Что в лоб, что по лбу

Эйгон задирает левую руку с зажатым в ней мячом высоко вверх, и гомон на трибунах стихает как по волшебству. Тишина — звенящая предвкушением, обещающая зрелище — окутывает теннисный корт всего на несколько секунд, но Эймонду хватает их, чтобы окончательно удостовериться в том, что зря он сюда вернулся. Осознание врывается внутрь вместе с громким выдохом Эйгона, которым тот сопровождает подачу, и следующим сразу за ним криком тысяч людей, для которых удар ракетки по маленькому светло-зеленому мячику, означает отмашку. Трибуны приходят в движение, развертываются плакаты и баннеры, дудят рожки, а фанаты скандируют имена двух братьев-соперников, вышедших в финал международного теннисного турнира на Кубок Семи королевств. Этот шум для Эймонда — фоновый, не стоящий его внимания, никогда не мешающий ему выигрывать турнир за турниром в своей возрастной категории. Он в спорте с четырех лет. Он вымуштрован, как солдат, только вместо оружия у него ракетка, а вместо патронов — мячи. Он умеет не реагировать ни на какие выкрики с трибун, ни на какое движение на периферии зрения — он профессионален, собран, и научен всему! Ну как всему… Одному его все же не научили — не обращать внимания на Эйгона. Эймонд отбивает первую подачу, вторую, третью, а сам все смотрит и смотрит — как под гипнозом. Смотрит на полоску загорелой кожи на животе, открывающуюся всякий раз, как Эйгон поднимает вверх руку с ракеткой; на светлую дорожку волос, убегающую под зеленые шорты; на открытый рот и влажный кончик языка, движения которого сопровождают чуть ли не каждый удар. Эйгон играет так, будто это ему совсем ничего не стоит. Про самого Эймонда так сказать, конечно же, нельзя. Эймонд подпрыгивает, пригибается, бегает по корту, обливается потом так, как не обливался даже в сорокаградусную жару прошлым летом в Пентосе, и с каждым движением руки Эйгона и стуком мяча о сетку, понимает — да, все же зря он сюда вернулся! Мать позвонила ему шесть месяцев назад, когда он возвращался с особенно удачной тренировки, и сказала, что Эймонд обязательно должен участвовать в Кубке. На тот момент он не жил в Вестеросе уже больше трех с половиной лет, заключив контракт с пентошийским клубом. В Эссосе, где теннис был не так развит, как на родине этого спорта, в Вестеросе, Эймонд стал первой ракеткой почти сразу как приехал сюда в девятнадцать. Нет, не только потому, что реальных соперников можно было по пальцам одной руки пересчитать — Эймонд всегда был хорош в теннисе. Действительно хорош. Он усердно тренировался, правильно питался, слушался тренера, как отца родного (какая ирония, ведь родному отцу всегда было на него плевать), и не тратил время на ерунду. «Ерундой» его тренер мистер Гролео — высокий суровый пентошиец в шестом поколении и теннисист в четвертом — называл по большей части «всяких там девчонок», с которыми то и дело заставали товарищей Эймонда в спортивном общежитии. Но только не его — никогда не его. С Эймондом тренеру Гролео несказанно повезло — «всякие там девчонки» интересовали его так же, как мороженое — страдающего тонзиллитом южанина в морозный зимний день. Эймонда интересовало кое-что другое — кое-кто другой на самом деле — тренер в ужас бы пришел, если бы узнал! Но именно в Пентос Эймонд и сбежал — затем, чтобы никто никогда не узнал. И Эймонд был уверен, что справился с этой своей то ли подростковой фантазией, то ли полудетской влюбленностью в того, кто всего-то и делал, что просто был рядом. Одна на двоих комната, одни игрушки и книжки, одна спортивная школа, один наставник, одни дополнительные занятия по математике и высокому валирийскому, одни секреты, одна одежда, которую его брат так бесцеремонно одалживал, даже не спросив… Много лет они с Эйгоном все делили на двоих, Эймонд очнулся только тогда, когда с головой погряз в ощущении, что делиться с братом он уже не хочет — он готов отдать тому все. Нет, правда, все. В том числе себя. Это понимание накрыло его как раз в девятнадцать, на праздновании двадцать второго дня рождения старшего брата, когда тот, уже изрядно перебравший с коктейлями, вдавил Эймонда в стену в мужском туалете, заключая в клетку из рук, и начал шептать что-то прямиком в шею. Шепот был злой, горячий, прерывистый, оседающий на коже влажными следами. Эймонду жуть как хотелось услышать, что там такое говорит ему Эйгон, пока руки брата ползли вверх по торсу, даря то ли стыд, то ли удовольствие, но он не мог — музыка из зала гремела так громко (а, может, то было собственное сердце), что Эймонд мог только угадывать, что говорит Эйгон по движениям губ в те редкие мгновения, когда тот отрывался от шеи. «В шортах этих своих…» «зараза…», «смотришь на меня…», «…ты творишь», «ненавижу все…» — окончания отдельных малопонятных фраз и слов тонули в грохоте музыки и движениях рта Эйгона, которые все отчетливее напоминали поцелуи. Эймонд вжимался в бетон грязной стены в туалете, лишь бы Эйгон не ощутил своим пахом, что с ним такая их близость делает! Бетон почему-то не поддавался, а вот брат напирал и напирал. «Не того ли ты хотел», — мысленно обращался он к себе, но ответ почему-то не приходил. В какой-то момент руки Эйгона оказались на щеках, добравшись наконец до верха, и тогда Эймонд с силой оттолкнул его, опрокидывая навзничь прямиком на грязный кафель пола, и тут же сбежал. Немногим позже он сбежал и из страны, с треском провалившись на последнем своем вестеросском чемпионате в честь тысячелетия Королевской Гавани, и не дойдя даже до финала. В тот день, когда они виделись в последний раз, Эйгон улыбался со своего первого места, целуя для фото золотую медаль, а Эймонд смотрел на него, такого довольного, улыбчивого, невероятно далекого и думал, что там, в туалете брат не целовал его — конечно, нет, быть такого не могло! Ему показалось. В первые месяцы жизни вдали от дома и Эйгона Эймонд укрепился в мысли, что сам себе все придумал, а Эйгон был просто пьян. Просто пьяный Эйгон увидел в нем соперника и все вот это его злое и жарко прошептанное «ненавижу» и «что ты со мной делаешь» — было про теннис. Спустя год, став первой ракеткой на континенте, он позабыл про то, как глядел брату в рот, принимая его чуть ли не за гуру тенниса, хотя разница у них была всего в три года. Спустя еще тринадцать месяцев, переехав из спортивного общежития в собственные роскошные апартаменты на побережье, он уверился в том, что стал абсолютно самостоятельной единицей, заявившей о себе столь громко, что не нужен ему больше ни Вестерос, ни бывший клуб, ни родительский дом, ни Эйгон. Тем более — Эйгон. Его идеал и товарищ по детским играм, пример для подражания и навязчивая обсессия, первый краш и родной старший брат. Не-а, совершенно не нужен! В этой самой уверенности его и застал звонок матери, которая хотела просить его вернуться. — Ты достиг в Эссосе всего, чего только мог, сынок, — увещевала Алисента, пока Эймонд бодрым шагом возвращался домой. — Ты ведь знаешь, что для настоящей карьеры нужно вернуться. Даже вторая ракетка в Вестеросе — звание на порядок выше, чем первая — в Эссосе. — Что? — сознание запнулось о слово «вторая», и Эймонд даже шагать перестал — остановился возле огромного раскидистого куста жасмина, полнившего воздух тяжелым сладким ароматом. — Почему это вторая, мам? — Ну… — мать на том конце провода замялась на несколько секунд, а потом нервно и коротко хохотнула. — Эйгон в деле, как ты понимаешь. Ему всего двадцать шесть, и я не думаю, что… — Я его обыграю, мам, — сказал Эймонд, уверенно кивнув сам себе, а потом глубоко вдохнул цветочный аромат — так, что закружилась голова, — я его обыграю. И вот, спустя полгода после того злополучного телефонного разговора, он стоит на корте, стремительно приканчивая трехсотмиллилитровую бутылочку воды в коротком перерыве между геймами и в очередной раз мысленно кричит сам себе, что зря вернулся. Эйгон на другом конце корта тоже пьет. Пьет неаккуратно, спешно, проливая добрую половину содержимого бутылки себе на грудь. Вода стекает под вырез футболки, Эймонд запрещает себе даже думать о том, где она окажется через несколько секунд. Спустя еще пару глотков Эйгон поднимает руку высоко над головой и опрокидывает остатки содержимого бутылки себе на макушку, а потом трясет головой из стороны в сторону, сопровождая эти движения фырчанием дикого зверя. Эймонд смотрит на разлетающиеся, словно в замедленной съемке, мелкие брызги. Эймонд едва слышно стонет. Первый сет Эймонд проигрывает с треском — 6:4. Пока рев трибун, скандирующих имя его брата, заползает в уши, Эймонд вспоминает другой звук, услышанный им за несколько минут до конца этого провального для него сета. А еще вдруг вспоминает некстати (или кстати?), как тренер Гролео притащил ему домой однажды вечером записи с последними играми Эйгона. — Посмотри обязательно, — сказал он тогда, стуча своим широким указательным пальцем по стопке дисков, — изучи внимательно. Предупрежден — значит вооружен. — Угу, — только и кивнул Эймонд, а потом убрал диски на самую верхнюю полку с пылящимися на ней фотоснимками семьи, — да чего он там не видел? Он тренировался с Эйгоном в одном клубе бок о бок пятнадцать лет, на этих записях нет ничего, чего он не знал бы о брате, пусть они и не вместе уже четыре года. Их просто незачем смотреть. Оказывается, было зачем. За несколько минут до конца сета они с братом идут «ноздря в ноздрю». Сет еще можно выиграть, можно поднапрячься, приложить усилие. И Эймонд делает это. Приказывает себе забыть о недопоцелуях на его шее четыре года назад, об увиденной сегодня полоске кожи на животе, об уверенной зубастой улыбке, о каплях воды под белой футболкой… Он подает с остервенением и яростью — так, чтобы никак не получилось отбить, так, чтобы заставить Эйгона бежать быстрее скорости звука, если тот хочет остаться чемпионом Семи королевств. И Эйгон бежит. Почти падает на одно колено, выбрасывает вперед правую руку с ракеткой и… …Эймонд понимает, что все же стоило послушать тренера и глянуть видеозаписи с финальных матчей Эйгона. Ведь если бы он не отнесся к ним так пренебрежительно, если посмотрел бы хоть одну, то знал бы, что в мгновения наибольшего, нечеловеческого усилия его брат… …кричит. Ракетка Эйгона касается мяча, а изо рта вырывается звук, который с этого самого момента будет преследовать Эймонда в кошмарах. Эйгон кричит. Какого черта вообще! Почему он не знает? Все, о чем теперь может думать Эймонд, — это тот короткий сладкий звук, который издал брат, когда все же смог отбить его яростную подачу. И никак не собраться с мыслями, никак не сосредоточиться на летящем в его сторону мяче. Так что да — первый сет он проигрывает с треском. Эйгон снова кричит, а вместе с ним кричат трибуны. Но этот крик неправильный, а потому он просто тонет в том, что прямо сейчас, точно заевшая пластинка, проигрывается в его собственной голове. Эймонд хочет услышать этот звук еще раз, и у него есть два способа. Только один из них приличный. Если он выиграет второй сет, есть надежда победить в тай-брейке, который последует за ничьей. Эта мысль еще сегодня утром была чем-то вроде запасного варианта — он был уверен, что обыграет брата влегкую. Эта его самоуверенность больно ударила в лоб, словно он наступил ногой на лежащие в траве грабли. Грабли по имени Эйгон. Дурак! Уехал ведь от этого всего — зачем только вернулся. Туалетным перерывом Эймонд решает не пользоваться — наскоро вытирается полотенцем и переодевается в свежую футболку прямо на корте, старательно отгоняя мысль пойти за братом, который ушел в сторону раздевалок. На все про все уходит меньше минуты, и чем еще занять себя, он не представляет. Разум против воли полнится картинками со стонущим Эйгоном (в его голове тот крик уже трансформировался в стон, и ничего Эймонд с этим поделать не в состоянии), и стонет тот вовсе не оттого, что не может поспеть за летящим мимо мячом. От картинок не избавиться никак. Тем более не тогда, когда на корте вновь появляется Эйгон — серьезный, собранный, с аккуратно зачесанными в низкий хвостик волосами, перехваченными тонкой розовой резинкой. Все силы Эймонда, вся его спортивная ярость и желание утереть нос сам не знает кому, уходят на то, чтобы заставить себя не представлять, как снимает с волос эту розовую резинку, как лезет руками под футболку, как не отталкивает брата, когда тот приникает губами к шее. Эймонд все еще уверен — он идиот, вот только теперь в мозгу рождается невозможная еще вчера мысль — а, может, он идиот именно потому, что сбежал? Что потратил четыре года на то, что не принесло ни счастья, ни — как он только что выяснил — покоя? От этой простой мысли становится легко. А вот играть теперь — сложно! Сложно отбивать, сложно не мазать при собственной подаче, сложно не обращать внимания на новые выкрики Эйгона — сложно не играть против себя же. В какой-то момент он признается самому себе — чемпионом сегодня ему не стать. Осознание опускается дрожью по позвоночнику, собирается стучащей болью в висках и испариной на лбу. А потом все заканчивается вмиг. Эйгон подает, и Эймонд глаз оторвать не может от пары выбившихся из хвоста влажных от пота прядок, по обеим сторонам лица брата. Они пружинят, словно в замедленной съемке, отвлекают внимание на себя, завораживают. Увлеченный не тем, чем собирался быть увлеченным, Эймонд видит светло-зеленый мячик только в последний момент — перед самым лицом. Боль пронзает сначала центр лба, а спустя несколько секунд и затылок. Теннисный корт опрокидывается вверх дном вместе с трибунами и вскакивающими со своих мест зрителями, среди которых кричит и машет руками мама. Темнота приходит следом, и Эймонд не сопротивляется ей. Темнота наконец дарит ему покой. — Эймонд, Эймонд, Эймонд, — тихо и хрипло стонет Эйгон, и Эймонд подается вперед — на звук, цепляясь мертвой хваткой за бедра брата. Как же давно он не слышал этот голос так близко. — Эймонд, давай. Ну же! Давай! — Эйгон почти переходит на крик. Кричит прямо как тогда, в первом сете, заставляя его терять контроль. Эймонд не вполне понимает, о чем его просят, а потому делает все, что только может прийти в голову: отрывает руки от талии Эйгона, скользит ими выше, ласкает грудь и шею, а потом берет в ладони его лицо, целует, кусает губы Эйгона, залезает языком тому глубоко в рот. Эйгон снова стонет, посылая волны возбуждения по всему телу, не сбивается с ритма, двигается на нем и все частит его имя скороговоркой. Одно движение — одно хриплое «Эймонд». — Эймонд. Эймонд. Эймонд. Он готов кончить только от голоса Эйгона. Он уже совсем близко. Еще совсем чуть-чуть, еще немного… Эйгон вдруг перестает скакать на нем, замирает и сводит светлые брови на переносице. Поднимает руку на уровень лица Эймонда и раздражающе громко щелкает пальцами. — Давай! — говорит он неожиданно сурово, а его лицо вдруг некрасиво перекашивает, как при инсульте. — Чего тебе давать? — недоумевает Эймонд. — В себя, блять, приходи! — Чего? — Того! — злится Эйгон, а потом отводит правую руку назад и со всей дури бьет его по лицу. Да что за! Мать твою! Больно как… Пиздец. Что… Резкий солнечный свет вместе со вспышками десятков фотоаппаратов ослепляет, уши закладывает от многоголосого шума, а голову прошивает острой болью, мигрирующей от затылка ко лбу. — Охуеть, очнулся наконец-то! — восклицает Эйгон, всплескивая руками, и подрывается вверх, оставляя после себя ощущение пустоты в области паха. — Первая ракетка Эссоса! Я ебал! Блять, понаберут по объявлению! — Эйгон, ч-ш-ш-ш, — шипит на него мать, легонько шлепая по руке, — пресса здесь! Но Эйгона не остановить так просто — Эйгон сыплет проклятьями, ругает на чем свет стоит профессиональные навыки Эймонда и орет на стоящего в толпе мистера Гролео, вопрошая «какого хуя ты сделал с моим братом за эти четыре года, что он подачу простую отбить не может»! Эймонду становится смешно, хочется смеяться в голос, хочется крикнуть Эйгону, что в таком исходе матча виноват точно не его тренер, но почему-то не получается. Он поднимает правую руку вверх… поднимает руку правую… поднимает… почему же она все еще лежит? Эймонд поворачивает голову, смотрит на руку — словно чужую, лежащую безвольно — пытается управлять своим телом, а когда не выходит, хочет сказать — помогите, но, видимо, издает только невнятный пугающий звук. О том, что звук выходит пугающим, Эймонд догадывается по выражению лица брата, который перестает ругаться, оборачивается к нему и снова падает голыми коленками на мокрое от воды, с помощью которой его пытались привести в чувство, покрытие корта. Губы Эйгона, кажется, складываются в «Эймонд», прямо как в его сне-забытьи и повторяют, повторяют, повторяют. Открывает рот в драматичном беззвучном «А-а-а» мама. Но он не слышит и ее. С наплывающей от внешних уголков глаз чернотой прекращается всякий шум, и прежде чем снова провалиться во тьму, Эймонд успевает только подумать, что… …м-да, не стоило ему возвращаться.