Венец ветвей терновника

Платформа постепенно пустеет. Если сначала она была наполнена шумом, прощаниями, смехом и обещаниями, то теперь раздавались лишь шаги и отдельные, словно потерянные, голоса. Свои обещания он получил ещё в купе и был уверен, что Терри пришлёт ему столько писем, сколько будет способен написать, пока не измучает свою сову. Даже тот серебряный лгущий мальчик в начале поездки пожелал ему хороших каникул и пообещал прислать письмо, и в этот раз лжи в его словах он не заметил, лишь лёгкое волнение, будто тот ожидал от Поттера некой иной реакции, вместо принятия этого факта. Гарри выходил из поезда вместе со своими товарищами, но из нежелания оказаться в спешащей, взволнованной толпе из встречающих и встречаемых и привлекать внимание, ожидал мистера Лавгуда он в стороне. Он не видел как скользили по нему взгляды, лишь чувствовал как пространство вокруг становится легче и пустее, а узнав движущуюся к нему магию, повернулся в сторону нашедшего его Ксенофилиуса. - Гарри, - Его рука мягко ложится на плечо мальчика, спокойным и ставшим привычным за зиму движением. - Луна дома. Она хотела поехать со мной, но решила, что ожидание - это тоже часть встречи, - уже после трансгрессии говорит мужчина, на что мальчик лишь кивает. Только сейчас он мог в полной мере осознать что больше не в школе. Они шли по тонкой дорожке к дому и воздух казался горячим и даже вязким, словно вот-вот в неба сорвутся первые капли дождя. Пахло свежей травой, гонимой ветром пылью и чем-то сладким, почти медовым, а до слуха доносилось монотонное стрекотание. Теперь, ощущая тепло ладони не плече и бегущий им на встречу огонёк искристой магии, он мог сказать, хоть даже в мыслях: Я дома Шаги у Луны лёгкие и почти неслышные, будто девочка была лишь порывом ветра. Уже у калитки она не говоря ни слова крепко его обнимает, словно проверяя, что он здесь, он реален. Шеи касается холод бусин, а звуки вокруг заглушаются порывистым биением детского сердца: - Ты дома Он не отвечает, лишь кладёт ей на спину руки, прижимая к себе. Я дома. Мысль снова проскакивает у него в голове, но он по прежнему не может её озвучить. Они долго стоят у калитки, не двигаясь, словно любое лишнее движение может разрушить это простое и хрупкое «вместе». Луна отстраняется первой, но не выпуская его ладони, тянет за собой к дому. Дом встречает их привычным беспорядком, который за зиму стал для Гарри чем-то вроде ориентира. Он не видит, но уже знает: где-то слева стоит высокая стопка журналов, которая непременно накренится, если задеть её плечом; у окна - стол, наполовину заваленный пергаментами; на спинке стула тяжёлым грузом висит плащ Ксено, пахнущий типографской краской и чем-то горьковатым. - Я пыталась не трогать твою комнату, - говорит Луна, отпуская его руку только у самой лестницы, - Но один раз всё-таки зашла... там было слишком тихо. - Ничего, - отвечает Гарри спокойно. Он поднимается наверх . За зиму дом «запомнился» ему - шагами, скрипами, расстояниями и этой особенной живой магией. Комната действительно почти не изменилась. Разве что воздух стал плотнее, будто в ней всё это время кто-то жил, дышал, ждал. Как же странно осознавать, что тебя ждут, встречают... Даже сам дом казалось выказывал свою радость, отзываясь магией и словно обнимая, накрывая его волной, тёплым ощущением успокоения. Он мог почувствовать и коснуться каждой, даже самой крошечной детали, пронизывая стены своей магией. Первые дни после приезда оказываются неожиданно насыщенными. Луна словно старается восполнить всё время разлуки сразу: она тянет его за собой в сад, показывает, как за это время выросли странные растения, рассказывает вполголоса, как будто делится тайной, о празднике Лита, который прошёл совсем недавно. - Мы жгли костёр, - говорит она, ведя его между высокими травами, - Папа сказал, что в эту ночь солнце дольше всего не хочет уходить, потому что ему тоже нравится смотреть на землю, - её пальцы невзначай касались особо высоких колосьев, - Немного грустно, когда что-то самое яркое уже на исходе. Гарри слушает, не перебивая. Он не до конца понимает, что именно чувствует в её словах: радость, грусть или просто наблюдение, но ему кажется, что это и не важно. С Луной многое не требует точного определения, лишь принятия. - Папа отправлялся за травами ранним утром, он говорит что из растений собранных в Литу получаются лучшие зелья... Она водила его по тонким тропам, которые ею самой и были протоптаны, и бесконечно рассказывала обо всем. Сад у Лавгудов всегда живёт своей отдельной жизнью. Трава высокая, местами почти по пояс, мягкая и тёплая от солнца. Где-то под ногами прячутся яркие мелкие цветы, которые Луна называет странными именами, половину из которых Гарри не запоминает. В глубине сада растут деревья, яблони без листвы, но усыпанные спелыми плодами ягодами омелы, дирижабельные сливы, которые по мнению мистера Ксено в этом году его почему-то избегают, цепень, который избегают уже сами дети. Иногда они доходят до самого края холма. Ветер там словно замолкает, лишь ослаблено касаясь поверхности нонкой бурной речушки и унося от неё капли холодных брызг. Тогда они садятся у берега опуская босые ноги в прохладную воду и замирая под лучами летнего солнца. В такие моменты Луна может замолчать на долгое время и и Гарри не чувствует необходимости говорить вместо неё. Они просто сидят рядом, слушая, как мир существует сам по себе. Письма начинают приходить уже через несколько дней. Сова Терри появляется первой, немного взъерошенная, с характерным недовольным уханьем, будто считает себя слишком перегруженной важной корреспонденцией. А само письмо длинное, неровное, местами с кляксами, которые Луне кажутся чем-то милым. Терри пишет о том, как у него дома пахнет выпечкой по утрам, как он уже дважды уронил чернильницу на один и тот же ковёр, и как его младшая сестра уверена, что Гарри это книжный персонаж, и требует доказательства того, что брат и правда учится с ним и даже живёт в одной комнате. - Кажется ему придётся делать колдофото. - Или ждать когда она вырастет и сама отправится в Хогвартс, - Если она окажется магом, дополнил в мыслях Гарри, зная о происхождении своего друга. Но в слух говорить этого не стал. Он рассказывает, как пробовал повторить одно из заклинаний, которые они проходили, и случайно подпалил край занавески. В конце добавляет: «Напиши, как проходят твои каникулы. И если Луна снова будет говорить странные вещи - запиши их. Это важно для науки». Гарри отвечает не сразу. Он долго сидит с пером в руке, не совсем понимая, что именно писать. Но в итоге выводит аккуратные строки: о доме, саде, бесконечном ветре на вершине холма и добавляет короткое: «Луна говорит, что тишина - это тоже звук, просто очень медленный». Письма приходят и от других. Сьюзен пишет аккуратно, ровно, словно переписывает учебник, но между строк всё равно проскальзывает детская непосредственность: она жалуется на тётю, которая заставляет её заниматься «полезными вещами», и спрашивает, правда ли, что у Гарри в саду растут «те самые растения», подразумевая опасного цепня, которого вычитала в какой-то книге у себя дома. Падма Патил пишет чуть более сдержанно, но добавляет в конце: «Если ты будешь на Косой аллее летом, дай знать. Мы с Парвати тоже поедем». От Майкла Корнера письмо короткое и немного неловкое, в непонятно запутанных словах от которых он долго не решается перейти к делу, можно выделить главный вопрос: «Как ты?» Луна читает каждое письмо, придавая голосу кажущиеся ей подходящими, интонации, но почти не меняясь в мимике. Вскоре приходит письмо и от Драко с его завуалированными жалобами на характер французских магов, которые Гарри понимает лишь после комментариев сестры, и бесконечными, даже чрезмерными описаниями всего: садов, улиц, магазинов, людей и даже погоды. Он словно не знал что именно стоит писать и от того писал про все и ничего одновременно. Каждое письмо Гарри долго держит в руках, прежде чем ответить. Ему нужно время, чтобы осознать сам факт, что кто-то ждёт его ответа. Ксено всегда за ними приглядывает, он старается и это было заметно. Гарри ощущал это тянущее чувство, которым казалось жила магия мужчины, но которое он так и смог пока назвать и в полной мере понять. Он всегда готовил прекрасные завтраки накладывая на них чары, чтобы когда бы дети не встали, еда была тёплой, а морс прохладным, он выглядывал в окна, пока те гуляли и всегда интересовался тем, как прошёл день, хотя и сам прекрасно все знал, но Луна с удовольствием рассказывала, когда они все вместе располагались у камина в гостиной. Но когда это чувство становилось для Ксенофилиуса слишком тяжёлым и ломающим, он не выходит из типографии, и дом наполнял лишь бесконечный, монотонный скрип печатного станка. Казалось все звуки дома и сама магия прислушивалась к немым чувствам, выраженным лишь в скрипе и ритмичных щелчках. Луна всегда это чувствует, в её магии тоже есть отголоски этого странного чувства. Она не пытается заполнить тишину дома разговорами, но находится рядом - иногда в одной комнате, где каждый из них занимается своими делами, иногда где-то в саду, так, чтобы её белокурая макушка была первым, что можно заметить, если выглянуть в окна гостиной. И это все было таким одновременно родным и чуждым для Гарри, словно это было что-то связывающее лишь их двоих. Постепенно дни начинают выравниваться, а лето быстро приобретает свой медленный ритм: тёплое, немного ленивое утро, смешанное с запахом минувшей ночи и травы из открытого окна, яркий, звенящий жарой день и мягкий вечер с долгими путанными тенями и журчанием реки внизу. И где-то между этими днями Гарри снова начинает пытаться работать с магией. Он берет в руки лист с одним из рисунков Луны, прекрасно зная что на нем изображено и ощущая под пальцами тонкие, едва различимые контуры. В мыслях проносятся события зимы: тогда все произошло случайно, интуитивным лёгким порывом, который он теперь пытался повторить более осознанно. Сосредоточиться не на результате, а на самом ощущении. Это то, что посоветовал ему мистер Ксено, после нескольких неудачных попыток оживления. Магия в зачарованных красках откликается медленно, едва уловимым движением . Не как вспышка, а как тёплое движение, которое нужно удержать, не спугнуть. Иногда линии на рисунке едва заметно дрожат и тут же замирают, словно испугавшись. - У тебя получается иначе, - говорит однажды вечером Луна, когда они сидят у камина, - Как будто ты слушаешь. Гарри отвечает не сразу. - Я не знаю, что именно слушать и..., - говорит он в итоге, - Что я должен услышать. - Это нормально, - отвечает за неё сидящий рядом в кресле Ксенофилиус, но на следующий день он передаёт мальчику какие-то записи, лишь уточняя, что это может сильно ему помочь. Полумна недовольно отводит взгляд от исписанных витиеватым подчерком страниц и Гарри понимает, что это что-то куда более личное и ценное, чем он мог подумать сначала. К середине июля дни наполняются тоской и тёмным, болезненным ожиданием. Это происходит почти незаметно, но при том слишком явно. Луна всё реже тянет его за собой в сад без причины, разговоры становятся короче, паузы - длиннее. Даже её нежный, но по детски яркий смех звучит реже, будто его берегут. Гарри не сразу понимает, почему. Пока однажды вечером Ксено не говорит, почти между делом: - Через несколько дней мы пойдём в деревню, - явно подразумевая Оттери-Сент-Кэчпоул, недалеко от их дома, но больше мужчина ничего не сказал и не объяснил. Но Гарри уже чувствует - в самой магии дома, в том, как она становится глубже и тяжелее с каждым днём, пока одним утром он не встречает медленно ковыряющую свой завтрак сестру с отсутствующим выражением лица и отца, так и не отвернувшегося от окна. Чай, который он держал в руках уже давно остыл. Они выходят из дома ближе к закату. Дорога проходит мимо полей, где трава уже начала выцветать от жары, и через небольшую рощу, где воздух становится прохладнее и тише. Кладбище - маленькое, почти незаметное: старые камни, местами покосившиеся, трава между ними выше, чем на дорожках. Луна идёт чуть впереди. За все время она ни разу не обернулась и не сказала ни единого слова. Девочка останавливается у одного из камней. Гарри не видит ни имени, выгравированного в камне, ни мягкого мха и россыпи цветов. Луна садится прямо на траву, её пальцы зарылись в растениях и рыхлой земле, а голова чуть склонилась вперёд, скрывая лицо за белоснежными волосами. Ксенофилиус стоял за ней, но нежно положив руку ей на голову, опустился на землю рядом. - Она любила, когда всё цвело, - тихо говорит девочка, - Говорила, что в это время мир кажется честнее. Гарри стоял рядом, но тоже опускается на землю. Он не знает, что нужно говорить в такие моменты, и нужно ли вообще, поэтому не говорит ничего. Солнце медленно уходит за горизонт, прощаясь своими длинными красными руками-лучами. Тени становятся длиннее, расползаясь по земле чернильными пятнами, воздух - прохладнее. Где-то далеко слышно птиц, а в тёмной корочке небосвода робко появляются первые звезды. Луна не плачет, но лицо её искажено скорбью, а ресницы зажмуренных глаз дрожат испуганными мотыльками. Она касается холодными пальцами запястья своего брата, и тот сжимает её маленькую ладонь. Голова устало склоняется ближе в руке отца и тот прижимает её к своей груди. Шипящие звуки вырываются из-за стиснутых зубов и горячие слезы все же стекают по щекам. - Она... она лю-любила с-с-собир-ать травы... на Литу, - Ксенофилиус чуть крепче прижал к себе девочку, - И... цветы... она лю-любила. У Гарри болезненно сжимается горло от понимания, какие именно травы собирал мистер Ксено и почему на кухне и в гостиной неизменно стоят букеты под чарами стазиса. Внутри, под рёбрами, раздаётся грохот... но это все ещё было его сердце. Это не боль, он не уверен что может назвать это болью, но это было что-то, не укладывающееся в привычную гладь пустоты. Это было что-то, что ломало его изнутри. Дыхание девочки начинает постепенно замедляться, и когда все небо уже поглотила ночь, мужчина подхватывает спящую девочку на руки. Они возвращаются в тишине, нарушаемой лишь стрекотанием и редкими выкриками сов из чащи. Дом встречает их тишиной, но уже другой - не пустой, а словно наполненной тем, что было прожито за день. После этого вечера всё окончательно замедляется. Они всё ещё гуляют, всё ещё сидят у реки, всё ещё разговаривают, но между словами появляется больше воздуха. Больше пространства, в котором каждый остаётся наедине с собой. Иногда Гарри уходит один, он может ощутить, когда Луне нужно остаться в одиночестве, и просто бродит по саду, прислушиваясь к магии, к ветру, к собственным мыслям, которые теперь всё чаще не ускользают сразу, а задерживаются. Иногда Луна исчезает на несколько часов, а потом возвращается с охапкой трав или цветов, будто принесла с собой часть внешнего мира, или напротив, удаляясь от реальности дальше: по шагу на каждый тонкий стебелёк. И каждый вечер они всё равно оказываются у камина. Сидят рядом. Не всегда говорят. Но и не нуждаются в этом. К концу июля жара становится плотной, почти осязаемой. Воздух днём будто застывает, и даже ветер ленится двигаться. Они лежат в траве, которая полностью скрывает их от внешнего мира. Тонкая девичья ладонь почти неосязаемо сжимает руку брата, а мутные белесые глаза были направлены на затягивающееся плотными сизыми облаками небо. - Спасибо, - неожиданно сказала девочка, и слово растворилось в душном предгрозовом воздухе. Он ничего не ответил, лишь крепче сжал её ладонь. С первыми каплями дождя они направились в сторону дома, все же успев промокнуть до ниточки, и даже после согревающих чар, Ксено отправил их к камину, заваривая терпкий ягодный чай.