Что в лоб, что по лбу

Эймонд просыпается от далекого звука открывания и закрывания дверей и добрую минуту не может понять, кто там ходит и хлопает дверьми в снятой для него на время чемпионата столичной квартире. Неужели тренер Гролео позволил себе такую бесцеремонность и нагрянул без предупреждения, пока он спал? Он вытаскивает руку из-под подушки и тянет ее вперед и вправо (туда, где, как он помнит, находится прикроватная тумба) и пытается нащупать смартфон. Почему так болит в районе лба? Когда телефон не удается найти наощупь, Эймонд открывает глаза. Он живет в этой квартире уже месяц и прямо сейчас судорожно пытается сообразить, как тумбочка, еще вчера бывшая темно-коричневой, стала вдруг белой, а вместо собственного телефона на ней расположился стакан и графин с водой, пузырек с какими-то таблетками, да браслет-талисман, с которым он не расстается уже лет десять и берет только на матчи. Эймонду становится дурно. Он переводит взгляд на стену, но на привычном месте нет шкафа, а сама стена белая, а не светло-оливковая, как в его временной квартире. Эймонд приподнимается на локте и медленно обводит взглядом ту часть комнаты, которую видит со своего места, лихорадочно пытаясь понять, почему он не дома. Сегодня пятница, одиннадцатое число — день игры. Финал. Сегодня он встретится с братом, которого не видел четыре года, отказываясь под надуманными предлогами приехать в родительский дом то на Новый год, то на День рождения матери и сестры. От этой встречи зависит не только его будущая карьера, но и то, какие отношения с семьей впоследствии у него будут. — Ой, проснулся что ли? Наконец-то, — раздается откуда-то сзади, и Эймонд ни секунды не думает, он делает. В конце концов, хорошая реакция — это его конек. Исключая вчерашний день, конечно. Он разворачивается на сто восемьдесят градусов и что есть силы бьет. Руки у него после сна не крепкие, да и голова от резкого движения начинает пульсировать тупой болью, но Эйгону хватает и этого. Сонный и не до конца понимающий, почему брат накинулся на него, он не удерживается на узкой односпальной кровати и спиной летит на пол. — Ты охуел, Эймонд! — Эйгон не спрашивает, он констатирует факт, не церемонясь с выражениями. — Да что с тобой такое! — опять не вопрос. — Сначала пропускаешь, подачу, потом сутки в себя прийти не можешь, потом набрасываешься на меня с нихуя! Последние слова звучат совсем обиженно — Эйгон не пытается вернуться на кровать или встать с пола — просто садится и подтягивает коленки к груди, сверля взглядом. — Я тут ночь не сплю, понимаешь, дежурю, чтоб… ну если… на всякий случай… — продолжает Эйгон, но Эймонд перебивает его, не понимая все еще ни черта, переводя взгляд с брата, сидящего на белом кафельном полу на такую же белую, с полупрозрачным матовым стеклом, дверь. За стеклом видится движение — люди снуют туда-сюда, и Эймонду становится ну совсем не по себе. — Какого хрена, Эйгон? Что, блин, происходит? Сегодня у нас встреча в финале. Что ты делаешь в моей… — Эймонд запинается, интуитивно понимая, что говорит ерунду, но все же продолжает фразу, — квартире? Он же чемпион! Он обучен идти напролом не смотря ни на что и заканчивать то, что начал. — Ой-ой-ой-ой-ой, — начинает частить Эйгон и тут же вскакивает на ноги. — Доктор Герарди-и-ис. Мне нужен доктор Герардис. — Эйгон бегом пересекает комнату, распахивает дверь и скрывается за ней, продолжая голосить. Эймонд откидывает одеяло, спускает ноги с кровати и чуть не валится туда, где только что сидел брат. Разрывающуюся от боли голову наполняют картинки, которые выглядят как какой-то мульфильм, а не то, что могло произойти с ним. Вот они с Эйгоном по очереди отвечают на вопросы журналистов в преддверии матча и позируют репортерам; вот фотографируются с мамой и Хелейной, пришедшими поболеть за них; вот жмут друг другу руки прежде чем разойтись; вот Эйгон подает; вот пьет эту свою треклятую воду, проливая половину… По бокам зрения начинают плыть темные круги, и Эймонда ведет корпусом вперед, он падает — уже почти встречается лицом с полом, но от разбитого носа его спасают руки, перехватывающие под грудью и усаживающие обратно на постель. — Вот. Видите, он не в себе, — поспешно объясняет Эйгон, обращаясь к кому-то другому, зашедшему вместе с ним, — он думает, что финал сегодня, хотя он был вчера, он не помнит элементарных вещей. — Эйгон, спокойно, я понял, — пытается сказать Эймонд, но хрен брат его послушает. Брат не замолкает даже тогда, когда заговаривает доктор Герардис — преклонных лет мужчина с аккуратной седой бородкой и большими добрыми глазами. Ненадолго это утро превращается в балаган. — Успокойтесь, мистер Таргариен. Сотрясение мозга средней тяжести это… — Я совершенно спокоен. — Какое «успокойтесь», вы совесть имейте, он не помнит нихрена! — Конградная амнезия — это типичный симптом, и я вас уверяю… — Хуядная! Вы мне терминами не сыпьте. — В смысле амнезия? Как амнезия? Я уже все помню! — Мистер Таргариен, рентген у вас в норме… — Давайте по имени, доктор, а то я не вполне понимаю, к кому именно… — … и уже завтра-послезавтра я смогу выписать вашего брата… — Какое выписать? Он в лоб мячом получил со всей дури. Да он его вообще пропустил! Он не мог пропустить мяч, понимаете? — Лобная доля — очень прочная, так что, мистер Таргариен… — А-а-а-а-а! Хватит! Замолчите! Эймонд кричит, и боль снова обручем сковывает голову, но это стоит того, потому что и Эйгон, и доктор Герардис наконец прекращают свое соревнование на самого раздражающе болтливого человека в Семи королевствах. — Болит? — Эйгон теперь говорит почти шепотом. Глаза Эймонда закрыты, но мысленным взором он видит, как нахмурены брови брата и на миг ему становится не по себе от этой заботы. Искренней заботы — почему-то он в этом абсолютно уверен. — Все нормально, — рявкает Эймонд в ответ, впрочем без особой злости — все силы ушли на ту резкость, с которой он попросил их перестать препираться. — Я понял. Матч был вчера, и мне прилетело мячом в лоб. Я понял. — Поняли или вспомнили, Эймонд? — спрашивает Герардис, выуживая из нагрудного кармана мини-фонарик, которым в следующее мгновение уже беспощадно светит в глаза, проверяя реакцию. — Это важно. — Вспомнил, — чуть замявшись отвечает Эймонд, послушно выпучивая глаза, и брат шумно и облегченно вздыхает. Он ненавидит его за этот вздох. Почему Эйгону вообще есть до него дело после того, как он покинул их всех на долгих четыре года, всеми своими действиями желая доказать, как же ему плевать? — Хорошо, — говорит Герардис, кивая удовлетворенно, — смотрите, Эймонд, ближайшие несколько дней, а лучше неделю, вам показан полный покой. Большую часть дня — постельный режим, достаточное питье, никаких нагрузок, спорт — только с моего разрешения и после нашей с вами встречи через неделю, в пятницу. Могу отпустить вас домой этим вечером, если ничего не беспокоит. Все ясно? — Ясно, — отвечает Эймонд, — вот только… Рука… — он мнется, не уверенный в том, стоит ли говорить о таком пустяке, — сейчас все хорошо, но вчера, после первой короткой, как я понимаю, потери сознания, я не смог поднять руку. То есть мне казалось, что я ее поднимаю, но… — Хорошо, — кивает Герардис, — сделаем МРТ головы, только заранее не пугайтесь, это нормальная реакция. Оставим вас до завтра, понаблюдаем, и уже потом, — с этими словами доктор переводит взгляд на Эйгона, который теперь молча слушает, — вы сможете забрать брата, если МРТ будет в норме. Когда Герардис наконец покидает палату, неловкое молчание заполняет ее, лишая воздуха, выжигая его огнем. Эйгон все так же стоит в центре палаты, а он сам полулежит, вытянув руки по бокам. В какой-то момент становится ощутимо нечем дышать, лицо у Эймонда начинает гореть и потеть, и тогда брат, словно угадав его мысли, подрывается к единственному узкому одностворчатому окну, справа от койки, и открывает его. — Немного кислорода не помешает, мне кажется, — бодро сообщает Эйгон, а потом его взгляд падает на прикроватную тумбу. О, нет, только не это. — Ого! — улыбается Эйгон, хватая тонкий кожаный браслет из трех черных шнурков, переплетенных «косичкой». — Все еще носишь его? Неужели налезает? Не заметил вчера. Эймонд молчит. Нет, он боец, конечно, и все такое, но если игнорировать что-то, что стоит проигнорировать, может, оно уйдет? Боль от удара мячом, прилетевшим в лоб вчера, напоминает о том, что стратегия вообще-то не такая уж и беспроигрышная. — Я подарил тебе его, — отчего-то не унимается Эйгон. — На четырнадцатилетие, кажется. — Я этого не помню. Просто старый браслет, — врет Эймонд поспешно. Слишком поспешно для правды. Однако Эйгон, похоже, не ощущает лжи. Сникая, он кладет браслет на место, говорит что-то вроде «да-да, я тоже плохо помню, может, это от Хел, в тот год многие такие носили» и вскоре уходит, обещая забрать его завтра после МРТ. Оставшись один, Эймонд берет с тумбочки свой детский браслет, еще хранящий тепло ладоней брата, и надевает его так, как позволяет ширина собственной руки — на четыре пальца. Засыпая, ему чудится день рождения, на который родители подарили ему путевку в лучший парк аттракционов в Эссосе, старшая сестра с мужем — приставку, а дяди Гвейн и Ормунд — месяц в престижном спортивном лагере на Севере, но лучшим подарком все равно остался тонкий черный браслет, сплетенный «косичкой». Следующее утро Эймонда тоже начинается как балаган. На этот раз спор приятный, и он не может не улыбаться сдержанно, слушая, как мать, Хелейна и Эйгон спорят о том, куда его везти. О том, что он вполне может снять себе отель или квартиру на время, пока он восстанавливает здоровье, Эймонд предпочитает умолчать. Кажется, вчерашний проигрыш заставил его посмотреть на все немного иначе. Чемпионом он все равно не стал, времени у него теперь — выше крыши, он может ехать куда глаза глядят, лишь бы там была кровать пошире этой. Пока он смотрит на членов своей семьи, в груди у Эймонда разливается странный коктейль из щемящей нежности ко всем, кто сейчас находится с ним в одном помещении, неконтролируемой ностальгии по жизни в огромной семье и неясного предвкушения какого-то нового жизненного этапа. — Буду каждый день печь твои любимые оладьи, — его слух выхватывает эту фразу матери, которая подходит к постели, где он сидит, уже одетый и готовый к выписке. — Ма-а-ам, — тянет Эймонд, а у самого рот наполняется слюной при воспоминании о завтраках в родном доме. — А я, — говорит Хелейна, — могу каждый вечер смотреть с тобой документалки про завоевание Дорна. Эймонд хмыкает, сдерживаясь от того, чтобы не засмеяться в голос — вот это козырь у сестры — а сам смотрит на Эйгона. Эйгон молчит, ничего не предлагает. Но Эймонду ничего от него и не нужно. — Думаю, лучше всего будет, если я поживу у Эйгона. Он жалеет сразу, как только договаривает последний слог, думает, быть может, брат молчал потому, что на самом деле не очень-то и хотел видеть его своим гостем - так просто, решил поддержать беседу. Эймонд хочет уже отказаться от своих слов, но Эйгон опережает его. — Отлично! — восклицает тот и подхватывает его спортивную сумку, стоящую тут же, на постели. Затем Эйгон разворачивается к Хелейне и быстро показывает ей язык, карикатурно прищуриваясь, чем вызывает легкий возглас неодобрения у матери. Мама и Хелейна хотят поехать с ними, но Эймонд обещает им встретиться и провести время завтра-послезавтра. Голова еще болит, в ушах шумит, а лицо покрывается потом при каждом движении и все, чего ему сейчас хочется, это снова лечь. Когда они оказываются в квартире у Эйгона, Эймонд только и может, что умыться, сменить футболку и выпить стакан воды. Выйдя из кухни, он хочет уже пройти в отведенную ему гостевую спальню, но замечает, что Эйгон все еще в холле — стоит рядом с его раскрытой сумкой и изучает результаты МРТ. Он переводит взгляд с одного листа на другой с таким видом, будто учился на врача, а не бить по мячу ракеткой. — Какой же ты бесцеремонный, Эйгон. Рылся в моей сумке! — Ничего не рылся, — Эйгон на секунду отрывает взгляд от снимков и выглядит почти обиженным, — это не что-то личное, просто бумажки из больницы. — Герардис тебе сказал, что все в порядке? Вот и уймись, не беси меня, — говорит Эймонд таким тоном, словно брат его раздражает, но на самом деле — и глубоко внутри он это признает — такое внимание приятно. Он так по нему скучал! — Я покажу это своему врачу, — снова не может уняться Эйгон. Он никогда не может уняться, и это для Эймонда такая же примета родного дома, как мамины завтраки или просмотр фильмов с Хелейной. Как же он скучал. — Да все в порядке. В конце концов, я мог просто неудачно упасть на руку, и ничего это не значит. Может, мышцы свело или… не знаю… — Да я не про руку, я про удар в лоб, — поспешно прерывает его Эйгон и небрежно отбрасывает бумаги на консоль возле входной двери. — Это была простая подача, как ты вообще мог ее пропустить? «На тебя залип», — не говорит Эймонд вслух и, коротко взмахнув рукой, — отвали, Эйгон, — оставляет брата и проходит в спальню. Он валится на кровать, даже не убрав покрывала. Сон приходит сразу, как только его голова опускается на подушки. Первые дни в квартире у Эйгона проходят так, будто время если не остановилось, то основательно замедлилось. Эймонд почти все время проводит в постели, ест, пьет, болтает с навещающими его мамой и сестрой и иногда читает. Он бы с удовольствием посмотрел что-то, но Эйгон спрятал пульт от телевизора и планшет. Телефон он тоже забрал — вычитал в интернете, что при восстановлении после сотрясения мозга гаджеты вредны. Эймонду кажется, что он бы и книгу у него отобрал, так что читает он только тогда, когда брат уезжает на тренировку. Они пересекаются чаще всего по вечерам. Эйгон готовит ужин, и с каждым днем время бодрствования Эймонда все увеличивается, голова постепенно перестает болеть, а слабость и желание прилечь уступают место скуке и стремлению чем-то себя занять — верный признак выздоровления. В один из вечеров, спустя дня три после выписки, Эймонд решительно настроен получить обратно свой телефон. — Отдай уже, а? Я не ребенок. Я не собираюсь часами скролить новостные ленты до мигрени, но мне нужен мой телефон, вдруг что-то важное, от тренера или из Федерации, например. — Ой, разве что сто пропущенных от Рейниры, — отмахивается Эйгон, но все же, к удивлению Эймонда, идет к себе в комнату и возвращается с телефоном. — Она меня заебала: хочу навестить Эймонда, хочу навестить Эймонда! Люк и Джейс тоже звонили. Пожелания выздоровления и все такое. Ты вообще как — встретился бы со всеми или мне их и дальше слать? — Никого не надо слать, ты с ума сошел? — Эймонд удивлен таким вниманием от семьи старшей сестры, они не были близки и до его переезда, а потом он и вовсе сбежал, отказавшись поддерживать связь даже с самыми близкими родственниками. — Да это я так, ну ты чего, не совсем же дикий! — примирительно говорит Эйгон, пока телефон Эймонда разрывается сотнями сообщений. Рейнира, Деймон, все их дети (общие и от предыдущих браков), дяди и их жены, школьные приятели и учителя, узнавшие о его состоянии из новостей, бывшие соседи и несколько подруг матери, тренер Коль, к которому он ходил с четырех до десяти лет — он смотрит на десятки сообщений и поверить не может, что им всем есть до него дело. Им нужно ответить, обязательно нужно, но если делать это сейчас, у него точно заболит голова. Поэтому он закрывает мессенджер, включает авиарежим и вслух озвучивает то, что кажется таким удивительным. — Какого хрена им есть до меня дело, Эйгон? Эйгон, который уже взялся мыть посуду после ужина, выключает воду и поворачивается к нему. — Чего? Это вообще-то семья. Друзья. Не, ты знаешь, я не фанат Деймона, конечно, да и с Рейнирой у нас всякое бывало, но тут, поверь, такая ситуация — все реально желают тебе выздоровления и переживают. И поздравляют, между прочим! Эймонд! Второе место здесь — это как... — ...первое в Эссосе, да-да, я в курсе, - продолжает за брата Эймонд словами матери. — Да и вообще, если бы ты не упал, кто знает, как завершился бы матч - чьей победой. Эти слова он пропускает мимо ушей. — Но я не появлялся четыре года, Эйгон. Забил на них, буквально вычеркнул из жизни всех, кроме мамы и Хелейны, я уехал так, будто не вернусь никогда. — Ну знаешь, — Эйгон пожимает плечами в задумчивости и повторяет снова, — это семья. Это все не перечеркнуть так просто, одним переездом. — А ты? — спрашивает Эймонд, не успев подумать. — Почему ты ведешь себя так, будто я не бросил тебя, будто не игнорировал твои сообщения, когда ты еще писал их мне? На лицо Эйгона на миг набегает испуг — слишком уж скользкая территория, а Эймонд врывается на нее почти бегом. Но вскоре он вновь жмет плечами, вскидывает в выражении крайней обыденности брови и отвечает. Отвечает, как потом понимает Эймонд, честно и без малейшего жеманства. — Так я сам виноват в том, что ты уехал, как я могу винить тебя или злиться? Я же не сдержался тогда, вот и получил. Эйгон снова отворачивается к посуде и открывает кран. Под тихий плеск воды и звон тарелок с чашками Эймонд старается понять, что имел в виду Эйгон, сказавший «не сдержался тогда». Мешает шум воды и совсем немножко — та новая реальность, которая обволакивала его слой за слоем эти четыре года, пока он жил в Пентосе, как перламутр — песчинку, попавшую в раковину к моллюску. Нежному телу моллюска от грубой песчинки жизненно необходима защита, а для Эймонда, девятнадцатилетнего, дурного, безответно влюбленного до безумия, изнемогающего от желания близости с тем, о ком даже мечтать грех, такой песчинкой стал тот случай на вечеринке, когда Эйгон держал его за лицо и целовал в шею. Значит, все-таки было. Значит, Эймонд не придумал это себе, не понял неправильно. Значит, просто укутал эту ранящую острыми краями правду-песчинку многочисленными слоями из разных своих решений и их последствий, а потом и думать о ней забыл, прикрытой и не мешавшей больше так уж явно. Вот черт. А что теперь делать?