Убиенная муза.

Интермеццо — небольшая музыкальная пьеса,

исполняемая оркестром между отдельными номерами оперы,

а также самостоятельная музыкальная пьеса.

      Света остается до утра. Саша впервые проклинает арендодателей за отсутствие дивана. Женщину она укладывает на кровати к стене, себе же стелет на полу. Она бы, теоретически, могла выставить Верещагину за дверь, да даже вызвать ей такси, но что-то останавливало. Страх, жалость или наивная влюбленность — неизвестно. Молодая дама долго думает, беспрестанно ворочается, прежде чем провалиться в тяжелый, полный тревожных картин, сон.       Просыпается Саша по будильнику. Осознание, что лежит она не совсем на кровати, приходит не сразу. С тяжелым кряхтеньем молодая дама садится, чувствуя как неприятно тянет шею. Как ни странно, кровать уже застелена. События ушедшей ночи вспоминаются постепенно. В воздухе витает запах чего-то явно печенного. Саша осторожно поднимается на ноги и через пару шагов уже оказывается на кухне.       Посреди стола стоит ваза с нежным, но пышным букетом из сиреневых гиацинтов и белых тюльпанов. Рядом была тарелка с аппетитными оладьями. Саша невольно улыбается этой картине. Лишь спустя пару мгновений любования она замечает небольшую записку.       «Вчера вела себя как полная свинья. Даже тяжелый день на работе меня не оправдывает. Надеюсь, эти цветы и завтрак немного загладят мою вину. Прости, моя девочка. С любовью, С.»       Саша закусывает губу, силясь справиться с этой абсолютно неуместной улыбкой. С другой стороны, никто ведь не увидит. Именно с таким умозаключением юная особа прижимает лист бумаги к груди, жмурясь от довольства. А какой же все-таки красивый почерк… И сразу же все вчерашние картины кажутся не такими уж ужасными. Света лишь была пьяна, но даже будучи совсем не в трезвом рассудке, ничего она Саше не сделала. Подумаешь, захотела посмотреть, как она будет выглядеть в подарках. Подумаешь, обняла. В другие дни Света позволяла себе куда больше, а самой Саше, в свою очередь, этого «больше» даже не хватало. И теперь даже следы алой помады на шее, которые Саша вчера, забыв, не смыла, молодая дама рассматривает со странным благоговением, а не отчаянной паникой.

***

      Горечь осадком остается на кончике языка, когда Саша крутится у зеркала в гримерной. Алексей, увидев новое платье, взметнув брови вверх, безмолвно показал большой палец. Скрипачки говорили о том, как ей идет наряд. Саша же чувствовала себя так несуразно и неуютно, что могла только приподнимать уголки губ в улыбке и беспрестанно говорить надоевшее до скрипа зубов «спасибо». На самом деле, благодарила Саша крайне часто и по сущим пустякам, но конкретно сегодня простое слово неимоверно раздражало.       Сейчас Саше отчего-то кажется, что все вокруг ее осуждают, молча обвиняют в том, что она стоит в этом несусветно дорогом платье, такая лишняя и неуместная среди давно некрашеных, уродски голубых стен. Кажется, что все они считают ее откровенной шлюхой, несмотря на то, что в постели со Светой она еще не была. А что, если кто-то видел, как безрассудно она бросалась в чужие объятия в тонированной машине?       Тщательно уложенная прическа, максимально аккуратный макияж. Саша внимательно всматривается в зеркало, когда комната пустеет. Сцепив руки в замок, молодая дама максимально сжимает пальцы. Так, что на коже тыльной стороны ладони остаются белые следы. Комната вокруг будто бы отдаляется, сердце бешено стучит в груди. Руководительница оркестра что-то говорит, машет рукой в сторону выхода на сцену. Саша на негнущихся ногах делает шаг.       Как ни странно, лишь встав на поклон перед выступлением перед залом, заполненным больше, чем на половину, Саша наконец может сделать вдох. В уши бьют овации, лишь сейчас Саша наконец может слышать звуки. Дирижер выходит на сцену после нее. Согласно всякому этикету, молодая дама пожимает руку первой скрипке, получая от женщины ободряющую улыбку, ответить на которую сложновато.       Все эти правила Саша знала давно. Лет в пятнадцать она прочла их в статье, не зная, что это пригодится на практике. Сев за инструмент, первым делом юная особа регулирует банкетку. Она чувствует на себе взгляды, в том числе дирижера, ожидающего ее кивка. Чуть подправить воздушные рукава, повернуться в сторону Максима Максимовича, встречающего ее теплым взглядом — проще простого. Куда тяжелее в почти что звенящей тишине опустить подбородок и лицезреть, как мужчина поднимает руки, а вслед в воздух взметаются смычки и духовые.       Саше ноты не положены. Каждую вариацию она играет наизусть, изредка бросая взгляды на дирижера. На сцене для оркестра места крайне мало, поэтому рояль стоит посередине, а остальные музыканты сидят полукругом вокруг. Лучше всего, по скромному мнению Саши, у нее выходят восьмая и девятая вариация. Подозрения, паника — вот, с чем они ассоциировались с молодой дамы. Саша чисто попадает в октавы, чувствуя, как на душе моментально становится легче.       В некоторых особо звонких местах партии рояля вторят треугольники. Но со временем звонкость и поспешность уступают место нежным переборам. Выигрывая ноты, Саша вспоминает улыбку Светы. Не ту — хищную и опасную, а ту, которой ее одаривали в самые первые недели. Хитрый прищур будто бы передает пиццикато скрипок, приятный уху голос — фагот. Света повсюду. Она не только в зале, но и в этой музыке, в чудесных вариациях Рахманинова.

***

      Выступление Саши занимает двадцать минут, остальное время — Дворжак и Прокофьев. У фортепиано партии нет, поэтому по окончании молодая дама, сделав низкий поклон залу, пожимает руку скрипке и дирижеру, кланяется оркестру и под аплодисменты уходит за кулисы. Там ее притягивает в объятия Марина Владимировна — руководительница оркестра, закончившая консерваторию по специальности фортепиано, но сейчас играющая только в качестве концертмейстера вокалистов.       Саша выслушивает радостный шепот женщины, горячо ее поздравляющей. Но когда сцена оказывается позади, перед лицом тут же оказывается Света, лениво прислонившаяся к стене. В руках ее букет темно-синих гортензий. Улыбка распространяется по губам медленно, первым делом Саша начинает протестовать.       — Они же еще играют, — вырывается восхищенный шепот, но цветы уже оказываются в руках, а чужие губы целомудренно касаются виска. Саше хотелось бы броситься Свете на шею, завизжать от радости, но вместо этого лишь пораженно хлопает накрашенными ресницами.       — Моя девочка отыграла свой первый сольный концерт. Разве могу я остаться сидеть в душном зале, вместо того, чтобы встретить ее первой? — тут же возражает женщина. Ее низкий голос перекрывается воем тромбона. Саша воровато оглядывается в коридоре, прежде чем потянуть собеседницу за рукав нарядной бордовой блузы в первую попавшуюся комнату.       Признаться, в этой комнате Саша не бывала. Обычно здесь переодевались театралы, на шкафах висели чехлы от одежды, на туалетных столиках стояли пудры и щипцы для кудрей. Молодая дама, лишь краем уха улавливая мелодию «Гавота», прижимается к чужим устам, аккуратно укладывая цветы на туалетный столик. Помада на губах Светы необычно сладка, молодая дама, не удержавшись, выдыхает со стоном, чувствуя, как вжимают ее в стену с облупившейся краской.       Не в привычках Саши было пропускать игру оркестра, ее, что немало важно, оркестра, однако пальцы правой руки Светы настойчиво давят на затылок, царапая бордовыми ногтями кожу, а левая кисть, нырнув в разрез, сжимает кожу бедра и, говоря откровенно, Саша была готова променять Прокофьева на нагловатую, совсем не стеснительную Верещагину, тяжело дышащую в ее уста.       Лишь позже, лежа в постели, задумчиво проводя подушечками пальцев по губам, Саше подумается о том, что это предательство. Вся ее преданность искусству закончилась в тот момент, когда аккуратно наманикюренный совершенно не изящный, узловатый указательный палец поманил к себе.       Света была слаще и лучше любого произведения Шопена, сама она была труднее полифонии в инвенциях Баха, а ее многогранность превосходила даже труды Чайковского. За этими мыслями Саша не замечает, как возмутительно быстро сухая ладонь оказывается между ног, прижимаясь сквозь ткань обычного хлопкового нижнего белья и капроновых колготок. От неожиданности с губ слетает громкий стон — похабный, низкий по своей сущности. Лишь всплеск духовых инструментов спасает от позора.       Широкая ухмылка расцветает на чужих губах, Саша чувствует, как воздух в легких кончается. Щеки пылают, а пальцы на ногах непроизвольно сжимаются. Поцелуи Светы переходят на шею через щеки и подбородок. Она и сама будто бы едва дышит. Давление руки под платьем увеличивается, Саша хватается за крепкие плечи, думая о том, насколько же порочит она музыку Прокофьева в этот момент. Не сказать, что она испытывает муки совести. Скорее огромное нетерпение.       — Надо было тебе чулки купить, — на грани слышимости заявляет женщина, уткнувшись носом в изгиб шеи в перерыве между произведениями. Саша кусает губы, судорожно набирая воздух в легкие, трясясь от ощущения чужого дыхания. Скрипки уже тревожно играют восьмые в девятой симфонии Дворжака.       — Уехать сейчас было бы крайне дурным тоном, — дрожащей рукой Саша касается затылка Верещагиной, размеренно поглаживая идеально уложенные каштановые волосы. Хриплый смех наполняет комнату, им молодая дама с недавнего времени одержима куда больше, чем витиеватыми сонатами Бетховена.       — Дурным еще более, чем курение в запрещенных местах и молчание вместо ответа на вопрос? — шепчет Света, прежде чем, оставив прощальный поцелуй на покрасневшей от жара и возбуждения коже шеи, снова огладить определенно влажную ткань под левой рукой.       — Определенно более дурным, чем залезть под юбку шокированной леди, — голос Сашин трясется, как и она сама, еле держась на каблуках. Так Саша не дрожала перед самыми серьезными экзаменами и концертами, так ее не заводили даже самые извращенные страницы интернета. В притворном изумлении Света раскрывает рот, рука ее скользит чуть выше, ровно до тех пор, пока не останутся только кончики пальцев на самом чувствительном месте.       — Ах, леди не нравится? — насмешливо вопрошает женщина, мгновенно подхватывая покачнувшуюся от круговых движений чужих восхитительных, прекрасных, напросто чудесных пальцев, Сашу. Саша жмурит глаза, роняя голову на плечо Светы. Пытаясь хоть как-то вернуть себе самообладание, молодая дама вспоминает порядок произведений в концерте — вариации Глинки, «Танец рыцарей», первая симфония Прокофьева, девятая симфония Дворжака, фантазия Мусоргского.       — Пожалуйста, — срывается с уст, когда Верещагина притягивает ее еще ближе, удобнее устраивая в своих руках. Юная особа поднимает голову, лишь бы видеть это довольное лицо, эти сощуренные карие глаза. Саша заходится в почти что безмолвных стонах. — Пожалуйста.       Повторив столь многозначительное слово, молодая дама сжимает ткань женской блузы, жмется ближе, не в силах сомкнуть собственных губ. Движения Светиной руки лишь ускоряются, Саша об осквернении обители актеров уже совсем не думает, особенно когда Верещагина, передразнивая Сашу, повторяет ее выражение лица.       На короткое мгновение кажется, что совсем скоро это блаженство растворит в себе Сашу. Ей приятно не столько само касание, сколько эта окруженность Светой. В голове — ее голос, перед глазами — ее лицо, в носу — ее запах, на теле — ее руки. Везде — она. «Ну же, котик», — шепчет женщина на ухо.       Саше хочется стать еще ближе, хочется со Светой слиться воедино. Бедра уже сжимают чужую руку на грани, когда в соседней комнате хлопает дверь. Верещагина не останавливается, но Сашу мгновенно охватывает паника. Она делает шаг назад, к стене, тяжело дыша, тянет тяжелую руку прочь.       — Что не так? — шипит Света, кривя губы. Освобожденная ее ладонь обхватывает талию, так, что Саше деться от нее попросту невозможно. Молодая дама посмеивается, покачивая головой. Коридор, помимо выхода на сцену, обладал несколькими дверьми, ведущими в гримерки, уборные, кладовки уборщиц… и кабинет системного администратора.       — Помимо внимания, нам, девочкам, нужна романтика, — поправляя одежду на женщине, Саша деловито надувает губы. Ей бы спасать остатки целомудрия и достоинства, но вместо этого она готова добровольно и совершенно спокойно все это растоптать.       Помада откровенно размазалась, создавая вид крайне пошлый. Света им любуется — Саша знает. В откровенно странных вкусах Светы — как-то же она пришла к тому, чтобы любоваться кем-то вроде Саши — одним из самых неординарных было именно это. Света все добродетели Саши пропускала мимо, не особо задерживая внимания, но порочность, неправильность, любой Сашин недостаток, будь то во внешности или внутренний, охотно холила.       — Почему я такая растрепанная, будто бежала марафон, а ты словно только-только вышла из салона? — протягивает Саша, тяжело вздохнув, пока Света старательно приводит ее в порядок, утирая и помаду, и чуть осыпавшуюся тушь, поправляя локоны. Верещагина поворачивает Сашу в сторону выхода, расправляя подол, а затем захватывает забытый в пылу страсти букет.       — Потому что это ты только что чуть не кончила от моей руки, а не наоборот, — заговорщицки шепчет Света, заставляя вновь смутиться, когда они оказываются в коридоре под аккомпанемент финального движения по терциям в симфонии.

***

      Пустой взгляд блуждает от двери к окну. Воображение услужливо рисует, как она ласково касается пальцами чужого лица, мягко улыбается — так, как Саше не улыбалась уже давно. Губы, кривясь, подрагивают в уголках. Юлия была настоящей, существующей. Где-то сидела юная особа на мягкой постели, обнимая подушку от переизбытка чувств. Саша лежала на, стоит признаться, удобной, но все еще больничной койке, даже не сидела. Если бы могла, Саша принялась бы от неуверенности перебирать пальцы. Вместо этого она шумно втягивает затхлый, пропахший медикаментами воздух.       Стоило бы подобрать остатки хваленной гордости, о которой Саша распиналась не так давно, да только вместо этого, чувствуя себя брошенным щенком, не прекращая молодая дама следит за дверью. «Чушь, она не могла уйти без телефона» — уверяет себя Саша. Можно ли считать успехом, что за слова свои не чувствует раскаяния? Можно ли считать самоуважением, что слова ее все еще отзываются негодованием?       Саша уверяет себя изо всех сил, что победила — это ведь она, поджав хвост, убежала. Или это было актом милосердия, как и брошенная напоследок фраза? Триоли прелюдии разбегаются по виткам мыслей. Глубоко внутри Саша, конечно, знает, что она вернется. Все там же, Саша боится, что она не вернется. Не сегодня, а вообще. Саша боится, что, рано или поздно, все это прекратится. Рано или поздно, но она не привезет букета цветов. На самом деле, Саше нравятся цветы, что она привозит, потому что за все годы ее жизни, никто не дарил ей столько цветов.       Все это деланное возмущения, вся обида теряет свой вес, как только она оказывается в поле зрения. Не имеет значения, сколько Саша терпела, сколько страдала, если в конечном итоге она могла одарить ее насмешкой или снисходительной улыбкой. Все прекращало иметь смысл, как только она покидала Сашу.       Саша ненавидела чувство одиночества. Казалось, что люди, утверждающие, что нужно наслаждаться своим обществом, никогда по-настоящему наедине с собой не оставались. Она была нужна Саше больше, чем Саша ей. И дело было не в концертах, не в букетах цветов и прочих прелестях. Дело было в жестких поцелуях, грубоватых прикосновениях, собственнических прозвищах, ласковых лишь только если не слышать, как она их произносит.       И она возвращается. В ею же открытую дверь выскальзывает жалкая тоска, Саша приосанивается, изо всех сил старается избавиться от восторженного взгляда. Казалось, еще чуть-чуть, и юная особа радостно завиляет хвостом. Чувство собственной ничтожности рядом с ней никогда не сравнится с этим же ощущением без нее. Лучше унизиться перед ней, чем наедине с собой. Лучше быть униженной ей, чем самой собой.       В руках ее поднос с едой. Она молчит. Рядом с тарелкой лежат сигареты и зажигалка. Со временем Саша заметила, что когда в глазах ее нет насмешки, презрения или похоти, взгляд становится тяжелее. Саше в такие моменты хочется крепко прижать ее к себе, зацеловать седеющую голову и беспрестанно шептать о том, какая она все-таки ужасно прекрасная. На деле Саша знает, что после этого не сможет встать с постели.       Она усаживается на прежнее место, на колени ставит поднос с тарелкой. Саша на блюдо даже не обращает внимания по первой, лишь наблюдает за ее лицом — нахмуренными бровями, морщинками на лбу, сурово поджатыми губами и трепещущими ноздрями. В себя Саша приходит лишь в момент, когда она подносит к ее рту ложку.       — Я могу и сама поесть, — тут же отпрянув, молвит Саша. Она отворачивает голову в сторону, будто правда верит в свои слова. Юная особа слышит, как тяжело она сглатывает. Пульс бьет в ушах, когда она начинает говорить впервые после своего возвращения.       — Либо не выебываешься и ешь так, либо я этой едой тебе всю рожу вместе с паклями измажу, — совершенно просто произносит она, и Саша прикрывает веки, понимая, что выиграть ей никогда позволено не будет. Проходит лишь пара мгновений, прежде чем молодая дама обратно вернет свой взгляд на ее лицо и послушно откроет рот. — Хорошая девочка.       Сашу хвалят, словно собаку. Она кормит Сашу с ложки молча, думая о чем-то своем. Саша думает о том, как жалка со стороны. А еще пытается разгадать, о чем же она сейчас может думать. О работе? О загадочной Юлии? О том, как еще Сашу можно унизить? От рук ее пахнет сигаретами, и Саша никогда бы не подумала, что ей может нравиться этот отвратительный запах.       Ненависть к рыбным котлетам у Саши была с детства. И она пытается привередничать, хмурится, принюхавшись к субъективно неприятному запаху.       — Ну тебе же не пять, — скептически произносит она, настойчиво поднося ложку к губам. Саша показательно кривит губы, вызывая тяжелый вздох. Она сама съедает котлету, равнодушно пожимая плечами. — Тут и рыбы-то одно название.       — Зато воняет ужасно, — фыркает Саша, на что она закатывает глаза. Саша не знает, как можно настолько элегантно это делать. Казалось, априори она и элегантность — абсолютно разные вещи.       — Свеклу хоть есть будешь? Одним пюре сыт не будешь, — копаясь в содержимом тарелки, вопрошает она, лишь после подняв взгляд. И Саше это кажется таким заботливым. Быть может, и не ради унижения она все это затеяла? Быть может, правда переживает? Саша не замечает, как кивает, а в следующий момент уже морщится.       — Фу, она же с чесноком, — капризно произносит молодая дама, сглатывая неприятную на вкус массу. Она ставит тарелку на тумбу, осуждающе глядя на Сашу. Саше привычно застенчиво улыбнутся, кокетливо наклонить голову, но вместо этого она вопросительно поднимает брови.       — И что ты мне предлагаешь? Привести для тебя сюда шеф-повара? — она разводит руки в стороны, правда ожидая ответа. И Саша, будучи не просто собачкой, а еще и дрессированной, подыскивает подходящий ответ.       — Ты же знаешь, я чеснок не ем, — сверля взглядом простынь, на грани слышимости произносит Саша, вызывая насмешливый смешок.       — Ну вот вернешься домой, Надя без чеснока тебе готовить будет. Кто ж виноват, что индивидуальные пожелания пациентов на кухне не учитываются? — и Саша не знает, откуда в ней берется столько смелости, но все же поднимает на нее взгляд, растягивается в тон ей в усмешке.       — Домой? Откуда такая уверенность, что я вернусь к тебе после этого увлекательного путешествия? — она снова щетинится, глаза ее сужаются и опасно блестят. — А кто виноват, мы обе с тобой знаем. Да даже врачи догадываются.       — Берега не путай, — предупреждает она, смотря прямо, стараясь отпугнуть или вразумить. Но Саше хочется, так нестерпимо хочется, чтобы она снова перестала быть безразличной, хочется, чтобы продолжала говорить, пусть даже нелестно. И, быть может, она наградит ее прикосновением. Не ласковым, но желанным.       — А иначе что? Ударишь? С окна выкинешь? Или к Юленьке уйдешь? — широко раскрыв глаза, вопрошает Саша. И тогда всякая жесткость от нее уходит, оставляя место лишь пренебрежению. Азарт, в Саше клокотавший, превращается в разочарование.       — Может и уйду. Ее хотя бы с ложки кормить не надо, — как бы невзначай бросает она, теперь куда больше внимания уделяя маникюру. Саша чувствует, как перехватывает дыхание. Было бы куда лучше, если бы она своими выкрашенными в бордовый ногтями впилась ей в волосы, расцарапала кожу, сняла бы скальп.       — Я не просила, — чуть ли не рычит Саша, чувствуя, как снова щиплет глаза. Она поднимает на Сашу глаза, нарочито невинно ими хлопая.       — А и не нужно. Мне тебя жалко стало, — надув губы, она кивает в подтверждение своих слов. И Саша, не выдержав, резко отрывается от подушки, становясь с ней ближе. Плевать на протесты тела, плевать на пронзившую боль. На все плевать, кроме этих жестоких, но таких неописуемых карих глаз.       — А себя не жалко? — деланно равнодушно вопрошает Саша, чувствуя, как дыбом становятся волоски на спине от ощущения чужого дыхания на своих губах. Она снова фыркает, чуть вперед подается, задевая кончиком своего носа Сашин.       — А что мне себя жалеть? Не я же сейчас как инвалидка в больнице валяюсь, даже поесть сама не могу, — безразлично она пожимает плечами, смотря исключительно в глаза. Саша себе такой роскоши позволить не может, взглядом бегая от тонких уст к смотрящим на нее исподлобья очам.       — А что же ты меня жалеешь? Это ж не мне надо состояния тратить, чтоб со мной хотя бы самая дешевая шлюха переспать согласилась, — яростно шепчет Саша, вызывая ее хохот. Тяжелая рука в жесте напускной ласки гладит макушку.       — Ну вот видишь, ты уже сама себя шлюхой и признаешь. Да еще и не абы какой, а самой дешевой, — постепенно тон ее сходит на шепот, и фразу свою она уже проговаривает одними только губами, совсем не слышно. Сашу эти слова уже даже не задевают. Саша только тяжело вздыхает, потому что твердо знает — ей это ничего не даст. Она вывернет любую фразу. Она переиграет ее тысячи, сотни раз. И Саше остается только, повернув голову, прижаться к ее щеке, глубоко вдыхая аромат тяжелых духов, смешанный с горьким запахом табака. Рахманиновская прелюдия в голове затихает, оставаясь лишь фоном.

***

      Саше нестерпимо нравится этот день. Ей нравится ощущать запах цветов с заднего сидения машины, нравится вспоминать похвалы оркестрантов, дирижера и даже зрителей. Особенно ей нравится, как удобно на ее ноге располагается Светина рука. Саша привычно недовольна своим выступлением, но по мнению большинства оно удачно. Кажется, именно откликом характеризуется качество творчества. Музыка должна трогать сердца, и, выходит, сегодня Саша справилась.       — Куда мы едем? — бодро интересуется молодая дама, когда привычный поворот Верещагина пропускает. Светлана переводит на нее взгляд, улыбается широко-широко, и тогда Саша теряет всякий интерес к их маршруту.       — Как — куда? Праздновать, — совершенно просто отвечает женщина, пожимая плечами. Пальцы на долю секунды сильнее сжимают бедро, прежде чем вниманием завладеет дорога.       — Праздновать? — уточняет Саша, приподняв брови. Ответом ей становится лишь тихое мычание согласия. Надув губы, юная особа прищуривается, безмолвно требуя конкретики.       — Поужинаем в ресторане, потом отвезу тебя домой. Ничего такого, — беззаботно молвит Светлана, выкручивая роль для поворота. Глаза Саши расширяются сами собой. В ресторанах в своей жизни Саша не бывала, кажется, ни разу. Она и в кафе-то ходила редко, даже не на каждый день рождения. Наверное, дело было в том, что ходить туда ей было попросту не с кем. Походы в ресторан предполагают крепкую дружбу и взаимную заинтересованность. Или, по крайней мере, бизнес-встречу, как рисовали в сериалах.       — Может быть просто у меня поужинаем? — в преддверии своего концерта Саша приготовила курицу с картошкой в духовке и нарезала салат «Цезарь» согласно тщательно отобранному в интернете рецепту. Себя особыми блюдами она не баловала, смысла в этом особого не видела, однако была твердо намерена привести Свету в свою квартиру вечером после выступления. Ради такого даже купила бутылку хорошего вина. По крайней мере, консультант назвала его таковым.       — Брось. Сегодня особый день, твой дебют. Ты солистка моего оркестра, разве могу я позволить тебе провести этот вечер, как тысячи предыдущих? — Саше бы впору возразить, что оркестр и не Светин вовсе, что такой ужин она готовит не на каждый день, да только с губ срывается наигранно-капризная фраза.       — Солистка, и только? — тянет она, вызывая смешки со стороны водительницы. Света, подхватив ее руку, не отвлекаясь от управления автомобилем, оставляет пару легких поцелуев на тыльной стороне ладони.       — Не только, Сашенька. Еще и особо привередливая мамзель, глубоко запавшая в сердце и душу, — доверительно сообщает Светлана, заставляя возмущенно вырвать руку из ее хватки, старательно сдерживая смешки.       — Чего это привередливая? — снова вызывая смех Верещагиной, спешит поинтересоваться Саша. Женщина эффектно откидывает назад густые волосы, параллельно включая поворотник.       — Платье принимать не хотела, туфли тоже. Даже от ресторана отнекивается. Разве не привереда? — паркуя машину, вопрошает Светлана. Вытащив ключ, Верещагина внимательно смотрит на Сашу, в то время как сама девушка деловито поправляет воздушные рукава платья.       — Ты знаешь, сколько я зарабатываю в месяц? — одарив женщину скептичным взглядом, задает вопрос Саша. Удивление явственно отображается на лице собеседницы.       — Это уже оскорбительно. Разве я заставляю тебя платить? — невесело усмехается Светлана, выгибая бровь. Саша невольно сопит. Разговор приобретал неловкую окраску, совершенно неловкую.       — Дело не в этом. Мне бы не хотелось, чтобы ты столько тратила на меня. В конце концов, — договорить Саша не успевает. Трудно сказать, подозревала ли Светлана, что ей готовы были сказать, или нет. «В конце концов, Света, мы с тобой совсем недавно знакомы, а ты уже спустила на меня кучу денег без учета бензина и спонсирования театра, в котором я отыграла славный концерт, на афише которого моя фамилия выделена крупными буквами внизу».       — В конце концов, это мои деньги, Саша. Не мне ли решать, как их тратить? Перестань забивать голову всякой чушью. Особенно чушью в виде денег. Они нужны для того, чтобы их тратить, тебе так не кажется? — говорить Верещагина начинает жестко, не принимая никаких возражений, и лишь к концу реплики, тон ее смягчается. И Саша с ней в корне не согласна. Саша оставшиеся от зарплаты и благотворительности в отчий дом деньги откладывает на счет, бережно пересчитывает и по-детски радуется пришедшим скупым процентам.       — Разве я заслужила? — вместо этого спрашивает Саша, подняв взгляд на собеседницу. И она уверена, что выглядит донельзя жалко, но не спросить не может. Любая строгость с лица Светланы уходит, она грустно улыбается, обнимая Сашину румяную щеку большой и сухой ладонью.       — Как, по-твоему, это заслуживают? Я скажу, что заслужила, Сашенька, хотя на деле… Ничего тут заслуживать и не нужно. Ты хорошая девочка, мне нравишься, нужны ли еще поводы? — говорит Светлана небрежно, крайне просто. А Саша каждое ее слово впитывает, внимательно в себя вбирает. Саше это «мне нравишься» в ушах отдается уже за пределами машины. Нравится. Она, Саша, может кому-то нравиться. Нет, здесь нужно что-то более конкретное. Она, Саша, может нравиться такой женщине, как Света.