пока я выгляжу как твоя

      Я провожу руками по бедрам, плоть моих сосков твердеет от прикосновения к ним воздуха.       На телефоне играет «Lorde — Bravado», и я закрываю глаза, сидя на краю кровати в нижнем белье, ощущая тяжесть его сообщений.       Теперь — приказывает он. Покажи мне свой живот.       Вчера вечером я проигнорировала сообщение от Чонгука, решив, что придумаю какую-нибудь отговорку, что заснула или что-то в этом роде. Я ни за что не стала бы отправлять кому-то свои фотографии.       Я обещаю ему, что вживую это будет выглядеть лучше.       В конце концов, он захочет, чтобы я это доказала.       Мои мысли уносятся вдаль, слова снова звучат на моей шее шепотом, спрятанным в тесных помещениях и темных местах.       Только мы вдвоем.       Но это не его голос. Я опускаю голову, тяжело дыша. Я слышу совсем не его голос. Мой клитор пульсирует, соски затвердели, превратившись в камешки, и я потираю бедра, испытывая боль.       А теперь, — приказывает она. Покажи мне свой живот.       — Черт возьми.       Я отталкиваюсь от кровати и достаю из шкафа свою школьную юбку. Натягиваю ее, затем бюстгальтер и белую блузку, после чего ныряю в ванную, чтобы поправить волосы и нанести немного макияжа.       Нанося блеск на губы, я смотрю на себя в зеркало.       Он будет чувствоваться хорошо. Мне будет приятно, когда он будет стоять позади меня, прижимаясь обнаженным торсом к моей спине. Его глаза будут смотреть поверх моей головы, пока его сильные, мускулистые руки будут скользить по моей талии, и он будет любоваться моим телом в зеркале, когда я сниму с себя рубашку. Я не могу дождаться, когда он прикоснется ко мне. Он умирает от желания сделать это.       Я наношу немного зубной пасты на щетку и чищу зубы, представляя, как его руки скользят по моим бедрам и между ног, а затем полощу рот, не отрывая взгляда от зеркала.       Ты хочешь его. Вы будете так хорошо смотреться вместе, а ночью, под простынями, он будет чувствоваться хорошо, Рози. Тебе это понравится. Его золотистая кожа и узкая талия. Его широкие плечи и большие глаза, которые делают его таким невинным, пока он не улыбнется, и ты не увидишь опасность. Все хотят его.       Но когда я прополаскиваю рот и поднимаю глаза, пытаясь увидеть его на себе, вместо него на меня смотрит насмешливый взгляд маленькой замарашки. Ее веселые глаза встретились с моими, когда она лежала на скамье для жима.       Тело меньше и мягче, чем у Чонгука, и губы, которые я чувствую между зубами, потому что иногда мне хочется укусить ее до крови.       Боже, как же она меня бесит.       Я открываю рот, позволяя ополаскивателю для рта вылиться, и опираюсь на стойку. Внизу живота вдруг разливается тепло, а изо рта буквально потекли слюнки, от одной только мысли ощутить ее вкус.       Лиса. Я выдыхаю, глядя в раковину. Ищущая внимания бунтарка, стервозная раздражительность. Я хватаюсь за край стойки.       Я должна просто оставить ее в покое. Она не мое дело.       Но уверенным в себе людям не нужно быть громкими, и не моя обязанность — облегчать ее презрение ко всем вокруг. Я не перестану отталкивать ее, пока она не сбежит из этого места.       Выключив свет, я беру с кровати телефон и поправляю игрушку осьминога, прислоненную к изголовью. В шкафу и под кроватью у меня их десятки, но на виду я держу только одну.       Я увидела одного в аквариуме в Орландо, когда мне было около шести лет, такого красивого и грациозного, но не думаю, что я была одержима, пока мой отец не пошутил, что на самом деле это инопланетяне. Моя мама смеялась над этим, но, повзрослев, я узнала, что значительная часть населения действительно верит в это. После этого случился гиперфикс. Способность делать то, что не под силу ни одному другому существу. Быть настолько непохожим на всех вокруг. Притягательность его секретов.       Они просто манили меня.       Я надеваю туфли, беру школьный пиджак и рюкзак и выхожу из комнаты. Выйдя в коридор, я смотрю направо и вижу в конце коридора закрытую дверь родителей, но потом бросаю взгляд на комнату, расположенную прямо перед ней, и направляюсь туда.       Имя Феликса украшает темное дерево, выписанное в виде арки в любимом оттенке синего цвета моего младшего брата. Иногда я открываю дверь. Его запах все еще ощущается. Но я никогда не захожу внутрь. Мне нравится думать, что он последним ступал по ковру или открывал ящики комода, хотя я знаю, что мама часто там бывает.       Я просто рада, что она сохранила все в прежнем виде.       Я касаюсь его имени, вдыхаю и сдерживаю все, что бурлит в моей груди, и спускаюсь вниз.       Забежав на кухню, я достаю из холодильника бутылку воды и контейнер с куриным салатом, который приготовила для меня Берни, наша домработница, и засовываю их в рюкзак.       Надев пиджак и пройдя через холл, я беру ключи со столика в прихожей и направляюсь к двери, но, заглянув в боковое окно, вижу на подъездной дорожке машину отца. На капоте его темно-серой «Ауди» блестит утренняя роса.       Я останавливаюсь. Я думала, он в Майами.       Я бросаю сумку и разворачиваюсь, улыбка тронула мои губы. Он теперь так редко бывает дома, дела забирают его в Вашингтон, Сан-Франциско, Хьюстон, но в основном в Майами. В последние несколько месяцев кажется, что он чаще бывает там, чем дома.       Одна из двойных дверей в его кабинет приоткрыта, и я протискиваюсь через нее, заглядывая внутрь.       — Привет.       Он сидит за своим столом, темные волосы взъерошены, галстук ослаблен, одна штанина его помятых серых брюк и блестящий черный ботинок лежат на столе. Струйка сигаретного дыма поднимается в воздух над его головой, когда он делает затяжку.       Он убирает ногу со стола и улыбается:       — Доброе утро.       Я вхожу, игривой походкой, заложив руки за спину, словно что-то замышляю, обхожу его стол, сажусь на подлокотник его кресла и достаю сигарету из мраморной коробки рядом с компьютером.       — Когда ты приехал? — спрашиваю я, когда его рука обхватывает меня за талию, удерживая на месте.       В большинстве случаев он летает самолетом, но Майами находится достаточно близко, чтобы ездить на машине.       — Всего пару часов назад. Твоя мама проснулась?       — Не думаю.       Он наблюдает за тем, как я беру зажигалку со стола.       — Ты сегодня рано.       На самом деле не так рано, как я обычно ухожу. Думаю, он просто больше не знает моего расписания. Ни во сколько начинается школа, ни о том, что по вторникам перед первым уроком у нас служба, ни о чем другом.       Но все в порядке.       Я прикуриваю сигарету и снова прислоняюсь к его плечу. — Утренняя месса во вторник. — говорю я ему, закатывая глаза.       Он усмехается.       — Это была не моя идея — отправить тебя в католическую школу.       — Принято к сведению.       Я делаю еще одну затяжку, вдыхаю, а затем выдыхаю дым.       Отец качает головой.       — Я ужасный отец.       Я смеюсь, затягиваясь сигаретой.       — Спустя годы я буду сокрушаться, вспоминая бал дебютанток, и, вероятно, даже не вспомню имен своих друзей, но я буду улыбаться, вспоминая, как тайком курила сигареты с отцом.       Его рот растягивается в полуулыбке, и мы оба одновременно делаем еще одну затяжку, наслаждаясь утренней тишиной еще мгновение.       — Как твои занятия?       — Легко и просто.       — А твои одноклассники? Все… счастливы?       Я отворачиваюсь, наблюдая за тем, как конец сигареты догорает до оранжевого цвета. Что он сделает, если я скажу «нет»?       Родители задают эти вопросы, потому что хотят казаться заботливыми, но не хотят проблем. Не совсем.       — Мне пора идти, — говорю я ему, спрыгивая со стула и затушив сигарету в хрустальной пепельнице.       Я проскальзываю вокруг его стола и слышу, как двигаются колесики его кресла.       — Ты уже поступила в Уэйк-Форест, — окликает он меня. — Расслабься немного. Наслаждайся своим выпускным годом.       Но я не могу. Самые важные события в школе еще впереди. Веселье только начинается.       — Завтра утром я снова уеду.       Я останавливаюсь у двери и поворачиваю голову.       — Опять в Майами?       — Да. Но я вернусь в понедельник днем.       В душе поселяются подозрения, и я не хуже мамы знаю, почему он снова уедет. На выходных, когда в офисе почти никого нет.       Но никто ни о чем не говорит. После смерти Феликса мы разделились на части, ведя свою собственную жизнь, состоящую из как можно большего количества отвлекающих факторов.       Этот дом — лишь место, где мы получаем почту.       — Путешествуй осторожно, — говорю я ему, и его виноватые глаза смотрят на меня, словно он хочет что-то сказать.       Но я ухожу прежде, чем у него появляется шанс.       Я давным-давно поняла, что исправлять родителей — не моя обязанность. Мой отец может в любой момент признать тот факт, что Феликсу бы не понравилось то, как мы живем. Никаких улыбок и драк за еду, никаких слез мамы на одном и том же моменте в «Белом Рождестве», которое мы пересматриваем каждый праздничный сезон.       Он может смириться с тем, что, пока одного ребенка нет, у него все еще есть другой. Что я могу заниматься неизвестно чем, пока он в Майами, Остине или Чикаго. Я могу подсесть на наркотики. Забеременеть. Быть арестованной.       Если бы ему было не все равно, он был бы здесь.       Раньше я думала, что ему слишком больно находиться в доме, но мы могли бы переехать. Может, ему больно находиться рядом с моей матерью. В таком случае он мог бы иногда брать меня с собой.       Но он просто уезжает. Никому из них больше не нужна эта семья.       И, честно говоря, иногда я не могу их винить. В чем смысл? Ты работаешь годами — учишься, строишь, планируешь, работаешь, любишь, а лейкемия настигает тебя и убивает твоего десятилетнего сына.       Какой смысл во всем этом?       Я вхожу в церковь, позади меня хлопают шкафчики в школьном коридоре. Я останавливаюсь, осматривая помещение.       Она сидит прямо у прохода, примерно на полпути к скамье, и в животе у меня что-то плывет, а на губах расплывается улыбка.       Правда в том, что… во всем этом нет никакого смысла. Если то, что я всю жизнь училась в католической школе, чему-то меня научило, так это тому, что идея рая вызывает такое же отвращение, как и идея ада. Кому, блять, хочется торчать в церкви вечно?       У моей матери есть магазины и слишком важный график, а у отца — другая женщина, и оба они бегут от себя так быстро, как только могут, потому что теперь понимают, что нет смысла отрицать грехи, которые помогают тебе чувствовать себя живым.       Я прохожу по почти пустому ряду, бросаю сумку и смотрю на нее. Она поворачивает голову, видит меня и поднимается, хватая свой рюкзак, но я скольжу на сиденье, хватаю ее за запястье и опускаю ее задницу обратно.       — Сиди, — рычу я сквозь зубы, чувствуя, как жар поднимается по шее, когда она упирается спиной в деревянную скамью, а ее челюсть сжимается.       Нет смысла отказывать себе во всем этом. Я сука, но только для нее, и только потому, что это так приятно. К черту.       — Сделаешь кое-что для меня? — спрашиваю я ее, сохраняя низкий голос, пока ученики заполняют ряды вокруг нас, а служители зажигают свечи. — Сможешь двигать своей задницей чуть быстрее, чем моя бабушка на поле в эту пятницу или это слишком сложно?       Лиса не смотрит на меня, просто смотрит вперед, издавая тихий смешок.       — Я таскаю свою задницу по полю достаточно быстро.       Расслабившись, она опирается локтями на спинку скамьи, и ее рубашка немного задирается вверх. Я замечаю нож, который она держит на крючке за поясом юбки, но спрятанный внутри, и о котором, похоже, знаю только я. Во всяком случае, только пока.       Она продолжает:       — Никак не могу понять, как принцесса, которая блять не может передать мяч и хвастается перед всеми, что она стала Свифти, — она делает воздушные кавычки, — до того, как она стала мейнстримом, является капитаном нашей команды. О, подожди. Да, я понимаю. Все дело в папе. Он полезен. Когда он здесь.       Я получила эту должность без помощи отца. Она может думать, что хочет.       Но я ухмыляюсь и поворачиваюсь к входу в церковь, задевая ее руку.       — Свифти? О, так ты следишь за моим Твиттером.       Я написала это примерно четыре года назад.       Но она лишь бормочет:       — Мне нет дела до твоего Твиттера и твоих двадцати восьми подписчиков.       — По крайней мере, я не теряю по дюжине каждый день.       Да, возможно, я тоже слежу за ее Твиттером. И у меня не двадцать восемь подписчиков. У меня их не так много, как у нее, но это точно больше, чем двадцать восемь.       — Мир просто не любит татуированных феминаци с волосатыми подмышками, – говорю я ей, ловя взглядом ямочку на ее щеке, когда она ухмыляется, — которые выносят суждения, как и все остальные зажатые Капитаны Америки в социальных сетях, которые ведут себя так, будто они действительно что-то знают, когда они просто злятся, что их жизнь — полный отстой.       Ямочка становится еще глубже, а матовые красные губы поджимаются, сдерживая веселье. У меня замирает сердце, и на мгновение я не могу отвести взгляд. Иногда я теряюсь, глядя на нее. Форма ее носа, которой я немного завидую. Какой мягкой выглядит мочка ее уха. То, как она иногда покусывает уголок рта.       — Все в порядке? — говорит кто-то, выводя меня из задумчивости.       Я поворачиваю голову и вижу, что над нами стоит Меган Мартелл, держа в руках стопку корзин для сбора пожертвований. Ее голубые глаза мечутся между мной и Лисой, она прекрасно понимает, что это не дружеская беседа, но, к счастью для нее, это не ее собачье дело.       — Хорошо, спасибо, — отвечаю я, в моем тоне явный намек на то, чтобы она ушла, и она должна быть слепой, чтобы пропустить это.       Но вместо этого она смотрит на Лису.       — Лиса?       Что, простите? Дело не в имени. Дело в том, как она его произносит. Как будто они близки.       Лиса, должно быть, делает ей какой-то жест или что-то в этом роде, потому что Мартелл бросает на меня последний взгляд, а затем медленно уходит, направляясь по проходу к задней части церкви, не говоря больше ни слова.       О чем, черт возьми, она думает? Она хочет стать моим следующим хобби или что-то в этом роде?       Я опускаю руку и подтягиваю рюкзак поближе, а затем перевожу взгляд на Лису, чтобы посмотреть, не наблюдает ли она за тем, как уходит Меган.       Но вместо этого она смотрит на меня, и в ее глазах читается веселье.       — Какого черта ты улыбаешься? — требую я.       Она никогда не теряет хладнокровия, и это меня бесит.       Но она просто отвечает:       — У тебя есть татуировка.       Ее взгляд скользит по моей руке, и я сжимаю пальцы, прикрывая ее. Я снова и снова чувствую, как игла вонзается во внутреннюю часть среднего пальца на левой руке.       Вполне справедливо. Я высмеивала татуированных феминаци — термин, под который я ее подвела, — хотя на самом деле у нее нет ни одной татуировки. Даже той, что принадлежит маленькой банде ее семьи из Саноа-Бей, змея и песочные часы, которые она носит на браслете вокруг запястья. А вот у ее братьев, кажется это где-то наколото.       Она смотрит мне в глаза, то ли ожидая ответа, то ли подталкивая меня к нему, но свет, проникающий из витражных окон, ловит медный блеск прядей в ее темных волосах: прядь нависает над глазом, а остальные рассыпаются по плечам. Ее волосы украшают около дюжины маленьких косичек, концы которых не закреплены резинками. Она похожа на девушку-воина из одного футуристических антиутопических фильмов.       И вдруг она стала совсем не горячей. Просто невероятно теплой.       Я сжимаю ладонь сильнее, линии, нанесенные на внутреннюю сторону пальца, составляют четыре четверти дюйма на линейке — мало кто замечает эти линии, а те, кто замечает, скорее всего, просто считают, что я испачкалась в чернила ручки.       В пределах этого дюйма я свободна. Один дюйм.       — Рози? — говорит она, ее тон изменился.       Я не осознаю, что смотрю куда-то в сторону, пока не возвращаю взгляд в фокус и не вижу ее черную футболку-поло. Я поднимаю взгляд и вижу на ее лице обеспокоенное выражение.       Ее взгляд переключается на мою руку, лежащую на скамье перед нами, и я замечаю, что она дрожит.       Рози.       Никто не называл меня так, кроме Феликса.       — Ты в порядке?       Я тяжело вдыхаю, злясь на себя. Почему я должна быть не в порядке?       Она хватает мой рюкзак.       — Тебе нужна одна из твоих маленьких голубых таблеток?       Но я выхватываю рюкзак из ее рук и бросаю на нее взгляд.       — Если ты позволишь ей прикоснуться к себе, — говорю я, меняя тему. — Она еще долго будет жалеть об этом. Мне даже не нужно покидать это место, чтобы разрушить ее жизнь.       Лиса снова смотрит на меня, и мне хочется подойти ближе, заглянуть ей в лицо, потому что мне нужна реакция.       — Она этого не выдержит, — рычу я низким голосом. — Я буду продолжать, пока она не выдержит.       Я могу разрушить жизнь любого человека со своего телефона. Это будет весело. И легко.       — Ты не опозоришь нашу команду, — наконец говорю я ей.       Меган вчера флиртовала. Этого ни за что на свете не произойдет.       Она выдерживает мой взгляд, а затем вдыхает, и на ее тупом, блядском лице снова написано выражение восторга.       — Мне все равно не нравятся девушки, которые за мной бегают. Когда я хочу их, они это знают.       По моему позвоночнику пробегает дрожь, и когда я ожидаю, что почувствую злость на ее дерзость, вместо этого меня охватывает что-то другое.       Когда я хочу их, они знают. Откуда они знают? Что она делает?       Но она поднимается со своего места, ничего не говоря.       — До встречи, — говорит она и берет свою сумку, пытаясь уйти.       Но я хватаю ее за запястье и опускаю ее. Она задыхается, упираясь в скамью перед собой, а я подхватываю рюкзак и поднимаюсь.       — Сядь на место.       Я не остаюсь, чтобы посмотреть на ее реакцию. Я разворачиваюсь, не обращая внимания на наблюдающие взгляды окружающих, и покидаю часовню как раз в тот момент, когда начинается месса.       Когда я хочу их…       Я долго и внимательно моргаю. Господи Иисусе.