Что в лоб, что по лбу

Утро четверга — пятого дня в гостях у брата — начинается для Эймонда удивительно рано. Удивительно для человека, который еще восстанавливается от последствий сотрясения и не встает с постели раньше полудня. Сегодня он просыпается в восемь и слушает, как в замке дважды поворачивается ключ — это Эйгон уезжает на тренировку. Эймонд знает, что обычно, если у Эйгона нет других дел, он возвращается с корта к часу дня. Сейчас, когда у него сна ни в одном глазу, а мысли кружат вокруг вчерашнего короткого смущающего разговора за ужином, он всем своим существом понимает, что свободного времени становится слишком много. Вот бы забыться каким-то делом, перестав прокручивать в голове фразу брата, вот бы перестать испытывать неловкость за то, что снова трусливо сбежал — на этот раз хотя бы в комнату, а не за море, — чтобы не выяснять то, к чему совершенно не был готов. Эймонд берет в руки телефон и подключается к вай-фаю. Отвечает на все висящие без ответа сообщения — домочадцам Рейниры рассылает ответы, отличающиеся хотя бы в два-три слова, остальных такой честью не удостаивает, пишет короткое, почти официальное «спасибо за ваши добрые пожелания, очень тронут». Исключение делает только для своего первого тренера, которого не видел уже лет восемь, благодарит его с искренним пылом, справляется о здоровье и делах и, превозмогая смущение и извечный страх быть отвергнутым, выражает надежду на возможную встречу, пока он здесь, в Королевской Гавани. Тренер Коль отвечает сразу. Интересуется, до какого числа он в столице, и все приподнятое настроение Эймонда, вызванное приятными пожеланиями родных и бывших друзей, а также отсутствием недомогания, улетучивается вмиг. Завтра неделя с провального для него финала, завтра ему на прием к доктору Герардису. Тот, конечно, скажет, что у Эймонда все хорошо, и можно приступать к тренировкам, а еще… возвращаться домой. И Эймонд ему поверит. В отличие от Эйгона, который все еще носится с его МРТ, как курица с яйцом, и не удовлетворен даже ответом своего личного врача, позавчера подтвердившего, что снимки в норме. Эйгон. Только перестал о нем думать, отвлекшись на сообщения и вот опять. Опять! Эймонд чуть не кричит в кулак, вновь мысленно возвращаясь к испуганному выражению лица брата в момент разговора о том, что случилось четыре года назад. Невыносимо. Он выдыхает, отвечает тренеру Колю, что сообщит о своих планах немного позже, выключает телефон и идет в душ. Горячая, на грани переносимости, вода не дарит привычного облегчения мыщцам. Напротив — мышцы его скучают по нагрузке. Он бы с удовольствием сейчас взял ракетку в руки и остервенело поиграл со стенкой. А еще лучше — с Эйгоном. Ох, как же давно он не играл с Эйгоном. Не как в финале — соперничая за медаль и возможность доказать собственную автономность, а как младший брат, равняющийся на старшего, которого тот всегда учил всему, что знает сам. Вряд ли Эйгон без заключения врача согласится взять его с собой на корт завтра, чтобы потренироваться. Да и не лучшая это, наверное, идея. В последний раз, когда он смотрел, как играет брат, это закончилось больницей и карьерой, которая теперь под вопросом. В Вестеросе уж точно, пусть все и твердят обратное. Эймонд смеется от воспоминаний о том, как глупо он проиграл, а когда понимает, что все его мысли снова блуждают вокруг Эйгона, с силой бьет кулаком по кафельной плитке. Плитка такая же матовая и грязно-серая (то еще дизайнерское решение), как в туалете ночного клуба, где они праздновали двадцать второй день рождения Эйгона. И Эймонд, скучающий, раздираемый противоречивыми чувствами, травмированный сам собой и совсем немного — маленьким мягким зеленым мячом, не может не думать о брате. Он был уверен, что запрятанные глубоко образы и воспоминания давно покинули его, истлели под пентошийским солнцем за время, проведенное вдали от Эйгона, но сейчас, стоя под струями воды, обнаженный, чистый, честный, прежде всего, с самим собой, он наконец позволяет себе признание — об Эйгоне он не забывал ни на день. Он вспоминает, как в раздевалке украдкой смотрел на спину Эйгона, переодевавшегося после тренировки; вспоминает его вечно недосушенные до конца волосы, перехваченные резинкой, которую так хотелось стянуть; вспоминает, как бесцеремонно брат вторгался в его комнату вечерами и заваливался на кровать, мешая заниматься. Эймонду теперь интересно, у кого из них это началось раньше. Чувствовал ли Эйгон что-то, пусть еще неоформленное, едва зарождающееся, когда, цокая и закатив глаза, подходил к нему с другого конца корта, вставал сзади и, взяв его правую руку, сжимающую ракетку, в свою, начинал отбивать мячи, подаваемые «пушкой». Задавался ли мысленно вопросом, почему Эймонд, всю жизнь деливший с ним комнату, вдруг съехал в шестнадцать в комнату для гостей на первом этаже их дома, предпочтя привычный комфорт внезапной любви к уединению. Как же Эймонд устал думать! Переживать обо всем на свете. Держать в голове комбинации поступков, слов и игровых тактик, анализировать, отбивать, демонстрировать отличную реакцию. Хочется не обдумывать все по несколько раз, не задавать себе вопросы, а просто делать. Увы, он не знает, как это. Знал когда-то, но, похоже, забыл. И теперь никак не отключить голову, никак не отдаться чувствам. Кто вообще мог бы помочь ему вспомнить? Ответ до смешного очевидный — Эйгон. Эйгон занимает его мысли целиком. В эту самую секунду там нет места для чего-то или кого-то еще. Сейчас он не намерен даже пытаться сопротивляться своим чувствам и желаниям — не перед кем строить из себя праведника, которым он не является, не для кого надевать маску собранного профессионала-одиночки, не интересующегося ничем, кроме карьеры. Здесь только он, горячая вода, холодный кафель, а в голове… Эйгон. Эйгон. Эйгон. Эймонд вздыхает глубоко и упирается левой рукой в стену. Правая — на возбужденном уже члене, двигается медленно. Стоит закрыть глаза, и образы, заставляющие его чувствовать столько, что непонятно, как это все умещается в нем одном, становятся почти осязаемыми. Резкие, яркие, такие реалистичные. И все про него — про Эйгона. Они заводят Эймонда за край быстрее, чем он успевает подумать о чем-то определенном. Например, о том, что им с братом все же стоит поговорить. Мысль не успевает оформиться и стать намерением, она погибает, похороненная под волной удовольствия, столь же острого, сколь и постыдного. Завтракая в одиночестве, Эймонд ловит себя на разочаровывающей мысли — он не знает, что делать. Он, взрослый двадцатитрехлетний мужчина, с девятнадцати живущий на другом континенте, с четырех лет знающий, что такое победа и поражение, понятия не имеет, как выиграть этот конкретный матч. Где-то там вдали маячит не кубок, медаль, радостная мать, мировое признание и толпа, скандирующая его имя. Где-то там — определенность. Не мнимая, за картонными стенами в виде переезда или отрицания собственных запретных чувств, а настоящая — в виде ответной любви или поставленной наконец точки. Пусть так, боги, он уже и на точку готов. Только бы настоящую, не придуманную им самим. Но он не знает, как прийти в эту точку. Сейчас он играет не против Эйгона, не против семьи, не против общества. Его соперник — он сам. И это пиздец. Эймонд не победит. Как не тасуй в голове комбинации, выигрышную не найдешь. Неужели опять бежать? Когда он открывает приложение для покупки авиабилетов, то убеждает себя в том, что просто посмотрит — вдруг на рынке авиаперевозок случился коллапс, пока он переживал последствия сотрясения, и следующий рейс в Пентос теперь только через месяц. Нет, ближайший рейс вылетает этим же вечером, и Эймонд не знает, чего хочет больше — купить билет на самолет сейчас же или забыть уже о том, что можно просто уехать. Время тянется и на что переключиться с мыслей о побеге, Эймонд не знает. Он изнывает в четырех стенах, но ни выйти на воздух, ни позвонить и пригласить маму или Хелейну он не в состоянии. Ощущение «мертвой точки» не дает двигаться дальше, и он обещает себе, что завтра обязательно решит что-то. Не сегодня. Сегодня его спутница — скука. Голова больше не болит, спать не хочется, слабости тоже нет. Скука заставляет Эймонда почти бездумно переключать каналы — к счастью, Эйгон больше не прячет пульт от телевизора, — скука подгоняет его приготовить обед (до возвращения брата еще пара часов, но пусть будет), скука приводит его к книжному шкафу в гостиной в поисках какой-то замены той книге, что он уже прочел. Шкаф высокий, под самый потолок, и когда книги на нижних полках заканчиваются, не сумев заинтересовать его, Эймонду приходится встать на стул, чтобы добраться до тех, что выше. На самом верху — маленькая коробка, обклеенная подарочной бумагой в мелкий цветочек и покрытая слоем пыли. Сбоку на ней маминым почерком написано имя. Было написано когда-то. Частично бумага оторвана, а потому от имени на коробке осталось только «Эй», и с минуту Эймонд колеблется, не зная, может ли он посмотреть. Любопытство пересиливает, и он берет коробку в руки, спускается и садится на диван. Он снимает крышку и несколько минут тупо смотрит на то, что внутри. Каждая из обнаруженных вещей пригвождает его к месту. Бежать в Эссос больше не хочется. Хочется поселиться в этой маленькой коробке и снова проживать те дни, воспоминания о которых она хранит. Здесь — все их детство. Полароидные снимки с их с Эйгоном дней рождений, игр и школьных спектаклей; открытки; первые полученные медали — смешные, старые и страшные, сделанные непонятно из чего; самодельная медаль за первое место, которую Эймонд вырезал из картона и раскрасил в свои пять, когда брат проиграл клубный турнир и много плакал; первый теннисный мяч с чьим-то размашистым автографом — Эймонд не может вспомнить, кто подписал его; первая школьная тетрадка с пляшущими в ней неровными буквами. Тетрадка разлинована, а буквы все равно убегают вверх. Он помнит, как ужасно писал в первом классе из-за травмы пальца, полученной на одной из тренировок в самом начале сентября, а потом почерк так и не выправился до конца — не хватало времени на дополнительные занятия. Любой свободный час он предпочитал посвятить тренировке. И теперь эти криво написанные столбиками «О», «А», «У», глядящие на него с раскрытых страниц, безмолвно напоминают Эймонду о том, что каждый день жизни — выбор. Что-то одно заменяется чем-то другим. Дополнительный школьный курс заменяется лишней тренировкой; возможность провести лето с семьей — необходимостью ехать в теннисный лагерь; поход с классом в честь выпуска из школы — ленивыми выходными с Эйгоном, у которого никаких планов и он наконец дома после трудного сезона; Вестерос — Эссосом, семья — чужими людьми; разговоры — молчанием; откровенность — секретами, которые зарываешь так глубоко, что в какой-то момент и сам забываешь, что они есть. — Так скучно стало, что решил предаться воспоминаниям? За рассматриванием содержимого коробки Эймонд не заметил, как вернулся Эйгон. Теперь тот стоит в дверном проеме, уперев в бока сжатые кулаки, и улыбается. Несмотря на улыбку, в глазах у него — отголоски того испуга, что заметил Эймонд вчера, когда коснулся в разговоре событий перед его отъездом в Пентос. — Зачем тебе это? — спрашивает Эймонд, кивая на коробку, — почему это все у тебя? — Мать делала ремонт в доме пару лет назад, столько всего выбросила, — небрежно отвечает Эйгон, а потом проходит в гостиную и садится на диван рядом с ним. — Вот я и решил забрать кое-что. Больше ничего никто из них не говорит. Эйгон берет в руки связку медалей и вслух зачитывает надписи на обороте каждой из них. Эймонд хочет поговорить с ним, знает, что должен, но малодушно молчит, не способный начать разговор первым. Он клянется себе, что выскажет все, что у него на душе, если Эйгон заговорит с ним сам. Но Эйгон молчит тоже. О вчерашнем и о том, что случилось четыре года назад, — молчит. Зато о другом он говорит с удовольствием. Рассматривая очередную детскую фотографию, брат то спрашивает его о чем-то, прося напомнить о том или ином событии, то рассказывает сам. Эймонд теряет нить разговора, когда Эйгон начинает ерзать, раскладывая содержимое коробки по журнальному столику и периодически касаясь голой коленки Эймонда своей. И именно это прикосновение не дает Эймонду сосредоточиться. Так просто положить ладонь на эту открытую коленку, так просто пройтись пальцами выше — до бедра, обхватить обеими руками за талию, притянуть к себе, устроить на собственных бедрах так, чтобы ощущать чужое нарастающее возбуждение своим, гладить по спине, забираться под футболку дрожащими от напряжения пальцами и чувствовать ответную дрожь по телу, целовать в шею, как когда-то целовали его. — Ку-ку, блять, Эймонд! Я спрашиваю, хочешь или нет? — лицо Эйгона совсем близко, он хмурится и заглядывает ему в глаза, пытаясь понять, что заставило его так задуматься. — Хочу, — отвечает он и чуть не тянется рукой к щеке брата, а потом окончательно возвращается в реальность, — то есть, чего хочу? — Поехать со мной на тренировку. Завтра утром, до приема у врача. Тебе тренироваться не дам, — тут же уточняет Эйгон, поднимая вверх указательный палец, совсем как в детстве, — но вдруг хочешь посмотреть, вспомнить альма-матер, так сказать. — Хочу, — снова повторяет Эймонд и кивает. Эйгон бросает еще один взгляд на разложенные по дивану вещи, подкидывает и ловит старый мячик, а потом убирает все обратно в коробку и снова возвращает ее туда, где она совершенно незаметна для того, кто не знает, куда смотреть. Этой ночью Эймонду отчего-то не спится. Он долго ворочается, то закрывая глаза, то глядя в потолок, мешая в собственном воображении сцены из детства и последней недели, проведенной в доме у Эйгона, с тем, что происходило только в его мечтах. Эймонд не знает, что сделать, чтобы уснуть, и тогда шальная мысль снова приводит его к найденной днем старой коробке. Он поднимается с постели, проходит в прихожую и достает из кармана толстовки свой детский браслет. Он берет его только на матчи, он не понимает, почему с самой больницы таскает всюду с собой! Давно пора перестать цепляться за прошлое, которое никогда на самом деле не мог отпустить. Давно пора перестать таскать на себе то, что уже не впору. Эймонд проходит в гостиную и тихо, так, чтобы не разбудить брата, снимает со шкафа коробку, хранящую воспоминания их детства. Отличное вместилище для еще одного. Он смотрит в последний раз на переплетение трех тонких кожаных шнурков, не налезающее дальше четырех пальцев его левой руки. Сейчас браслет снова там — надел машинально, пока шел от прихожей до комнаты. Он снимает его и опускает в коробку, прямо на картонную медаль, а потом, не думая ни секундой больше, закрывает ее и убирает обратно — к другим вещам, которые значили что-то когда-то давно, а теперь просто напоминают о прошедшем. Эймонд выдыхает и опускается на пол рядом с диваном. Он сидит так еще некоторое время, прежде чем пойти спать, и думает, что вот теперь, возможно, поступает правильно. До своего возвращения на родину он был уверен, что отказался от всего с помощью одного только факта переезда на континент, но на самом деле эти четыре года он все носил с собой. Маму, сестру, отца, на похороны которого не успел из-за решающего матча в Лисе, всю свою огромную семью, все Семь Королевств. И Эйгона. Конечно, Эйгона, оплетшего его сердце, как эта черная кожаная косичка оплетала руку, пока не стала мала. Эйгон рядом, на расстоянии десяти шагов, спит и не знает, какие чувства одним своим существованием пробуждает у Эймонда внутри. Эйгона не заменить суррогатом. Эйгона не заменить обрушившейся в двадцать славой и апартаментами на берегу моря, контрактами с рекламными агентствами по всему Эссосу и признанием болельщиков, редкими телефонными разговорами с матерью и тонкими черными шнурками. Пора цепляться за то, что стоит того. Кто стоит того. *** Спортивный комплекс, в котором всю свою жизнь тренируется Эйгон, и в котором еще четыре года назад тренировался он сам, расположен на выезде из города, у самой воды. Один только вид этого до боли знакомого белого здания из стекла и бетона вызывает у Эймонда приступ тахикардии и неожиданной ностальгии, в который раз разрушая барьеры (или к этому моменту — их остатки), выстраиваемые им в одиночку. Он благодарен Эйгону за то, что тот предложил ему поехать вместе туда, где прошло все их детство и юность, он хочет видеть в этом какое-то невербальное подтверждение тому, что брат тоже желает их сближения — хотя бы неосознанно. Эймонд уже поворачивается вправо, чтобы заговорить с Эйгоном об этом — или о чем угодно — и тут замечает Хелейну. Сестра стоит у входной двери и улыбается, следя за тем, как Эйгон заезжает на парковку. Эймонд в очередной раз понимает, как сильно скучал по ней, а еще задумывается о том, что сам лишил себя собственной семьи. Эйгон позавчера сказал, что это его вина, но нет — на самом деле Эймонд так не думает. Не чувствует так. Надо бы сказать брату и об этом тоже, но не сейчас же! Не за минуту до того, как выйти к Хелейне. — Эйгон, — все же вырывается у него, когда брат уже открыл дверь и одной ногой ступил из машины. — Спасибо, что взял с собой. Эйгон бросает на него быстрый взгляд и такое же быстрое, немного смущенное, «да не за что» и выходит из машины. Эймонд смотрит, как они с Хелейной обнимаются, перебрасываясь парой фраз, и выходит следом — чуть не засовывает обе руки в карманы шорт, но сестра одной рукой тянется обнять его. Она еще не выпустила Эйгона из объятий, и на короткий миг, когда сестра прижимает к себе и его, их с братом локти соприкасаются на секунду, пуская по телу Эймонда электрический разряд. Невыносимо хочется дотронуться до Эйгона снова, но тот уже отошел и теперь стоит поодаль и ждет, пока Эймонд и Хелейна отлипнут друг от друга. Позже они с сестрой сидят на трибунах и смотрят, как далеко внизу тренер гоняет Эйгона туда-сюда. Мыслями Эймонд возвращается к дню финальной игры. Сейчас все вовсе не так напряженно, он просто зритель, а это лишь рядовая тренировка, но даже со своего места в десятом ряду он не может не пялиться на того, кто, сам того не желая, стал причиной его позорного проигрыша. Эйгон закусывает губу и облизывается, обливается водой и вытирается своей же футболкой, снимает ее и так и продолжает играть дальше — полуобнаженным. К счастью, брат явно играет в полсилы, а потому не кричит, когда отбивает. Эймонд позабыл имена всех богов, ни одного не может вспомнить, но горячо благодарит их всех за это. У сестры в руках банка пива. Хелейна дергает за «ключ», и это неожиданно громкое «пс-с-ст», так неудачно совпавшее с перерывом, разносится по пустому корту. Сестра кашляет, но Эйгон и его тренер — Эймонд помнит этого поджарого темноволосого мужчину средних лет, а вот имя его совершенно вылетело из памяти — все равно поворачивают головы в их сторону, впрочем, всего на секунду. — Тебе не предлагаю, — салютует ему банкой сестра, спустя несколько минут тишины, прерываемой только стуком мяча по ракетке, и они усмехаются синхронно. — Как ты вообще, Эймонд? Ну… после всего. Какие планы? Возможно, Хелейна имеет в виду планы на вечер или на завтра, но Эймонд вздыхает глубоко и решает на ней отрепетировать то, что побоялся сказать тренеру Колю, который спросил его вчера точно о том же в своем сообщении. — Пора возвращаться домой. Посмотрим, что скажет врач, но вообще надо присматривать билеты. И, кажется, Хелейна, действительно, спрашивала не о том. Она поворачивается к нему всем телом, отрывая взгляд от корта, на котором продолжает тренироваться Эйгон, и с непониманием в голосе говорит: — Неужели так торопишься? Сезон ведь окончен! — Хелейна, сколько раз повторять, — усмехается Эймонд, не способный не переходить на почти менторский тон, когда говорит с сестрой о теннисе (впрочем, она всегда снисходительна к этому), — окончание сезона не значит окончания работы. — Ну и что, — спорит Хелейна, — у тебя травма! Была совсем недавно. Разве ты не можешь позволить себе еще немного отдохнуть? — У меня будет травма, дорогая моя, если я продолжу жить с нашим братом в одной квартире дольше недели. Шутка, призванная развеселить сестру и сместить фокус ее внимания, вдруг горчит на языке, сообщая, что для него самого сказанное не больше, чем ложь. Так — красное словцо для поддержания настроения этим чудесным солнечным утром пятницы. Он мог бы пошутить так лет шесть назад, когда чувства к Эйгону да и вся его жизнь были куда проще. Однако желаемый эффект все же достигнут — Хелейна смеется. — Он рылся в твоих вещах? — спустя минуту невпопад спрашивает сестра, отхлебнув еще пива, и теперь его очередь смеяться. — Угу. — А телефон забирал? — О, черт, откуда ты знаешь?! — Он слишком похож на маму, — тихо и сдавленно отвечает сестра, утирая выступающие от тихого смеха слезы. — Черт возьми, да! Какого хрена, ему всего двадцать шесть, а не шестьдесят! — Эймонд вторит Хелейне, заражаясь ее смехом, как вирусом, чувствуя, как же ему недоставало капельки этой легкости, которой всегда готова поделиться сестра. — Ну… Он целых полтора года с момента появления на свет прожил с мамой практически один на один, с тех пор стал немного нервным. Хелейна хрюкает от смеха, и Эймонд прыскает. В какой-то момент они начинают хохотать в голос, и Эйгон, недовольный тем, что его отвлекли, сурово смотрит на них снизу вверх, угрожая ракеткой, как оружием. — Если серьезно, — отсмеявшись, говорит сестра, — он за тебя переживает. Он очень скучал, когда ты уехал. Эйгон особо не рассказывал, но мне тогда показалось, что ты общался только со мной и мамой, а ему не отвечал. Почему? Эймонд молчит — что тут скажешь. Не отвечал, потому что пытался сбежать от непозволительных чувств к родному брату? — Извини, — спохватывается Хелейна, никогда специально не желающая быть бестактной, но иногда против воли все же бывающая такой. — Но больше так не делай. Не то я тебе жопу откушу. Эймонд снова смеется, Эйгон снова зыркает на них зло, а Хелейна вскакивает со своего места и, прижимая пальцы обеих рук к губам, посылает старшему брату воздушный поцелуй. Спустя еще час сестра покидает Эймонда, сославшись на какие-то дела в центре, и он ждет Эйгона на входе в раздевалку. Брат выходит быстро, видимо, не желая заставлять его ждать. У Эйгона недосушенные волосы, перехваченные тонкой розовой резинкой, совсем как в финале, а вместо шорт и футболки, в которых он приехал сюда, — голубая рубашка и светлые летние брюки. — Ты был одет не так утром, — сообщает очевидное Эймонд, и Эйгон фыркает. — Подумаешь, переоделся. — Какая-то важная встреча? — спрашивает он, пытаясь придать голосу невозмутимость. — Ага. Свидание с доктором Герардисом. У тебя. Шагай уже. — Эйгон разворачивает его от себя и подталкивает ладонью в спину. Руки брата касаются его всего на короткий миг, но этого достаточно, чтобы мозг снова запустил тот мультик на вечном повторе, который Эймонд уже до дыр засмотрел. Выезжая с парковки спорткомплекса, а после и на шоссе, Эйгон вертит головой направо и налево, и резинка, затянутая некрепко, сползает чуть ниже. Как же она Эймонда раздражает. Хочется снять ее — розовую, ни с чем не сочетающуюся — стянуть, разворошить мокрые локоны, запуская пальцы в их холод, прижаться носом к виску, вдыхая аромат дешевого шампуня из диспенсера в душе для теннисистов. Но, конечно, он ничего из этого не делает — только указывает пальцем на волосы Эйгона и бросает небрежно: — Сними резинку, не высохнут же. — Да и насрать, — отвечает Эйгон, который теперь едет по шоссе и смотрит исключительно перед собой. Вот и поговорили. Ничего. Главное, что Эймонд имеет намерение поговорить. Слова он найдет. Позже, когда приедут из госпиталя домой и останутся вдвоем, они поговорят. Как Эймонд и думал, брат не верит, когда доктор Герардис после короткого осмотра заявляет, что все с ним в порядке, и он может постепенно возвращаться к простым непродолжительным тренировкам. Эйгон качает головой и настаивает на новом МРТ или хотя бы — на более тщательном осмотре. Доктор Герардис смотрит на него так снисходительно (и говорит так же), что брат вот-вот вскипит — Эймонд видит это по его раздувающимся ноздрям и взмывающим вверх бровям. Так что взять его под локоть и вывести за дверь, бросив Герардису быстрое и сухое «спасибо» — это способ остановить кровопролитие, а вовсе не желание коснуться Эйгона, нет. Оказавшись на улице, Эйгон, успевший уйти вперед к машине, вдруг оборачивается резко и смотрит так серьезно, будто завтра покорение космоса, а у Эймонда не сотрясение мозга, а отсутствие всех четырех конечностей и адекватного мыслительного процесса в придачу. Последнее, впрочем, частично верно. — Эймонд, ты вообще как? Все нормально? Только честно. Только честно… Эта простая фраза опять переносит в детство, туда, где за ней не скрывалось ничего серьезнее разбитой коленки, простуды или сломанной другим ребенком игрушечной машинки. Он вздыхает, но отвечает сдержанно и со всей серьезностью. — Все в порядке, Эйгон. Правда. Я чувствую себя прекрасно. Эйгон смотрит на него внимательно еще несколько секунд, потом кивает больше себе, чем ему, и достает телефон. Он быстро стучит по экрану, а выражение его лица по мере написания сообщения меняется с серьезного на хитрое. Дописав и убрав телефон в карман, Эйгон смотрит на Эймонда, и по прищуренным глазам брата и его натянутой, будто приклеенной к лицу улыбке, он понимает — Эйгон сдерживается. Сдерживается, чтобы не разболтать ему что-то невероятное. Ну или то, что невероятным считает сам Эйгон. Эймонд знает это выражение лица — еще одно напоминание о доме, где все у них было на двоих. Одни секреты, одни планы на будущее, одни идеи. Вот только сейчас он понятия не имеет, что Эйгон задумал. Из-за пятничных пробок они приезжают домой только к пяти часам вечера. В квартире непривычно темно и как-то слишком тихо. Дверь в гостиную плотно закрыта, что странно, а вот в туалете свет почему-то горит. Эймонд только хочет указать Эйгону на то, что тот, наверное, забыл выключить его, как вдруг слышит звук спускаемой воды, а потом дверь открывается, и из туалета выходит ребенок лет десяти. Эймонд заводит руку назад, нащупывает Эйгона, который еще не разобрался со шнурками на кедах и шипит, хватая его за рубашку: — Эйгон, что это за херня! — Да еб твою мать! — восклицает Эйгон с такой странной интонацией, будто незнакомый ребенок в твоем туалете — это вполне нормально, разве что досадно немного. — Ой, — теряется ребенок, перебегая глазами от Эймонда к Эйгону, но тут же находится, — с возвращением, дядя Эймонд, поздравляю и все такое. — Спасибо?.. — Эймонд не понимает ничерта, и сказанное слово приобретает вопросительный оттенок. — Визерис? — так же вопросительно, будто он не уверен в том, как его зовут, отвечает мальчик. — Привет, Визерис, — говорит Эймонд, рассматривая младшего сына Рейниры, которого запомнил пухлым веселым шестилеткой. Дверь в гостиную открывается, и из проема показывается кудрявая голова, привлеченная, видимо, шумом голосов. — Какого хрена, Джейс? — возмущается Эйгон. — Я же просил сидеть тихо, пока сам дверь не открою. — О, уже приехали, — только и говорит Джейс, игнорируя нападки, а потом отворачивается и орет в темноту позади себя, — они приехали! — Наконец-то! Алисента! — сочится неподдельным счастьем голос, который, как уверен Эймонд, принадлежит Деймону. — А теперь-то можно уже пожрать? Щелкает выключатель, темнота озаряется светом, а пространство вокруг Эймонда заполняется голосами и людьми, которых он не видел четыре года. Людьми, неизменно превращающими любую встречу в балаган, но сейчас Эймонд отчего-то совсем не против этого. — О, Эймонд, я так рада тебя видеть, — скороговоркой заходится Рейнира, расталкивая всех, чтобы пройти к нему, — я так хотела тебя увидеть. Как твоя голова? Как ты? — Привет, Эймонд, — здороваются Бейла и Рейна. — Дядя Эймонд, поздравляю, — говорит пацан лет двенадцати, подозрительно похожий на того, который вышел из туалета пару минут назад, и Эймонд каким-то чудом отвечает правильно — «спасибо, Эйгон». — Эйгон, а Эйгон, а «сюрприз» кричать уже без надобности? — улыбается, глядя прямо на него какой-то парень, которого он тоже узнает только благодаря древней валирийской магии. — Люк! У Люка щетина, волосы до плеч и улыбка Рейниры. А еще, кажется, любовь к спонтанным прикосновениям без разрешения — тоже от матери досталась. — Э-э-эймонд, — тянет Люк, протягивая к нему руки, и даже объятие с тем, кого он ребенком терпеть не мог, ощущается, как часть пути домой. На Эйгоне, который все еще стоит практически в дверях, позади него, уже висит Джейс, будто он не Эймонда четыре года не видел, а своего старшего дядю. От этой сцены в районе сердца тонкой иглой колет какое-то незнакомое раньше чувство, но тут в бок кто-то тычет тарелкой, на которой лежат закуски, а в руку ему ложится ножка бокала. — Обманщица, — тепло говорит он Хелейне, и та улыбается с набитым ртом, не забывая жевать. — Дела у нее в городе, видите ли. — Пф-ф-ф, — фыркает сестра, — а это все не дела, что ли? Эймонд видел сестру несколько часов назад, а все равно хочется обнять ее крепко-крепко. Этим вечером он идет на поводу у своих желаний. Эймонд сегодня обнимается вообще со всеми — он в жизни столько не обнимался — здоровается и жмет руки, подставляет щеку и целует сам, рассказывает о своем самочувствии и планах на осень — и даже на Новый год, обещает Рейнис, которая тоже здесь, что заедет на Дрифтмарк (ведь паромом до него всего ничего), просит Джоффри показать видео с последнего матча, отчего племянник краснеет, но все равно показывает, хоть и добавляет извиняющимся тоном, что «смотреть-то не на что, всего лишь четвертое место». Эйгон где-то далеко. Эйгон все время отделен от него кем-то из родственников, которых у них слишком много. Двадцать человек в стометровой квартире — примерно на восемнадцать больше, чем нужно. Вот и сейчас Эйгон в противоположном углу гостиной, разговаривает о чем-то с матерью и Рейной. Эймонд не вполне уверен, удачным или не очень решением было выпить бокал шампанского спустя неделю после сотрясения — об этом он по понятным причинам у врача не спросил. Второй, который он опрокидывает в себя почти залпом, убивает любой вопрос в зародыше. Поверх высокой прически Рейны, почти заслоняющей собой его брата, он смотрит на Эйгона, готовый глазеть, пока тот его не заметит. И Эйгон замечает. Брат наклоняет голову влево, так, словно ждет чего-то, а потом подмигивает ему. — Эйгон, — говорит он одними губами, не замечая вокруг больше ничего и никого, кроме них двоих, обращаясь в толпе людей к одному конкретному человеку, зная, что будет услышан даже несмотря на шум вокруг. — Спасибо.