Что в лоб, что по лбу

— Эймонд, а Эймонд, — с оттенком вопроса в голосе говорит Эйгон как только за их последним гостем закрывается дверь. Кажется, это Деймон — уходит позже всех, прихватив с собой остатки мясного рулета и бутылку вина. — Может, все же перестанешь упрямиться, и покажешься еще одному врачу? Брат говорит то, что за прошедшую неделю успел сказать уже раз десять, но впервые за все время делает это как-то иначе. Сейчас Эйгон не взволнован, не напряжен, не обеспокоен. Он говорит это будто бы для того, чтобы просто что-то сказать. И почему бы на это просто не ответить. — Не-а, — тянет Эймонд, небрежно подпирая стену, пока Эйгон запирает дверь на ночь. У него самого в голове удивительно пусто, а тело такое легкое, что, кажется, еще чуть-чуть и он взлетит — выпорхнет в открытое окно гостиной. И слова! Слова легко складываются в предложения и тоже летят куда-то. Прямиком в Эйгона. — Отстань, душнила. Сто раз уже сказал, что все в порядке и не нужны мне никакие дополнительные исследования. — Боги, какой же ты упрямец. Что в лоб, что по лбу — не меняешься вообще. Эйгон проходит мимо него и направляется в кухню. Поравнявшись с Эймондом, он задевает его плечо своим, и в этом нарочитом жесте нет агрессии или вызова, только легкая подначка — давай, отвечай мне. Будем говорить о том, о чем должны, но не теми словами. Эймонд пока в раздумьях, какие слова использовать, чтобы сказать все, что он хочет. — Это выражение скорее к тебе применимо, — бросает он через плечо, отрывается от стены и идет в гостиную, где тут и там в беспорядке расставлены пустые бокалы, бутылки из-под вина и шампанского и тарелки с остатками закусок. — Что? Ко мне? — Эйгон возникает в дверях с подносом в руках, а на лице у него — выражение оскорбленного непонимания, правда, вперемешку все с той же легкостью и весельем. Эйгон открывает рот, явно для того, чтобы продолжить поток возмущений, но Эймонд перебивает его. — Ну, а к кому еще? Я тебе говорю, что все в порядке, а ты отвалить никак не можешь. — Отвалить? Да я за тебя переживаю, черт возьми! Ты пропустил подачу… — Потому что на тебя засмотрелся. Эйгон, уже начавший составлять на поднос грязную посуду, замирает, так и не донеся до него руку с бокалом, и Эймонд забирает у него бокал и сам ставит на поднос. Вот он и выбрал слова. Теперь — только правда. — Я глаз от тебя оторвать не мог, Эйгон, — продолжает он спешно, стараясь не думать о том, что в голове все всегда звучит лучше. — Все у меня с мозгом в порядке, и не нужно мне никакое МРТ. Я просто обалдел от близости с тобой, хоть между нами и был целый долбанный корт. Но это все равно было слишком близко, ты понимаешь, я за Узкое море уехал и все равно недостаточно далеко получилось, а тут… Он замолкает. Объясняться получается плохо, но Эймонд только наскоро переводит дух и продолжает. — Я в тебя с шестнадцати влюблен, Эйгон, знаешь. Я уехал не потому, что ты сделал что-то плохое, чего я не хотел, а потому, что это было как раз тем, чего я желал больше всего на свете. Жить, мечтая о тебе, было стыдно и страшно, очень страшно, но позволить себе подумать о том, что возможно, это не просто мечты, а что-то, что может стать реальностью… что ты тоже… это… это… Да блять! Эймонд кричит, не зная, как выразить все, что должен, проклиная свою не вовремя возникшую косноязычность, которой никогда не страдал, и думая, что ему стоило записать все на листочке заранее. Возможно, тогда он не выглядел бы в глазах брата таким идиотом. Лихорадочно раздумывая, что еще он может сказать и не пора ли уже бежать со всех ног, как он привык, Эймонд не замечает, как Эйгон подходит ближе и берет обе его руки в свои. Только когда большими пальцами Эйгон начинает выводить круги на его запястьях, Эймонд возвращается в реальность или, наоборот, удаляется от нее на максимально возможное расстояние. — Эйгон… Руки его инстинктивно взмывают вверх и оказываются на талии брата, прижимают того к себе в попытках свести к минусовым значениям все тысячи миль, бывшие когда-то между ними, и все годы, что он провел вдали от того, с кем хотелось близости больше всего на свете. — Эймонд… Руки Эйгона ползут вверх по предплечьям, плечам, шее, зарываются в волосы на затылке, посылают мурашки по спине. Когда Эймонд уже готов мысленно уговаривать себя перестать ждать чего-то, собрать остатки храбрости, рожденной то ли шампанским, то ли одуряющим желанием хоть какой-то определенности, и поцеловать брата, тот делает это сам. Эйгон подается вперед и клюет его в губы, быстро и коротко, как какая-то птица. Судя по его выражению лица, Эйгон не понял и половины того, что Эймонд собирался сказать. Не понял или не поверил. Он все еще напуган, теперь, кажется, даже больше него самого, а вот остатки веселья куда-то пропали. Эйгон ждет, и Эймонд хочет отдать ему всего себя, как мечталось много лет назад. Теперь он готов к этому. — Эйгон, — говорит он шепотом, нежно взяв в ладони лицо брата. — Я тебя люблю. Он намерен сказать больше, он может рассказывать о спутанном клубке чувств внутри хоть весь оставшийся вечер и ночь, но Эйгон целует его снова, и Эймонд понимает — сегодня будет не до разговоров. Второй поцелуй не похож на первый ничем. Эйгон целует его так, будто они оба смертельно больны, а этот день — их последний. С каждой секундой Эймонд все отчетливее уверяется в том, что брат тоже не переставал думать о нем, желать его и скучать. Эйгон вцепляется в его плечи и, продолжая целовать, ведет спиной вперед, пока лодыжками Эймонд не упирается в диван. Еще минут двадцать назад он сидел на этом диване с Рейнирой, рассказывая ей, как устроена в Эссосе система подготовки спортсменов в межсезонье, а сейчас падает на него, утягивая за собой Эйгона. Эйгон приземляется аккурат ему на колени, разводя ноги и седлая его, как жеребца. У Эймонда занят рот, а спросить кое-о чем важном нужно. Впрочем, даже если бы Эйгон не вылизывал его рот изнутри, он бы все равно не знал, как это сделать. Как вообще спрашивают о таком! Поэтому он просто кладет руки Эйгону на задницу — как в самых смелых своих, несбыточных до этого дня, фантазиях — и сжимает ее. Эйгон стонет ему в губы и быстрее, чем он понимает, что стон этот явно не протестующий, Эймонд убирает руки. — А ну вернул на место! Живо! — Эйгон тут же отстраняется от него и садится прямо, смотря в глаза с карикатурной угрозой. Они оба тяжело дышат, но кто такой Эймонд, чтобы спорить. Он снова опрокидывает брата на себя, не давая им и минутной передышки, и начинает целовать. Руки на место, как приказал Эйгон, он, конечно, возвращает, вот только сначала расстегивает его брюки, и, пользуясь большей свободой, пролезает пальцами под пояс, минуя нижнее белье, и сжимает уже обнаженные ягодицы. Когда пальцы скользят дальше и ниже, оказываясь там, где можно оказаться только специально, Эйгон снова стонет. Эймонд больше не убирает рук и продолжает ласки. Эйгон отрывается от его губ, целует в челюсть, спускается вниз и широко проходится языком по шее. Эймонд откидывает голову назад, захваченный ощущениями, то же самое делает и Эйгон, пока у него в штанах продолжает двигаться правая рука. Он начинает медленно двигать бедрами, задевая член Эймонда своим, и в какой-то момент это становится невыносимо. Хочется избавиться уже от одежды и членом толкнуться туда, где сейчас находятся пальцы. Если, конечно, Эймонд все же правильно понял то, над чем раздумывал уже несколько минут, а по ощущениям — часов сто. — Идем в спальню, — говорит Эйгон, переставая двигаться, и вот тогда Эймонд убирает руки. Они поднимаются с дивана и тут же снова соединяются в поцелуе, который иногда приходится разрывать, чтобы снять футболку с Эймонда или рубашку с Эйгона. Возле двери в спальню Эйгон бросает тихое «я сейчас вернусь» и уходит в ванную. Эймонду кажется, что его нет целую вечность, Эймонду кажется, что он спит или того хуже — лежит под капельницей в больнице и ничего этого не существует, и он по-прежнему трус, а Эйгон по-прежнему не имел в виду «ничего такого», когда целовал его в первый и последний раз четыре года назад. Чтобы хоть чем-то занять себя, Эймонд снимает остатки одежды, а затем стягивает с кровати покрывало и садится на нее. Собственный вид вдруг вызывает неловкость, и он, поддаваясь какому-то стыдливому порыву, прикрывает пах замком из рук, а потом еще и кладет ногу на ногу — поза человека, который мог бы ехать в метро или, например, слушать лекцию в университете. Точно не поза того, кто хочет трахнуть родного брата. Эйгон возвращается в спальню тоже полностью обнаженным и с флаконом лубриканта в руках. Он окидывает взглядом сидящего на кровати Эймонда, и на его лице появляется обычное выражение — насмешливое, дерзкое, принадлежащее человеку, который знает больше других и о себе, и об этих самых других. Он подходит к Эймонду, наклоняется и легонько толкает коленом его ногу, так, чтобы та оказалась на полу, как и левая, а потом толкает его в грудь. Эймонд, не ожидающий этого, расцепляет руки и заваливается на кровать спиной назад. Ему снова кажется, что он мог неправильно понять брата, он уже готов сам раздвинуть ноги, но Эйгон и тут опережает его, садясь сверху и притираясь своим возбужденным членом к его, а потом падает ему на грудь и целует, целует, целует. Сквозь марево острого тягучего наслаждения этим неспешным, мокрым и таким желанным поцелуем Эймонд слышит звук открывающейся крышки, чувствует, как Эйгон заводит назад правую руку и вскоре на какое-то время перестает дышать и целовать его, а потом отворачивает голову вправо и начинает дышать часто-часто, опаляя горячим воздухом из широко открытого рта его щеку. — Эйгон, — говорит он и тут же замолкает, не зная, что и как еще сказать. Эйгон снова переводит взгляд на него и смотрит внимательно, продолжая несколькими пальцами растягивать сам себя. Эймонд на какое-то время теряется в его взгляде, пропадает без вести, умирает и рождается заново. Это не может длиться долго, наверняка, проходит меньше минуты, но ему кажется, что этого времени хватило бы для того, чтобы легендарная Валирия восстала из пепла, зацвела вновь и вновь пала. Он смотрит в лицо Эйгона. Он видел его миллионы раз. Он знает в этом лице каждую деталь. Тонкие, едва различимые морщинки во внешних уголках глаз, порожденные слишком активной мимикой брата; носослезные борозды, которые вместе с глубокой посадкой глаз придают лицу Эйгона усталый и неизменно печальный вид, даже если улыбка у него в моменте от уха до уха; тонкие розовые губы, изогнутые изящным луком; ямочку на подбородке и россыпь крупных светлых веснушек на носу, которые существуют там только с апреля по октябрь. Эймонд не может сдержаться — не видит причин сдержаться — и подается вперед, прижимая Эйгона к себе и целуя его в нос, помеченный этими трогательными веснушками, и тут же отстраняется немного и ждет. Все его порывы, все его чувства и намерения так смешны для него самого… Будь он Эйгоном, он, наверное, засмеялся бы в голос: ну где это видано — целовать в нос (так по-детски) того, кто вот-вот опустится на твой член. Но Эйгон не смеется. — Эймонд, — произносит он неожиданно серьезно, так, что замирает сердце. — Я тоже тебя люблю. А потом он берет в руку его член, размазывая по нему остатки лубриканта, и медленно начинает опускаться, упираясь ладонями в грудь. У Эймонда перехватывает дыхание, он не знает, что делать, хоть ему ничего делать и не нужно. Он не знает, чем занять руки, блуждающие по спине Эйгона вверх-вниз. В какой-то момент правая рука зарывается в растрепанные уже волосы, все еще перехваченные тонкой резинкой, и Эймонд с силой дергает за нее. Дурацкая резинка рвется и оказывается на полу. Эйгон шипит сквозь зубы. Непросушенные до конца волосы, собранные в хвост в первой половине дня, все еще влажные, как он и думал, и Эймонд пропускает их сквозь пальцы, а потом зарывается носом, вбирая в себя прохладу и свежий аромат шампуня, который ему даже не нравится. Там, в спортивном центре, где тренировались они с братом много лет подряд, он все такой же, но сейчас, на волосах Эйгона этот запах ощущается, как божественная амброзия, как что-то, что он собирается запомнить на всю оставшуюся жизнь. И он вдыхает этот аромат, прикусывает мочку уха, а руки сами собой снова сжимают ягодицы Эйгона, которые теперь двигаются вверх-вниз на его члене. И он сам двигает бедрами инстинктивно, желая нагнать Эйгона в том удовольствии, которое тот, судя по выражению его лица, получает. Эйгон стонет громко, не таясь. Одно неторопливое движение — один стон. Эймонд не может не вспоминать, как брат кричал, когда отбивал особо сложные подачи, и шальная мысль о том, что он все же смог заставить его делать это не только на корте, но и здесь, в постели, вновь наполняет его и пьянит разум. Его ведет, как пьяного — боги, да он и есть пьяный! — глаза закрываются сами собой, а губы и зубы находят пульсирующую на шее Эйгона вену. И все мысли и чувства вдруг как по волшебству становятся словами, Эймонд шепчет их то в висок, то в щеку, то в губы, то в плечо и ключицу. — Я люблю тебя, Эйгон. Я так люблю тебя. Это ведь не сон, нет? Я хочу, чтобы это не заканчивалось. Никогда. На последней фразе Эйгон хмыкает и в присущей ему манере язвит: — Ну… кончить нам все же придется. По крайней мере, мне хотелось бы. Если бы Эймонд уже не был красным, как вареный рак, он бы покраснел именно в этот момент, но он только давит в себе смешок и, отодвигаясь немного для удобства, берет в руку член Эйгона, сжимая с силой. Тот охает и закатывает глаза. Если он и собирался еще пошутить, то мигом забывает об этом, толкаясь в кулак Эймонда и еще больнее вцепляясь в плечи. — Эймонд, Эймонд, — повторяет брат, закрыв глаза и откинув голову назад. Это приятно — видеть, как Эйгон, его острый на язык и скорый на юмор Эйгон, сейчас может не больше него самого — только цепляться руками за его плечи, шептать его имя, ронять голову ему на плечо и дышать так, словно весь воздух в мире вот-вот закончится. — Эймонд, — вскрикивает Эйгон еще раз и тут же сжимается вокруг него весь и одномоментно. Руки — на шее, ноги — вокруг бедер, нутро — вокруг члена. Эймонд толкается бедрами вверх еще несколько раз, а потом сам сдавленно рычит и сгребает Эйгона в объятия. Хотя куда уж теснее, куда уж ближе. Брат замирает в его руках, обмякнув и уложив взмокшую голову на его плечо, и Эймонд чувствует, как по груди и животу вниз стекает чужая сперма. Медленно, продолжая обнимать Эйгона обеими руками, он укладывается на постель, подтягиваясь выше — на подушки, и удобнее устраивая брата у себя на груди. В голове у него все еще пусто и это так непривычно и странно. Он даже пытается специально подумать о чем-то важном — еще вчера важном, а сейчас медленно, но неотвратимо растворяющемся в ровном дыхании задремавшего у него на плече Эйгона и ночном прохладном воздухе, врывающемся порывами в распахнутое настежь окно спальни. Эймонд пытается вызвать в голове образ своего строгого тренера, с которым они так и не обсудили его проигрыш в деталях, думает о том, что через неделю у него съемки для одного спортивного издания и лететь в Пентос все же придется. Он лениво перескакивает с мысли об обещанном Рейнис визите на мысль о том, что до истечения контракта с нынешним клубом остается меньше четырех месяцев и надо что-то решать. Ни одна из этих мыслей не задерживается в голове дольше секунды, и он признает — это чертовски приятно. Приятно просто лежать в обнимку с Эйгоном, слышать стук его еще не успевшего успокоиться сердца, ощущать на себе дыхание и тепло и тяжесть его тела. Осторожно, чтобы не потревожить некрепкий сон брата, Эймонд немного разворачивается влево и снова не может сдержаться — наклоняется и целует в веснушчатый нос. — М-м-м, что? — хрипло шепчет Эйгон сонным голосом, поднимая голову и тут же роняя ее на место. На место самое подходящее для этого — его плечо. — Ничего, все хорошо, — говорит Эймонд и, пользуясь моментом, прикрывает его кончиком одеяла, до которого может дотянуться. Но Эйгон уже не слушает, снова дышит глубоко и ровно, так будто и сам точно знает все то, что он только собирается сказать. Все хорошо. И будет хорошо. И не может быть плохо, пока есть этот момент и есть они в нем. И их большая семья, и лето, и город, который Эймонд так любит — боги, как он его любит и как он скучал! Все хорошо. Может быть, ему придется повторить эту фразу еще несколько раз — сотни раз на самом деле, прежде чем он по-настоящему в нее поверит и впустит это ощущение в свое сердце. Но это все завтра. А пока — ветер в окно, влажные от пота простыни, тяжелая рука поперек его груди, мерное дыхание рядом с ухом и Эйгон, такой любимый, родной, знакомый до боли и неизведанный вовсе. Его Эйгон.