Храма Искусства, и даже не думал как-то включаться в беседу. Интересно, что он там видит? Лютик был уверен, что цепкий взгляд Ведьмака видит там что-то совсем иное, чем он. Что-то, кроме кремовых, прямо скажем, уже несколько потрепанных стен, атласных портьер цвета пыльной розы, уложенных в красивые пышные складки, псевдо-золотых светильников с завитушками в стиле рококо, претендующих на роскошь, и парадных портретов звезд театра в своих самых ярких образах. Вот Элайна де Лоше с наивными глазами самого светлого существа в мире. Легендерная прима-балерина из Туссента, которая славилась своей грацией и мастерством перевоплощения. Ее выступление в «Танцах Эльфа» было так убедительно, что зрители клялись, что видели, как она превращается в светлячка прямо на сцене. Лютик же видел, как она в гримерке превращается из высокомерной ледышки в страстную и бесстыдную чертовку. Ему понравилось. Ей тоже. Расстались довольными. Он даже был бы не прочь повторить при случае. Вот мрачный и пылкий взгляд Готтфрида Грубервальди, одного из старейших актеров театра. Его исполнение Высшего Вампира Де Крайтера считалось эталонным, а игра держала в напряжении и приковывала все взгляды. Странный был чувак, молчаливый и не очень умеющий говорить, Лютик пересекался с ним пару раз и не нашел общего языка. Кажется, он ни с кем не находил общего языка. Но играл гениально. Людвига Крайка, «оксенфуртская актриса, известная своей мощной энергетикой и экспрессивной игрой, прославилась главной ролью «Виолетте и Белом Бедламе». Людвига носит репутацию «музы бунтарей» за постоянные роли героинь, бросающих вызов обществу» — гласила табличка. Лютик как никто другой знал, что эта репутация связана не только с ее ролями, но и с её характером. Ходили слухи, что как-то она довела до слез самого Маркварда ван Дерне. Бесконечные скандалы на репетициях и множество врагов в среде коллег. Что, впрочем, не было чем-то редким в творческом мире. Он видел её вторую сторону — нежную малышку, нуждающуюся в том, чтобы её приласкали, потому что он знал её еще с Оксенфурта, когда ее гнобили в театральном училище, а он утешал ее на чердаке с бутылкой дешевого портвейна. Хорошо утешал, качественно, до множественных оргазмов. А еще он знал, как быстро она переходит из состояния «несчастный котеночек» в «яростная стерва». Драться она предпочитала ногтями и острыми заколками. След от одной из них до сих пор можно было увидеть, если приглядеться, хотя много воды с той поры утекло. Они уже не раз вспомнили вместе этот эпизод как забавную байку для окружающих за уже далеко не дешевым вином на балах Третогора. Но утешать её теперь ему не было позволено. Ну так што ж? Разве вокруг нет других прекрасных дам? Лютик всегда уважал право женщины на отказ. Он жил в Третогоре наездами, но это всегда были сезоны, полные самых сумасшедших историй и искусства. Аристократия стремилась к богеме, богема к аристократии, их страсть была взаимной и полной интриг и приключений. Ах, ностальжи. Лютик знал здесь многих. И на стороне тех, кто создавал это искусство, и на стороне тех, кто его потреблял — столичной аристократии, которая конечно, несмотря на кино, почитала театр как искусство для элиты. Знал, участвовал в интригах, сплетнях и скандалах, попадал в истории, которые обсуждались и муссировались еще годами до малейшей детали и создавал их сам. Единственное, что ему так и не удалось выступить на этой сцене. Кто знает, может быть когда-нибудь. Он всегда готов дать людям второй шанс. Пустынный театр, безусловно, обладал своей магией. Их шаги вызывали эхо в безлюдных пространствах. Со стен на них взирали портреты, а по пути стояли скульптуры, изображающие то муз, то кукол, то режиссеров, то какие-то образы из спектаклей. Ему все время казалось, что они наблюдают за ними. Арочные высокие окна делали это пространство как будто еще больше, а свисающие с потолка бумажные звезды странным образом создавали впечатление какой-то отдельной вселенной. — Это началось в начале лета или раньше? — Да, в начале лета…или погодите, нет, раньше. Где-то в начале мая, господин Геральт. В июне основной состав актеров уходит в отпуск, в мае был еще сезон, репетиции. Актеры, конечно, уже устали, маэстро Лютик знает, что это такое, — они понимающе переглянулись с бардом. — Но я точно помню, что всё это началось еще в сезоне. Мадам де Лоше вдруг завизжала, и я подумал, что это очередной раз вернулись крысы — все-таки здание старое, — Пфайнтур закатил глаза и покачал головой, давая понять, что он думает о том, что Храму Искусства приходится ютиться и иметь дело с такими бытовыми вопросами. — Но когда я пришел в гримёрку, на ней просто лица не было от ужаса! Она рассказала, что видела, как предметы с её визажного столика упали сами по себе. Прибежавшие актёры, как и я, мы про себя было подумали, что возможно, она сама скинула их в гневе, и что-то надумывает, но её ужас был неподдельным! Лютик не смог сдержать ухмылки. — Ничего смешного, Маэстро, — возмутился Пфайнтур, — уж мы-то можем отличить истинные эмоции от тех, которые играем! Геральт приподнял бровь. — Это всегда были только движения предметов? Было ли что-то еще? Голоса? Какие-то странные явления? — С той поры подобное происходило всё чаще, практически все актеры наблюдали странные явления, но у нас совершенно не было времени разбираться с этим — конец сезона все-таки. Маэстро Лютик понимает, о чем я говорю. А потом сезон закончился, и мне показалось, что всё улеглось. Но это была только передышка, связанная с тем, что в театре почти никого не было. Только я и еще пара работниц по хозяйству да старый Клоди. Но вот что странно: в моем кабинете никогда не происходило ничего подобного. В какой-то момент я даже подумал, что актерский состав меня разыгрывает. Творческие люди, что с них взять — маэстро Лютик понимает, о чем я говорю, — он вздохнул. — Но рабочие, которые были не в курсе ситуации, и которые прибыли для ремонта, также начали видеть подобные вещи. Я перехожу, перехожу к ответу. Голосов не было. Но в последнее время всё стало хуже — однажды упала балка, месяц назад рабочие были заперты в складе, хотя их никто не запирал, а пару недель назад сама по себе загорелась штора. Все это можно было бы списать на действия живых людей или случайности — но никто не признается, а рядом со шторой вообще никого не было. — А кто такой старый Клоди? — Да просто один из старых актеров, который живет при театре. В какой-то момент у него стала сдавать память, так что играть на сцене он уже не может. Но идти ему некуда, так что он остался у нас, работает сторожем, и делает всякую работу, которую работницам делать несподручно. Что-то перетащить, починить. — Мы можем сейчас поговорить с ним? — Конечно. Давайте спустимся в цокольный этаж, он обычно там. — Были какие-то смерти в театре? — Смерти? В театре? Ммм…за последнее время нет. Несколько лет назад Готтфрид Грубервальди, гениальнейший был актёр, погиб, когда его придавило декорацией на генеральной репетиции. Эта история тогда взбудоражила всех нас. Но полиция ничего не нашла. Несчастный случай, совершенно нелепейшая случайность. Сама по себе декорация была тяжелой, конечно, но может быть он остался бы жив, если бы в этой стене не торчал фонарь. И вот этим фонарем его и приложило по голове до смерти, когда злосчастная декорация упала. Но это было…дайте посчитать…да, три года назад. Голос Пфайнтура стал звучать как будто немного глуше, когда они перешли из просторных мраморных фойе в боковые коридоры закулисья, ведущие вниз. Стены здесь были местами обупившимися, электричество — скудным, а местами они проходили мимо тележек с тряпками и порошками, свернутых штабелями проводов и стоек с костюмами, скрытых под полиэтиленом. — Клоди? Клодиии! — мужчина оглядывал подвальное помещение, которое служило, судя по всему и мастерской и жилищем одновременно. Пространство было большим и высоким, но захламленным и неустроенным. Свет проникал сквозь пыльные окна, но, как всегда в цокольном этаже, недостаточно. Можно было увидеть мольберты, банки с красками, скинутые в кучу старые костюмы, на стене, Мелитэле знает как, держались шторы и местами косо повешанные картины. Где-то сбоку стоял верстак, а вдалеке можно было увидеть обшарпанный диван, заваленный тряпьем и стол, заставленный посудой. Рядом с ним же на тумбочке стоял замызганный чайник и конфорка с кастрюлей. Лютик не сразу заметил, как куча тряпья зашевелилась. Он вздрогнул, когда она начала подниматься: — Уф, святая Милетэле, напугался. — Мистер Пфайнтур? А я тут вздремнул после обеда. Кто это с вами? — старик прищурился, оглаживая растрепанную бороду и надевая старенькие очки. — Мистер Геральт из Ривии и Маэстро Лютик. Господин Геральт хочет задать вам несколько вопросов по поводу проишествий. — А, вы наконец-то занялись этим. А я давно говорил, пора прищучить это наглое приведение. — А это приведение? — Конечно, господин Геральт, а кто же еще. — Может быть, у вас есть догадки, чей это дух? — Конечно, господин Геральт, тут и гадать не надо. Это чёрт Грубервальди. Как умер, так и театру покою не дает. — Клоди! — А что Клоди? Он мне приснился на нынешний Бельтайн, говорит, Клоди, мы с тобой дел навершим в этом богиней забытом городишке. А я говорю «Чур меня, защити богинюшка от такой срамоты на старости лет». — Он снился вам один раз? — Нет, конечно.У меня ж бессоница старческая, поди ж её ити, но только засну, как этот засранец снится, всё бубнит про возрождение величия, да еще какую-то хренотень. — И вы никому об этом не говорили? — Как не говорил. Говорил. Сходил в Храм Милетэле, да попросил травы да свечей, штоб всякие поганцы до меня не докапывались. — И помогло? — А как же. — А по поводу проишествий вы в Храм обращались? — А то конешно жи. Но они сказали, что с этим они уже не смогут помочь, звать ведьмаков только и осталось. — Мистер Пфайнтур? — Ну так мы вас и вызвали, мистер Геральт. Я, конечно, вначале подумал, что это всё…ну…суеверия Клоди, уж не обессудьте. Но ситуация всё ухудшается, я уже не знаю, что и думать. Геральт вздохнул. Это был вздох, в котором Лютик мог бы расслышать и усталость, и «вот идиоты» и Лютик мог бы поклясться, что его молчание и не озвучивание этого факта вслух — это высшей степени врожденная деликатность и интеллигентность Ведьмака, в которой он бы вот ни в жисть его до этого не заподозрил бы. Но с каждым днем рядом с ним он, кажется, мог все лучше понимать, что стоит за каждым его жестом. Милетэле его знает, как это работало, но факт. Дверь позади них захлопнулась. Почти тут же с громким стуком захлопнулась и форточка. — Сквозняк какой у тебя тут, Клоди, — несколько напряженно проговорил мужчина. Геральт, оглядываясь, пошарился рукой где-то за пазухой и сунул что-то Лютику в руку: — Нарисуй круг вокруг дивана, не выходите из него. Несмотря на абсолютно спокойный и повседневный тон ведьмака, Лютика пробрало. Он дотолкал замершего и не понимающего пока ничего директора до дивана, игнорируя его «что происходит, куда вы меня тащите, прекратите меня трогать» и кинулся рисовать круг на пыльноватом полу, перебираясь на корточках и оглядываясь на Геральта. Вокруг уже что-то шумело и свистело, и по тому, что ведьмак уже выпил что-то из маленькой бутылочки, его залитым черным зрачкам и по вытащенному мечу, он уже понимал, что грядёт что-то не очень приятное. Но буквально горящий инфернальным зеленым светом скелет с заклееным глазом, с шумом выбравшийся из шкафа для реквизитов, был для него гхм…несколько неожиданным. В руках скелет держал пиратский кинжал, также горящий зеленым светом. На плече его сидел приклеенный пластиковый попугай. Было бы смешно, но его глаза горели красным цветом и выглядело это откровенно крипово. — Ты всегда был дураком, Монтео, — каркающий сиплый голос принадлежал Грубервальди, в этом бард был уверен — у него был абсолютный слух и память на голоса, а актёра он видел в нескольких спектаклях. Геральт атаковал — Грубервальди уклонился. Лютик понял, что дело плохо — скелет двигался с нереальной скоростью, какое-то время после его перемещения там, где он стоял до этого, еще оставался зеленый свет, не успевший переместиться вслед за своим хозяином. — Вы. Ничтожные человечешки, не ценившие моего таланта. Я всегда был одинок среди вас. — В смысле не ценившие таланта? — у Пфайнтура внезапно прорезался голос, — ты вообще-то был самым титулованным актером театра за десять лет! Готтфрид, о чем ты говоришь? — Да, самым титулованным! Но вы не дружили со мной! Актеры мне завидовали! Насмехались надо мной! — он взмахнул рукой и в них полетели предметы. — Защищайтесь! — крикнул Геральт, продолжая атаковать Грубервальди. Скелет довольно легко уходил от выпадов, но ведьмак не переставал нападать и, видимо, это всё-таки давало им какие-то шансы? Сложно было понять, насколько все серьезно. Но по-крайней мере скелет, кажется, не мог зайти в круг — на том спасибо. Лютик благословил бардачность этого подвала, схватив какую-то доску — то ли полку, то ли столешницу из реквизита и, скрючился, пытаясь уместиться за нею вместе с Клоди, который продолжал сидеть на диване. Пфайнтур схватил малиновый зонтик в горошек с кружевными краями из спектакля «Голос сирены» (Лютик точно помнил) и раскрыл его над собой, не переставая спорить с Грубервальди, стоя с самым независимым видом: — Но Готтфрид, конечно они тебе отчаянно завидовали — ты же гениально играл! — Они смеялись надо мной! — взвыл скелет. В них, не переставая летели тряпки, посуда, какие-то доски, ведра, банки с красками, тарелки с остатками еды, которая расплескивалась вокруг них. Лютик вздрагивал с каждым ударом чего-то тяжелого рядом: «Только не лютня, пожалуйста, только не лютня» Геральт очевидно пытался стоять так, чтобы успевать отбивать летящие в них «снаряды» мечом — и в половине случаев у него получалось. Если бы не он, град и шквал был бы в разы серьёзнее. Но все отбить было невозможным. И кажется он пытался снести башку скелету — или проткнуть его насквозь? Защита их от предметов была, очевидно, не первоочередной задачей на данный момент. Лютик не знал, можно ли что-то сделать с потусторонним существом с помощью обычного меча, но оставалось только довериться Геральту, который упорно продолжать нападать на горящий скелет, который уходил от ударов. А дыры от тех, которые в него всё-таки попадали, довольно быстро зарастали зелёным светом. Этот же инфернальный свет мельтешил в глазах, смешиваясь с кружащимися в воздухе предметами, мастерская погрузилась в хаос. В него прилетел пакет с молоком, тарелка с какой-то вчерашней едой, останки которой он не смог бы идентифицировать, пайетки взметнулись над диваном, добавляя нотку сюра и блеска в общую какофонию, парик съехал вниз по яркому зонтику и шлепнулся на пол… Лютик попытался сосредоточиться на разговоре сквозь шум летящих и падающих вещей, стук мечей и некстати звонящий чей-то телефон, который некому было выключить. — Ты всегда был странным, еще в театральном училище. Не все могли понять твою натуру. Но такова суть гениальности — оставаться одиноким. Скелет замер. Предметы, вихрем носящиеся в воздухе мастерской, перестали лететь в них, замерев в воздухе. Только зеленый огонь продолжать танцевать вокруг Грубервальди с тихим треском. — Такова суть гениальности — оставаться одиноким. Что бы я ни делал, не изменило бы моего проклятия одиночества. — Да, Готтфрид. Это цена твоего гения, — Пфайнтур говорил так назидательно и серьёзно, словно говорил с живым человеком, а не пластиковым реквизитом, оживленным потусторонним светом. — Цена моего гения, — повторил растерянно скелет. Они замерли — каждый на своем месте — кажется, совершенно спокойный Клоди, полный достоинства Пфайнтур под зонтиком, сжавшийся Лютик, побелевшими пальцами сжимающий столешницу, Ведьмак в боевой стойке с мечом, призрак Грубервальди, глядящий куда-то в пустоту. — Да, именно так. — У жизни своеобразное чувство юмора. Подарить мне мир — но все равно оставить жаждущим той единственной вещи, которая мне была недоступна, — эта реплика, произнесенная медленно и драматично, была полна горечи. — Ты был прекрасным актёром, Готтфрид, — голос Пфайнтура стал явно мягче, — мне так жаль, что всё так получилось. — Ты всегда был хорошим человеком, Монтео. Но жизнь...жизнь не оправдала моих надежд. Мне всегда казалось, что единственное, что мне нужно — это признание моей гениальности. Я не учёл только одного...одиночество — это проклятие. Вначале на пол упали все предметы. Потом глаза призрака медленно погасли. Скелет упал на пол горькой кучкой, сложившись в неестественную для человека конструкцию. Зеленый огонь постепенно испарился, исчез, оставив реквизит для детского спектакля про пиратов лежать нелепой горкой пластиковых деталей. Геральт вложил меч в ножны. Пфайнтур сложил зонтик с характерным звуком и аккуратно прислонил его к дивану среди горы валяющихся вещей. Лютик опустил доску, стряхивая с себя какие-то куски пластика, еды и тряпок. Посмотрел на Клоди — тот сидел со спокойной, почти блаженной улыбкой на лице. — Нет, ну какой же актер. Гениальный. Сейчас мало таких. Даже после смерти он не утратил красоты своей речи и тонкого понимания момента, — Пфайнтур с достоинством покачал головой. — Вы очень смелы, как по мне, — проворчал Лютик, — спорить со скелетом — это же надо додуматься. Как вам вообще в голову пришло? Мужчина пожал плечами: — Живые или мёртвые, внутри этого здания или вне, актёры этого театра — дети, за которых я отвечаю. А они именно дети. Сколько бы им не было лет, творческие люди остаются детьми. За двадцать лет привыкаешь к таким вещам. — Я не могу встать, — вдруг раздался словно надломившийся голос Клоди. — Что? Давайте, обопритесь на меня, — Лютик повернулся к старику, Пфайнтур подхватил его с другой стороны…и ничего. — Где-то больно? Ты чувствуешь ноги? — Это от стресса, — подал голос Геральт, — Есть вероятность, что пройдёт. У сидящего мужчины затряслась нижняя губа. Эмоции были понятны: перспективы старого актёра, не способного к работе и не имеющего родственников, были откровенно незавидными. Лютик осуждающе посмотрел на Геральта. — Ничего-ничего, Клоди, сейчас вызвоню Жана, он принесет коляску, помнишь, из спектакля про дракономорфа? Мы отвезем тебя в больницу, чтобы врач посмотрел. А может ты ещё и встанешь, пока доедем. Пфайнтур деловито набрал номер и после разговора с короткими распоряжениями повернулся к ведьмаку: — Мистер Геральт, благодарю вас за помощь. Если позволите, подождите, пожалуйста, наверху, мы организуем врачебную помощь для Клоди, я вернусь и выпишу вам чек за ваши услуги. Геральт кивнул: — Всего доброго, мистер Клоди, — он развернулся и вышел из мастерской. — Маэстро Лютик, может быть пока проведете экскурсию для господина Геральта? — С удовольствием. Я могу показать ему главный зал и сцену? — Разумеется! — Kalmassea hantale! — как всегда не преминул вставить немного изысканного эльфийского бард и помчался догонять ведьмака, который наверняка уже утопал далеко вперед. *** — Пфайнтур дал добро на то, чтобы показать тебе сцену. И поверь, она легендарна! Этот театр действительно повидал невероятное количество гениальнейших актеров. Ты куда? Нам направо. — Нужно пройтись по периметру. — А что, разве не отбой? Скелетон Грубервальди отработал свою психологическую травму и растворился в небытие, разве нет? — Ты как-то непочтителен к призракам гениальных актеров, тебе не кажется? — Ведьмак приподнял бровь. — Ну, я знаешь ли, повидал немало гениальных артистов…пусть нас почитают зрители. А внутри тусовки, amin hiraetha, мой переполненный ведьмачьей силой друг, это напускное и лишнее. Геральт хмыкнул. — Нет, серьезно, у нас какие-то еще проблемы? — Обычная техника безопасности. Скорее всего, вся проблема была в призраке, но стоит обойти театр и посмотреть, не сработает ли мой амулет на следы магической силы. — О, амулет на следы магической силы. Сиськи пресвятой Милетэле, это звучит очень круто. Да, кстати, давно хотел спросить — почему у тебя чернеют глаза? — Побочка от ферментированных листьев и корней синецвета остролистого в составе элексира. Увеличивает скорость реакции зрачков и способность видеть в темноте. — Удобно. А мне можно? — А ты умрешь, если попробуешь, — у Геральта был совершенно обыденный тон, таким говорят о ежедневном списке покупок. — Неожиданный поворот. — Я хотел сказать, что тебе не стоит пробовать, но подумал, что тебя это только раззодорит. — Хах. А ты неплохо меня предсказываешь для человека, который делает вид, что совершенно не разбирается в людях. — Я такого не говорил. Я не особенно люблю общаться с людьми. Это другое. — Аргумент. Так а почему ты не умираешь? Ты другой биологический вид? — Нет, обычный мутант. — Обычный мутант? То есть ты хочешь сказать, что где-то есть необычные мутанты? Они шли вроде бы просто прогуливаясь, но перед дверями и поворотами ведьмак замирал ненадолго, очевидно вставал в какую-то особенную стойку, прежде, чем идти дальше, следил за тем, чтобы Лютик был с другой стороны. Все это было буквально на несколько секунд, фактически не замедляя их общей скорости. Лютик с любопытством наблюдал за этим процессом, хотя в принципе любой повод попялиться на Геральта был хорош, потому что Геральт был хорош сам по себе. Черные, потертые, облегающие задницу и ноги штаны. О, его штанам, которые позволяли видеть каждую мышцу, он был готов петь дифирамбы. Ну, конечно, в первую очередь заднице и ногам, но штанам, благодаря которым он мог любоваться всей этой восхитительной красотой — тоже. А кожаный нагрудник? Бард отдавал себе отчёт, что это доспех, но знал пару столичных модников, которые бы и папу родного продали за такую деталь в своем гардеробе. Наплечники с металлическими нашлепками — просто улёт. За них передрались бы байкеры. Боже, пресвятая Милетэле, да он бы его с ног до головы облизал за эту фигуру. Каждую впадинку в этой горе мускулов. Ходячий секс. Так, спокойно, Лютик, спокойно. Возвращаемся в реальность. — Вообще, если у тебя тут ведьмачья работа, то может мне помолчать? Идти сзади? Сделать вид, что меня нет? — Лютику было пофиг, что говорить, но зато было интересно задавать вопросы, на которые Геральту приходилось открывать рот и что-то отвечать. Лютику нравилось, когда Геральт говорил что-то. Что угодно. Любые формулировки и интонации давали пищу для воображения, дополняя его внутренний портрет Ведьмака новыми деталями. Геральт покачал головой: — Нет, ничего не надо, иди. Если что-то будет, то я учую. Если что-то здесь есть, оно и так учует нас, идти тихо смысла нет. — Звучит криповато. Но так даже интереснее. Расскажу завтра на вечере Мундиэльчика, что присутствовал при явлении призрака Грубервальди — они там все с ума посходят. Лютик болтал и напряжение его потихоньку отпускало. Он подумал, что уже в разы спокойнее относится к всяким там…скажи ему кто год назад про привидения и волколаков — не поверил бы же. А вот, гляди же ты — ну привидение. Но когда рядом Геральт — не так уж и страшно, понятно же, кто кого. А еще, сегодня казалось, что им стало проще общаться. Ведьмак как-то немного то ли охотнее, то ли свободнее отвечал на его вопросы. Как будто упали какие-то барьеры между ними. До этого, задавая вопросы, он как будто каждый раз немного сомневался, получит ли ответ. А теперь Геральт словно не задумывался, что ответить ему. Хм, а может это под воздействием элексира? Кстати… — А как долго действует элексир? Несколько часов? — В зависимости от дозировки. Сейчас я выпил совсем немного, так что уже скоро закончится. Лютик нашарил под бархатной портьерой выключатели и громко прощёлкал все сразу — зал и сцену, до которых они наконец дошли, нужно было видеть во всей красе. Свет зажигался постепенно, лампы несколько раз моргали, словно неохотно просыпаясь после долгой спячки. Зато перед ними лежал Он — зал, повидавший множество гениальных представлений, скандалов и величайших артистов не только Редании, но и всего мира. Лютик, конечно, бывал уже здесь, приходя гостем на репетиции, будучи приглашен кем-то из своих пассий, или на спектакли, но сейчас, когда они были здесь вдвоём, это было особое ощущение. Он воодушевленно обернулся — у Геральта действительно было уже почти обычное лицо и зрачки всего лишь раза в полтора больше нормальных. — Оо, ты просто не представляешь, как тебе повезло. Бард быстрым шагом прошел между рядов, поднялся по ступенькам на сцену и зашел за боковую кулису, чтобы найти кнопку поднятия занавеса. Тяжелая бархатная ткань глубоко-синего цвета поднималась медленно и торжественно, с хорошо различимым скрипом. Когда занавес поднялся, Геральт уже сидел в первом ряду. Лютик прошелся по сцене, чувствуя, как под ногами скрипят старые доски. Им прощалось. Он вдохнул воздух и посмотрел в зал, пытаясь представить, что чувствовал на его месте Йонкер Вельтер. — Однажды, когда я был совсем юнцом, судьба в виде матушки занесла меня в этот театр на спектакль Гийома Нестриоля. И я увидел как главный герой с помощью одной своей речи управляет состоянием всего зала. Это было невероятно. Они плакали, немели от горя и буквально через пять минут смеялись от счастья вместе с ним. И я понял, кем хочу быть в этой жизни. Да, я хотел власти над сердцами людей. Бард достал лютню и провел пальцами по струнам прислушиваясь к тому, как они звучат в Этом зале. Что бы он хотел сыграть для Геральта? Каким бы он хотел быть для Геральта? Может ли он показать себя так, чтобы быть интересным Геральту? Обычно ему не приходилось задаваться такими вопросами, ответы приходили автоматически — он всегда каким-то своим неуловимым чутьем просто знал, что ему нужно сыграть, какой своей стороной повернуться к человеку, чтобы покорить её или его сердечко за пять минут. Благо, для больше, чем половины людей для этого нужно было совсем немного. Три аккорда, если перевести на язык лютни. И эти три аккорда он мог сыграть с закрытыми глазами, держа руки за спиной, и в самых разных вариациях. Но Геральт был замочком, к которому он не был уверен, что можно подобрать ключик. Он задумчиво перебирал струны, настраивая лютню, когда понял, что пауза затянулась. Лютик поднял глаза: Геральт сидел прямо напротив него, и так же прямо и спокойно смотрел на барда, отдавая ему, кажется, сто процентов своего внимания. Не торопя и не торопясь. Это помогло. Песня сама пришла ему на ум. «Волк-одиночка», баллада о человеке, который нигде не находит покоя и у которого нет надежды на то, что он когда-то достигнет цели. Не самая его популярная песня, в которой было слишком много безнадёжности. Он написал её в путешествии в Ривию, в один из своих самых депрессивных периодов, про которые мало кто знал. Потом пришел черед «Идите на хер, ублюдки» — тогда он где-то полгода погрузился в компанию экологов-анархистов, и это был один из редких его текстов, которые были посвящены не женщинам. Нет, он был погружен в тему, потому что был влюблен в женщину. Но какая это была женщина! Как и Чёрная Элли, вся песня была заряжена анархией и драйвом протеста. Потом почему-то захотелось спеть эльфийскую «Amin harmuva onalle e' cormamin» — он написал её после встречи с маленькой эльфийкой, с которой он знал, что уже никогда не увидится. Она тогда совершенно разбила его сердце, он рыдал несколько ночей подряд. К счастью, преподавательница Мали У Остингер, на одну четверть гномиха, сумела вытащить его на Новогодний Университетский бал и заполучить его в свои сети на все рождественские каникулы и еще несколько недель от семестра — к счастью, потому что сам бы он из той ямы не выбрался. Эту песню он пел очень редко. И она не стала хитом — для этого она была слегка чересчур драматична и возвышенна — ну еще бы, он использовал эльфийский звукоряд и четвертитоны. Зато она стала постоянной в репертуаре консерваторского эльфийского ансамбля Оксенфурта. Вот они смогли оценить её по достоинству. Почему-то он был уверен, что Геральту она будет абсолютно созвучна и понятна. С каждой песней он чувствовал, как погружается все глубже и глубже в себя. Он даже перестал говорить что-то между песнями — хотя всегда травил байки, чтобы как-то подготовить к новой песне, рассказать какую-то историю. Не сейчас. Сейчас хотелось просто петь для Геральта. Потому что именно в своих песнях он был настоящим. Он просто смотрел в его глаза в полной тишине после последнего аккорда и понимал, какая композиция будет следующей. И так он дошёл до одной из самых своих пронзительных песен о химии между людьми. Лютик легко пел её на всех концертах и встречах — она была одной из самых популярных. Но здесь и сейчас спеть её для Геральта, глядя ему в глаза было…было так, словно обнажить свое сердце до предела. «Ты смотришь в глаза смерти, я смотрю на тебя» — после встречи с Геральтом он совершенно иначе воспринимал байкерские традиции, и сейчас половина из них казались ему детским садом. Но тогда он был увлечен — как и всегда. С одной только разницей: с тем красавчиком, благодаря которому и была написана эта песня, у них был легкий летний роман. Лютика привлекла экзотика и харизма и он радостно влился в тусовку, жадно впитывая в себя все байкерские приколы и традиции, и так же легко вышел из неё через пару-тройку месяцев, мило попрощавшись с …ммм как же его звали? Зато он написал после байкерского лета статью для Оксенфуртского Университета. Ох и произвел же он тогда фурор. Еще бы. «Шлем, сленг и рёв мотора: язык байкеров как отражение их социокультурного контекста» Хах. Этим старикашкам и не снилось. Да никому не снилось. Он первым задал моду на лингвистические исследования современных контркультур. Вот её описание он мог воспроизвести по памяти хоть сейчас: «… анализ байкерского сленга как уникального культурного феномена, в котором пересекаются универсальные и локальные элементы. Исследуется, как байкерская речь отражает глобальные идеалы субкультурной свободы и риска, при этом адаптируясь к местным социокультурным условиям. Через межкультурные сравнения можно увидеть, как байкеры-краснолюды используют язык, пропитанный романтикой и одиночеством безлюдных дорог и провинций Северных Королевств, вплетая в нее элементы своей мифологии, в то время как байкерская речь больших городов Континента насыщена мотивами сопротивления системе и поиском внутренней силы. Особое внимание уделяется символическим противоречиям, присущим байкерскому языку: одновременно романтизация братства и акцент на индивидуальности; идеализация свободы, но строгая внутренняя иерархия в клубах; культ силы и риска наряду с осознанием уязвимости перед лицом смерти. Сравнительный анализ метафор, связанных с дорогой, скоростью и опасностью, демонстрирует, как язык байкеров соединяет противоположности, создавая сложный и многослойный портрет их мира.» В академический мир он нырял с таким же удовольствием как и в мир байкеров — он точно не был ни тем ни другим, но ему доставляла наслаждение способность трахнуть систему и вписаться куда бы то ни было, и быть своим для них, точно зная, что он временный пришелец извне. Власть над сердцами. Это по-прежнему было его драйвом. Но сейчас перед ним сидел его личный «нашла коса на камень». Геральт был потрясающе равнодушен к его чарам. И как это получалось у него? Лютик всего лишь пел для него свои песни, что делал сотни раз для сотен людей, но в итоге эти полчаса показывали ему самого себя в таком свете, в каком он себя еще не видел. Ему всегда казалось, что он мальчик-одуванчик, балабол и бабник, изящный повеса-аристократ, сбежавший из дома, чтобы найти свое место в Университете Оксенфурта, который стал его вторым домом. Поэт и менестрель, воспевающий любовь и женщин. И ему нравилось видеть себя таким. И вот сейчас, когда он песня за песней пел то, что ему хотелось рассказать Геральту о себе…он отчетливо видел и свое одиночество и неприкаянность, и то, что все круги, где он был своим — внутри себя он легко мог назвать чужими. У него действительно была уникальная способность понимать и легко становиться своим, что среди краснолюдов-дальнобойщиков и полукровок-официанток, что среди высших аристократов и научного сообщества. Способность, которая отделяла его от большинства людей. Да, это было его огромное преимущество для жизни. Но оно же и делало его по большому счету чужим в любом кругу. Внутри себя был обречён на одиночество. Как и Ведьмак. Он видел, что он гораздо глубже того, как его видят большинство поклонников его в большинстве своем легкомысленных песен. И даже того, как его видят коллеги по Университету. И даже того, как он воспринимает обычно себя сам. Потому что вся его легкомысленность — была пеной, защитным слоем, веселой шелухой поверх всего того, что он не хотел видеть внутри себя. Подвешенный язык, владение лютней, песни для трек-трока, умение соблазнять и харизма оратора - были только небольшой, внешней его частью. Он прошел через адское детство, пошел против своей матери-викантессы, и при этом выжил и не сломался. В их кругах такие истории были единицами на несколько поколений. Он сделал себе имя в академической среде, несмотря на свою легкомысленность, и остался в Университете, несмотря на постоянное нарушение правил. К его мнению прислушивались, его работы цитировали, к нему относились с уважением. Он был одарен талантом понимать и делать счастливыми людей вокруг себя, и способен забывать печали на следующий день. Редкое качество, которое много раз выручало его. Можно было сказать иначе: выжил ли бы он без него? О да, он имел достаточно жизнестойкости и способности выживать, чтобы создать себя с нуля и оставаться на волне в самых разных обстоятельствах, даже самых жестких. Он никому никогда не рассказывал и половины своих приключений и передряг. Он ускользал, очаровывал, создавал, творил, вытворял, соблазнял, играл, выигрывал и проигрывал, выживал, выкручивался, находил способы обойти — если так посмотреть, ему было много чем гордится, кроме того, что в нём видели все остальные. И первый раз за все это время видел, насколько он сам нуждался в ком-то, кто мог бы видеть его целиком и согреть его, щедро согревающего десятки женщин на своем пути. А еще он видел свои сомнения, ощущение своей никчёмности, пустозвонства, бахвальства рядом с человеком, чьи силы, способности и положительные качества были для него неоспоримы. Что его песенки? Вздор. Десятки женщин? Сомнительное достижение. Преподавание? Хорошо, что еще не выгнали за бесконечные прогулы. Свой в среде аристократии? Хаха. Зачем ты вообще полез в эту банку с пауками? Лютик сидел в центре самой крутой сцены в свете софитов, словно обнаженный во всех своих признаниях и страхах, и напротив него сидел единственный зритель, который был для него сейчас важен. Человек, для которого он хотел быть видимым весь, таким, какой он есть. Это было страшно. Но привлекательно. И как будто с Геральтом по-другому было нельзя. Как будто именно Ведьмак мог видеть его насквозь. И увидев себя таким, для Геральта он хотел бы таким же настоящим, вместе со всей своей изнанкой, про которую он обычно старался не думать даже сам для себя, и совершенно точно не подпускал к ней никого из всех, кто был рядом. Он, легко собирающий компании и зрителей, на этой, самой главной для большинства артистов Редании сцене оказался один на один с Геральтом. Было ли это случайностью? Он смотрел в его глаза, и с трудом находил силы, чтобы отвести их. Потому что продолжать смотреть — казалось оставаться нестерпимо обнаженным перед ним, со всеми своими страхами, сомнениями и сжигающими его желаниями. Геральт смотрел прямо на него с самым серьезным и внимательным видом, и видел, как ему казалось, до самого дна. Но вот увидеть вердикт себе в глазах Геральта у Лютика не получалось. Акустика Третогорской сцены странным образом усиливала громкость, и одновременно заставляла песню звучать очень интимно, подчеркивая ее звучание в практически пустом зале. «Всё, что я чувствую рядом с тобой, Душой наружу так, словно в системе защиты сбой Нервы словно оголенные провода Странно, что жду, чтобы ты дотронулся до меня» Забавно, что написаны эти слова были для другого человека. Сейчас ему казалось, что до Ведьмака его по-настоящему не существовало. И что слова эти были тогда написаны в будущее. Вот в это, которое происходило прямо сейчас с ним. Вот сейчас он чувствовал себя оголенным до самого предела. Была ли это магия Ведьмака или Зала Третогорского театра? Может быть и то и другое. Но с ним происходило что-то важное. Он впервые за много лет видел себя совсем другим. А еще он чувствовал свою уязвимость рядом с Геральтом — непривычная, совершенно новая, дикая для него ситуация. Ведьмак был необходим ему сейчас, казалось критически важным физически быть рядом. Он так привык обожать, быть открытым в своей любви к кому-бы то ни было. Это всегда было тем, что ценилось, как что-то драгоценное, что он мог дать. Для всех, кроме Геральта. Ведьмаку, кажется, это вовсе не было нужно. Он в лучшем случае снисходительно принимал то немногое, что Лютик позволял себе проявить, сдерживая себя с каждым днем все больше. Более того: каждый день мог стать последним днем их совместного путешествия. Просчитать, когда Ведьмаку надоест спутник у Лютика не было никакой возможности. Он уже многое мог понять по лицу Геральта, но что касалось его самого — это было как смотреть в стену. — Браво, браво, браво — Пфайнтур хлопал в ладоши, идя между рядами, и хлопки отдавались эхом в тишине большого зала, наступившей после последнего аккорда песни, — мистер Геральт, вам неслыханно повезло получить индивидуальный, личный концерт Маэстро Лютика. Это вторжение было максимально неуместным. Совершенно не вовремя. — Вы правы, мистер Пфайнтур, — вот кто-кто, а Ведьмак был, кажется, абсолютно спокоен. Как будто не происходило перед ним сейчас невероятное обнажение и переворачивание всей души одного барда. Чувствовал ли он хоть что-нибудь вообще? Заметил ли то, что с ним происходило? Лютик не смог бы ответить на этот вопрос. — Маэстро, — поклонился мужчина в сторону барда, — Ed’ i’ear ar’ elenea ваш талант вне всяких сомнений. В октябре мы планируем концерт памяти Готтфрида. Я буду рад, если вы сочтете возможным принять участие. — Ах, diola lle за приглашение, мистер Пфайнтур, буду бесконечно рад, — Лютик автоматически исполнил реверанс — уже устаревший в повседневной жизни, здесь, в среде театралов он был более чем уместным знаком о принадлежности к «своим». Он был рад приглашению и признанию, но совершенно не рад видеть его прямо здесь и сейчас, когда он был настолько оглушен собственными чувствами. Концерты всегда заставляли его открываться больше, чем хотелось бы, на полную катушку. Это было признаком настоящего артиста, он всегда относился к этому именно так. Как к дани, которую он платит как бард. Но когда он пел для Геральта, "на полную катушку" оказалось в разы сильнее, чем он ожидал. Видеть здесь и сейчас кого-то, а уж тем паче думать о чем-то повседневном было почти невыносимо. — Мистер Геральт, — мужчина повернулся к Ведьмаку. — Мистер Пфайнтур. Как господин Клоди? — Доктор говорит, что есть большая доля вероятности, что это на фоне нервного перенапряжения, но, увы, в его возрасте это зачастую фатально и необратимо. Но за ним есть кому присмотреть, театр — его семья. И Театр, — в его интонации это звучало крайне пафосно — благодарен вам за вашу работу. Вот ваш чек. Лютик прослушал остальную часть разговора. Что-то про то, может ли все это повториться, про обряд, который Геральт планировал сделать в ближайшее время на кладбище, лавку, в которой театру нужно было закупить необходимые предметы, и про то, что они будут на связи. Мистер Пфайнтур проводил их до выхода. На улице после прохладных помещений театра было тепло. На площади перед театром как всегда прогуливались люди, мимо клумб с дурманящим запахом петуний и бархатцев, пионов и роз сновали деловитые голуби и воробьи. По ощущениям барда, они зашли в это здание несколько часов назад — так много всего произошло. Что, конечно же, не было правдой. Не больше двух. Лютик пытался сосредоточиться на деталях реальности, чтобы прийти в себя после пережитого катарсиса, когда Ведьмака, спускающегося по ступеням, заметно качнуло. — Геральт? — Всё в порядке, просто небольшой откат. Давай на такси. Плотву заберу завтра. У нас все равно еще один оплаченный день в отеле. — Такси? Я думал, ты скажешь, что в любом состоянии доедешь на Плотве откуда угодно и куда угодно, — Лютик попытался скрыть беспокойство за шуткой. Ему-то казалось, что Ведьмак железный. А тут он даже не раненый, но…байкеры презирали такси и поехали бы на нём случае краааайней необходимости. Что-то было не так. По крайней мере его воспаленному после концерта воображению казалось, что что-то не так. Геральт пожал плечами: — Если будет надо — выпью еще элексира и довезу откуда угодно и куда угодно. Но сейчас нет такой необходимости. А без необходимости не вижу смысла рисковать Плотвой и твоей жизнью, например. — Неожиданно. Байкеры обычно готовы в любом состоянии, даже в дупелинушку пьяными оседлать своего коня, и очень бравируют этим. — Я не байкер. Ведьмаки, которые любят повыпендриваться без необходимости, либо умирают первыми, либо быстро учатся...после того, как погибает кто-то после их выпендрежа, — он шагнул к дороге и поднял руку, — для меня авария на байке навряд ли будет фатальной даже без элексира, но первоочередность техники безопасности и необходимость помнить о том, что не все выживут после прямого контакта со стеной, гулями или деревом, нам хорошо вдалбливают в школе. Пока Лютик заторможенно думал о том, как выглядят уроки в школе ведьмаков, рядом с ними тормознула какая-то машина. — Ненене, лютню я везу на руках, — растерянно отказался от багажника Лютик. Геральт молча покачал головой, залезая на заднее сиденье с мечом за спиной. Таксист окинул их недовольным взглядом и захлопнул багажник. Но взгляд пропал втуне — оба пассажира явно витали где-то в своих мыслях. Доехали они быстро, и что совершенно не типично для обычного состояния Лютика, молча. — Помочь снять? Может воды? — он закрыл дверь и кинул ключ на тумбочку, когда они наконец оказались в номере. — Лютик, не разводи панику на ровном месте, это просто откат от небольшой дозы элексира. Ты уже это видел. Мне просто нужно немного поспать, — Геральт стянул ботинки, как-то не очень аккуратно свалился на постель во всем своем кожаном облачении и закрыл глаза. Ладно. Ладно. Ладно. Не лезть. Наушники. Кофе. У меня есть гордость. Я не лезу к людям, когда они этого не хотят. Геральт — взрослый человек, он знает, что ему нужно. Пу-пу-пу. Через пять минут Лютик понял, что он не может сосредоточиться даже на роликах из трек-трока, и даже на хисторис своих френдов. Он перелайкал гору видео…и все, почти не понимая, что происходит на экране. — Нет, это невыносимо! — он сорвал наушники, собираясь раздраженно высказать Геральту всё, что он думает на тему людей, которые не дают о себе позаботиться ближним своим, и обнаружил, что ведьмак медленно и глубоко дышит и явно спит. Лютик вздохнул. Вот что с ним такое происходит последние дни? Ну он же действительно видел его в гораздо более худших состояниях. И он знает, что ничего страшного не происходило. Ну небольшой бой с игрушечным скелетом. Даже никаких ран. Всё должно быть в порядке. Как так получилось, что Геральт — самый сильный человек, из всех, кого он знал, обладающий сверх-способностями, и он же единственный, кто вызывает у него такое желание заботиться о нём, словно он эээ… комнатный цветочек? «Ты рядом с ним тоже превращалась в курицу-наседку?» — не то, чтобы Йен казалась ему подходящей кандидатурой для обсуждения своего состояния, но кому еще он мог написать так, чтобы его эмоции по поводу Ведьмака были поняты? «Добро пожаловать в клуб, детка» — чародейка была немногословна, но ему стало полегче. Лютик отложил телефон — бесполезно, он не мог сосредоточиться. Дело было, конечно, не в Геральте. Просто он все еще не мог переварить, уложить в голове то, что случилось с ним на сцене театра. Что же. У него был один испытанный способ справляться с любыми потрясениями в своей жизни. Ему нужны были люди. Много людей. Он решительно взялся за телефон.