Глава 3. Лиса
8 июня 2024 г., 11:12
Я спешу по проходу школьного театра и протискиваюсь в дверь. Я бросаю рюкзак у стены, и моя сине-черная клетчатая юбка задевает мои бедра, когда я перехожу на бег.
Джереми Боксер и Адам Сорретти несут охапки дерева и ткани, а с их пальцев свисает пара галлонов краски, когда я протискиваюсь мимо них и направляюсь к списку актеров, который уже висит на доске объявлений.
Мое сердце колотится. Ну же. Последние восемь часов школы, тренировок и ожидания были пыткой, но я буду на седьмом небе от счастья до конца своих дней, если в следующие две секунды все пойдет по моему сценарию.
Я прижимаю ладонь к доске, чтобы остановить себя, когда провожу указательным пальцем по списку, не ища сначала свое имя.
Я останавливаюсь, увидев Меркуцио, и скольжу вправо, надеясь, но уже зная, что я там увижу.
Чонгук Чон.
Я опускаю руку, борясь с желанием расплакаться, смотрю на список и тяжело выдыхаю. Я прослеживаю линию от Меркуцио до Чонгука еще три раза глазами, чтобы убедиться в этом, прежде чем мне приходит в голову просканировать лист в поисках моего имени, чтобы узнать, выбрали меня вообще на что-либо несмотря на то, что это не роль, которую я хотела.
И вот я. Медсестра — Лалиса Манобан.
Я качаю головой и отворачиваюсь, сдерживаясь лишь на мгновение. Пиздец. Мое разочарование перерастает в злость, которая, как я знаю, не принесет мне никакой пользы, но на этот раз я не оставлю ее просто так. Я распахиваю дверь кабинета мисс Ламберт и обнаруживаю, что он пуст, а затем иду дальше по коридору, заглядываю за кулисы и вижу, как она склоняется над чертежным столом, перебирая эскизы.
Я обхожу стол и встаю напротив нее.
— Четыре года, — отрывисто произношу я, продолжая разговор с того места, где мы остановились в последний раз, когда мы с режиссером театра вели эту беседу.
Она поднимает на меня глаза, ее короткие каштановые волосы заправлены за уши.
Я продолжаю.
— Почти четыре года я занималась декорациями, шила костюмы и выполняла любую другую рутинную работу, о которой вы меня просили. Я провела здесь больше времени, чем со своей семьей.
— Ты получила роль.
— Медсестра?
— Ты не хотела Джульетту.
— Ромео бы тоже не захотел Джульетту, если бы провел с ней больше одного танца, прежде чем жениться!
Я кричу на учительницу, но я нахожусь рядом с ней больше, чем с кем-либо, поэтому знаю, что она позволит мне это, как мама, которая все еще любит тебя, даже когда ты облажался.
Я хватаюсь за чертежный стол с обеих сторон, сверля ее взглядом.
— Меркуцио — самый динамичный персонаж в пьесе. Я хочу сказать, что смогу представить его таким образом, чтобы зритель смог переосмыслить его…
И я замолкаю, не видя смысла повторять то, что уже говорила. Возможность заново представить его была бы воплощением мечты. Что, черт возьми, может сделать Чонгук Чон, кроме как хорошо выглядеть в гульфике? И даже это спорно.
Она сворачивает свои чертежи.
— Администрация не позволит женщине сыграть мужскую роль.
— Почему нет? Они столетиями играли наши.
Она бросает на меня взгляд, будто я не помогаю, и направляется к другому рабочему столу.
Я следую за ней. — Он скептик, он грубый, он вспыльчивый… Он единственный, у кого есть потенциал для роста.
Она смеется про себя. — Скептик…
Да, скептик. Я понимаю, что это не актуально в католической школе, но, думаю, она поняла, что если это то, о чем не принято здесь говорить, то я обязательно это скажу.
— Пожалуйста, — прошу я, в моем тоне звучит уязвимость, которую я ненавижу слышать от себя.
— Нет.
— Я заслуживаю это.
— Нет.
Я стою и смотрю, как она закрывает ноутбук, собирает вещи в свою сумку.
Я не могу играть медсестру. Мне плевать, что моя роль невелика. Дело не в этом.
Я знаю, что я могу сделать, и я бы потратила на это время. Я знаю, чего я стою.
— Ты вообще спрашивала их?
Знает ли администрация, какую возможность я хотела бы получить?
Она останавливается и поднимает взгляд, выпрямляясь. Мягкий взгляд ее глаз говорит мне, что она хочет сделать меня счастливой, но…
Она не будет бороться за меня.
— Никаких переосмысленных декораций. Никаких переосмысленных костюмов. Никакого Меркуцио.
Она уходит, а я стою на месте, не застыв — просто слишком уставшая, чтобы двигаться. Мне хочется, чтобы она говорила правду. Хотелось бы, чтобы у администрации действительно не было денег на переосмысление «Ромео и Джульетты» и чтобы им действительно не нравилась идея женщины Меркуцио.
Но я знаю то, что знаю. Проблема не в моих идеях. Дело во мне. Всю свою школьную карьеру я была за кулисами — платила взносы и показывала, что неважно, насколько инакомыслящий пирсинг на моих ушах или сколько раз моя фамилия появлялась в газете в разделе «Полицейские разборки».
Я хочу быть здесь. Я буду здесь каждый день до тех пор, пока я ей нужна.
Я люблю театр. Я хочу быть частью этого мира на сцене. Я трачу свое время на то, чтобы шить костюмы, строить декорации, быть ее правой рукой на прослушиваниях и репетициях и буквально быть осью, вокруг которой вращается все остальное в дни спектаклей.
Тебе нужно что-то приколоть? Иди сюда.
Забыли реплику? Хорошо, какую роль ты играешь? Я знаю их все.
Дороти пропала? Я видела, как она целовалась с Жестянщиком в кулисах. Я пойду и найду ее.
Я толкала тачку на заднем плане в «Скрипаче на крыше» и чуть не стала дублером Норт Уинстон, когда она играла мисс Скарлет в «Разгадке», но я даже рада, что этого не случилось. Я все равно хотела миссис Уайт.
«Ромео и Джульетта» — мой последний шанс доказать, на что я способна, прежде чем меня неизбежно отвергнет театральный факультет Дартмута.
Я слышу, как захлопывается тяжелая дверь, как уходят последние люди отсюда, и единственным звуком во всем театре становится постоянное движение кондиционера в воздуховодах наверху.
Мой телефон в сумке. Надо бы позвонить Бэмбэму, чтобы он забрал меня, но я еще не готова ехать домой.
Сойдя со сцены, я бреду по коридору, не совсем понимая, куда иду, пока не вижу полки с костюмами, извлеченными из хранилища, которые стоят у гримерных. Их нужно отремонтировать, а также переделать для актеров, которые будут носить их в этом году, но я не могу не просеивать одежду, отодвигая каждую вешалку влево и рассматривая все то же старое, надоевшее дерьмо. Не то чтобы мои идеи были совсем уж новыми. «Ромео и Джульетта» была несколько раз переделана в «Вестсайдскую историю», «Китайскую девочку»…
Стала бы версия Леонардо Ди Каприо номером один в кассовых сборах в первые выходные, если бы он был в трико?
Возможно, но гениальность этого фильма в том, что он был переделан для меняющейся аудитории. Перестрелки, погони, рок-музыка, запретная любовь… Я не предлагаю ничего такого, чего еще не было.
Среди костюмов эпохи Возрождения я замечаю длинное черное пальто — викторианское, с приталенным торсом и юбкой длиной до колен, и останавливаюсь, изучая его.
Снимаю его с вешалки, беру в руки, задерживаюсь на мгновение, а затем хватаюсь за оборку на левом плече и срываю ее. Я делаю то же самое с правой стороной и снимаю пальто с вешалки, просовывая в него руки. Застегиваю пуговицы, лиф сидит идеально, затем снимаю резинку с запястья и затягиваю волосы в высокий хвост, причесываясь. Я ныряю в гардеробную и наношу еще немного подводки и темных теней вокруг глаз, мысленно представляя себе сцену. Нью-Йорк. Холодная ночь. Белый снег падает на фоне черного неба.
Граф Парис в своем пентхаусе где-то в городе, а вдалеке, за парком, гудят машины, и волосы Ромео развеваются на ветру рядом со мной.
Мой друг. Я выхожу на сцену, встаю в центре и закрываю глаза.
Мой лучший друг. Настоящая вторая половина его души.
Я кружусь по сцене, знаменитый монолог Меркуцио слетает с моего языка, потому что я выучила его наизусть уже много лет назад. Меркуцио очень значимый – он доминирует в каждой сцене, в которой участвует, плащ кружится вместе со мной, моя голова откинута назад, а глаза все еще закрыты, пока персонаж медленно разрастается в моем животе.
— Она же ведьма, — продолжаю я, чувствуя, как мои глаза горят диким огнем, когда я смотрю на своего друга, — давит тех девиц,
Что навзничь спят, заране приучая
Их к тяжести, и делает из них
Хороших жен.
Я потею, тяжело вдыхая и выдыхая.
— Ты хороша, — восклицает кто-то.
Я замираю, на мгновение перестаю дышать, а затем, оборачиваюсь и вижу Чонгука Чона, стоящего позади меня. На нем облегающие черные брюки и темно-синее поло, его темные волосы зачесаны на одну сторону.
Я прищуриваюсь. — Лучше, чем ты.
Он ухмыляется, засовывая руки в карманы.
— Я богатый мужчина. Я добьюсь успеха, несмотря ни на что.
— Ты мужчина. Ты добьешься успеха, несмотря ни на что.
У него нет ни малейшего интереса к этой пьесе и ни малейшего таланта. Почему она дала ему эту роль?
Он наклоняет голову, изучая меня.
— Ты действительно думаешь, что это то, что стояло на твоем пути? — он медленно подходит ко мне. — Не думаешь ли ты, что Ламберт отдала бы эту роль… Розанне, если бы она попросила?
Я расстегиваю пуговицы на пальто, но не свожу с него глаз, пока он продолжает приближаться. Чонгук и Розэ заслуживают друг друга. Оба — гнилые человеческие существа, которые не хотят осознавать, что другой — с гнильцой, пока отвлекают себя тем, как прекрасны они вместе.
Чонгук продолжает:
— Я не сомневаюсь, что ты выберешься из болот и будешь жить по-настоящему счастливой жизнью, Лиса, потому что ты этого заслуживаешь, — говорит он, останавливаясь в нескольких футах передо мной. — Заслуживаешь. Ты лучше нас, и не думай, что я этого не знаю.
Я рада.
— Но это будет не здесь. И это будет не скоро.
Я молчу, переводя взгляд то вправо, то влево, чтобы убедиться, что он один. Кажется, он всегда ходит с подстраховкой, и хотя он никогда ничего не пробовал предпринять в мою сторону, он это сделает.
— Как ты думаешь, почему Розанна так сильно тебя ненавидит? Потому что она знает, что это последний раз, когда она может быть значимее тебя.
— Она никогда не была больше или лучше.
— Она бы получила Меркуцио.
Я сжимаю зубы, и я знаю, что он это видит, потому что его улыбка становится шире.
Он прав. Они бы не отказали ни ей, ни, возможно, кому-то еще в этой школе.
Я могу сколько угодно врать себе и говорить, что эта роль нужна мне для того, чтобы набраться опыта перед поступлением в колледж на театральный факультет, но правда в том, что я хочу, чтобы меня увидели до того, как я покину это гребаное место.
Мои братья. Эта школа. Я не могу остаться в Мэримаунт или Сент-Кармен никем.
Когда-нибудь я стану голосом для других и расскажу о том, как у меня почти не было друзей. Как Розэ Пак сделала так, что мне здесь никогда не было места. Как ее мать три года назад отремонтировала гребаные душевые в раздевалке, чтобы я не любовалась их голыми дочерьми.
— Хочешь эту роль?
Я поднимаю глаза на него.
Он наклоняет подбородок. — Она твоя.
— Если я рассмотрю твое предложение, — добавляю я, потому что прекрасно понимаю, к чему он клонит. У нас уже был этот разговор.
Но он лишь тихо смеется, опускает взгляд и подходит ближе. — О, у тебя уже было время подумать над этим, — насмехается он. — Сейчас мне нужен ответ.
Я дала свой ответ.
— Она красивая, — вдруг шепчет он.
Я молчу.
— Нежная, светловолосая, молодая… Губы со вкусом молочного коктейля, и это даже не в два раза лучше, чем вкус ее языка.
Мой желудок сворачивается узлом, и мне хочется заехать ему ботинком в лицо. Представляю себе, как его улыбка будет залита кровью.
— И она будет хотеть всего, что ты с ней сделаешь.
Я бросаю пальто на стоящий рядом стул и начинаю обходить его, но он делает шаг ко мне и достает из кармана листок бумаги, протягивая его мне.
— Ты сделаешь это. И я достану тебе роль.
Он протягивает мне бумагу, и я колеблюсь, ни на секунду не соглашаясь на его предложение, но любопытство берет верх.
Развернув бумагу, я вижу, что это чек. От Гаррета Чона.
Для школы.
В примечании написано «Для театрального факультета».
Я смотрю на пожертвование в двадцать пять тысяч долларов, которое, как я предполагаю, и является целью Чонгука. Ламберт получит деньги на постановку спектакля в следующем учебном году, если позволит мне получить ту роль, которую я хочу. А Чонгук позаботится об этом, если я дам ему то, что он хочет.
Так вот как устроен мир, да? Я устраиваю секс-шоу с незнакомой девчонкой для группы слюнявых парней из братства и живу счастливо?
Или все мои труды, время и благие намерения сведутся к тому, что я навсегда останусь никем?
Я чувствую, как Чонгук двигается вокруг меня, пока я изучаю чек дольше, чем мне хотелось бы. Он настоящий. Он подписан. Это легкие деньги для Чонов. Они даже не заметят пропажи.
Сцена твердеет под моими ботинками, и я чувствую жар прожекторов, которые даже не светят, и взгляды с каждого заполненного места.
Я представляю себе, что это премьера. Снег падает мне на голову, и я собираюсь умереть одной из самых сильных смертей, когда-либо написанных для сцены.
Боже, я хочу этого. Я много чего хочу.
Но чего я хочу больше всего? Я очень хочу, чтобы Розэ, Чонгук и все остальные начали платить по своим гребаным счетам.
— Больше никого из нашей школы там не будет? — спрашиваю я, подыгрывая ему.
Но он не отвечает. Я слышу, как он выдыхает позади меня, внезапно обрадованный тем, что я действительно соглашаюсь. Идиот.
— Лалиса… — выдыхает он, и мне кажется, что он вот-вот кончит.
— И это только она? — я поворачиваюсь, вопросительно глядя на него. — Не ты или кто-то еще, верно?
Он кивает, в его глазах загорается азарт.
Внезапно он протягивает мне медный ключ, как всегда наготове.
— Фокс Хилл. Не потеряй его и будь готова. Сначала я сделаю тебя дублером, потом отдам роль, а потом ты заплатишь. Поняла?
Фокс Хилл — это их загородный клуб, но, судя по всему, там есть и тайный клубный дом, где Чонгук Чон хочет использовать меня, чтобы устроить шоу и произвести впечатление на своих приятелей по колледжу.
— Не могу дождаться, когда увижу, как ты над ней поработаешь, — он дарит мне улыбку, которой одаривает всех девушек. Вроде той, которую он дает Розэ. — Сделай это жестко. И горячо. Но если ты не появишься, — говорит он, его тон внезапно становится строгим. — Тебе и всей твоей семье не поздоровится.
— Откуда мне знать, что я могу доверять тебе в том, что ты выполнишь свою часть сделки?
Он отступает.
— Когда у тебя ничего нет, тебе нечего терять, верно?
Он улыбается этой чертовски самодовольной ухмылкой «я владею миром, и ты это знаешь», после чего поворачивается и направляется вниз по лестнице прочь со сцены.
Я держу в руках ключ, размышляя, глуп или слишком умен Чонгук для меня. Может, я очень хочу эту роль? У меня все внутри клокочет, я не хочу признаваться себе в том, что не совсем уверена, как низко я могу опуститься в жизни, если поддаться искушению. Если ты так долго чего-то хочешь, какая цена может быть слишком велика?
Но теперь у меня есть роль.
И ключ от его клуба.
Я поднимаю подбородок, в голове начинают вращаться шестеренки. И все это еще без оплаты.
