пока я выгляжу как твоя

      Сядь на место.       Я вздрагиваю, открывая глаза, когда тени капель дождя пляшут по моему потолку.       Черт. В поле зрения попадает моя спальня, все еще тусклая от бессолнечного неба, проникающего через окна, и быстрой вибрации телефона на тумбочке.       Сделаешь кое-что для меня?       Я слышу, как она это говорит.       Я зажмуриваю глаза, переворачиваюсь и зарываюсь лицом в подушку. Черт бы ее побрал.       Ткань охлаждает мою разгоряченную кожу, а на спине выступает пот. Ее дразнящий голос — ее шепот, прижавшийся к моей щеке, все еще звучит в моих ушах.       Она мне не приснилась. Боже, пожалуйста, скажи мне, что она мне не снилась.       Но все внутри меня пульсирует.       Я пытаюсь вспомнить хоть что-нибудь из того, что было до моего пробуждения, но все, что я чувствую — это помутнение в голове. И напряжение в теле. В животе жар, между бедер лужа тепла, я беспокойна и расслаблена одновременно. Это не неприятно.       Потянувшись вниз между ног, я трогаю себя через шорты и нижнее белье, мгновенно ощущая скользкость.       Я отдергиваю руку и сажусь. Господи Иисусе. Эта самовлюбленная, поверхностная сучка… Какого черта?       Нет. Ни в коем случае.       Я с этим покончила. Уже давно. Она натуралка. Я поняла это много лет назад, когда впервые встретила ее, влюбилась и не могла перестать думать о ней.       И она жестока. Теперь я знаю это. Я даже не могу предположить, о чем, черт возьми, думает мое подсознание, но ебля из ненависти с Розэ Пак была бы еще менее веселой, чем купаться в лаве.       Можно подумать, что после местного самоубийства, которое, вероятно, стало результатом издевательств, Розэ Пак отступит. Элли Карпентер мертва. Девушка-квир, с которой было покончено.       Этого ли хочет Розанна? В чем ее проблема?       Взяв телефон, я проверяю свои социальные сети и вижу, что у меня появилось несколько новых подписчиков в Твиттер.       Я натыкаюсь на твитт преподобного Джона Дж. Уильямсона, осуждающего молодого нового сенатора, который, как оказалось, является гомосексуалистом. Я качаю головой, успокоенная комментариями в этой ветке, осуждающими его. Этих парней всегда ловят в номерах мотелей с пятнадцатилетними мальчиками.       Придурок. Я делаю ретвит, выбиваю надпись «Я надеюсь, что ваши дочери обзаведутся женами» и нажимаю «Отправить», а затем проверяю сообщения.       Одно от Бекс. Позвони мне.       Я не разговариваю по телефону. Я пишу смс.       Еще одно — от Джонаси, бывшей Лукаса, которая думает, что, сохранение отношения с семьей, вернет ее в его постель. Открылся новый винтажный магазин. Пойдем со мной!       Нет. С чего она вообще взяла, что мне нравится винтажная одежда? Может, мне и нравится носить старую мотоциклетную куртку Тэна с дырками на подкладке, но я уверена, что старое не значит старомодное.       Я бросаю телефон на кровать и вскакиваю, потягиваясь, а затем вытаскиваю волосы из низкого хвоста и встряхиваю ими.       — Нет! — слышу я за дверью и поворачиваю голову на звук. — Отдай сейчас же!       Я застонала, закрыв глаза и откинув голову назад. Лукас и Даллас. Двадцать и двадцать один соответственно, они были самыми младшими мальчиками в семье, но все же старше меня. Хотя по их поведению этого и не скажешь.       — Еще чертовски рано! — кричит в ответ Даллас.       Затем я слышу скрип деревянного пола, тяжелые шаги, а потом… грохот сотрясает дом, полки на стене дребезжат, а мой экземпляр, содержащий все пьесы Генрика Ибсена, падает на пол. Еще один удар, а затем почти гром, вибрирующий под ногами.       Господи. Мне нужен воздух.       Распахнув дверь, я обнаруживаю на полу в коридоре Далласа и Лукаса, которые борются. Даллас насквозь мокрый и одет в полотенце, которое едва не соскальзывает с его тела, а Лукас — в джинсах и смеется во весь голос, пока они занимаются этим.       — Хватит! — кричу я.       Ради всего святого. Я стискиваю зубы, проносясь мимо них и перешагивая через их тела.       Но руки хватают меня за ноги, и я едва успеваю вскрикнуть, прежде чем падаю вниз, в ожидающие руки.       — Лукас! — кричу я, даже не глядя, чтобы понять, кто виноват. Даллас не такой игривый, поэтому я знаю, что это не он.       Пальцы впиваются мне в живот, и я сдерживаю смех, брыкаясь и извиваясь.       — Прекрати! — рычу я, пока брат щекочет меня. — Я не в настроении.       — Ты выспалась, — отбивается Лукас. — Я нет.       Даллас отталкивает нас, зажимает полотенце и исчезает в ванной, захлопнув дверь.       — Ну хватит, — я сопротивляюсь прикосновениям Лукаса, и щетина на его щеке задевает мое ухо. — Сначала кофе. Пожалуйста.       Ему нравятся угрюмые люди. Такие, как Тэн и Даллас. Такие, как я. Он целенаправленно тыкает медведя и не знает, когда остановиться.       Мы боремся, и я бью по стене, а не по нему, штукатурка трескается, и на этом месте появляется красивая круглая вмятина.       Раньше мне было не по себе, но стены покрыты вмятинами и дырками, образовавшимися за годы жизни шести детей Манобан. Тэн, самый старший и глава дома, не заметит разницы.       — Отпусти меня! — рявкаю я и бью его локтем в живот.       Хватка ослабевает, и я вырываюсь из его рук, ползу и карабкаюсь на ноги, спасаясь бегством.       Но за спиной я слышу его голос.       — Твоя очередь стирать постельное белье!       Я останавливаюсь и поворачиваю голову: его короткие черные волосы торчат во все стороны, а в зеленых глазах нет и намека на то, что у него была бессонная ночь, как он утверждает.       — Я не прикоснусь к твоим простыням. Положи их в стиральную машину сам.       Он хлопает ресницами, и я тихонько вздыхаю. Если я не сниму его простыни с постели, они не будут сняты. И почему меня это волнует? Понятия не имею.       — Не заставляй меня трогать твои простыни, — умоляю я.       Но он только моргает.       — Сначала кофе. Кофе поможет тебе чувствовать себя лучше.       Ну и ладно. Я ухожу, зная, что сделаю это, и зная, что он знает, что я это сделаю.       Хотя мне разрешено немного повозмущаться. Если бы наши родители были здесь, я бы не чувствовала себя обязанной уступать ему, но Лукас был ненамного старше меня, когда мы осиротели. Он думает, что женщина заполнит ту пустоту, которую оставило в нем отсутствие мамы.       Я захожу на кухню, голубая и розовая штукатурка стен сияет в свете старой ржавой люстры над кухонным столом. Ставни над раковиной распахнуты, белая решетка не пропускает посторонних, но впускает запах и шум дождя.       Тэн прислонился к плите, на его серой футболке остались жирные пятна, а кожа на ботинках со стальными носками облупилась. Он вытирает руки и затягивает на запястье тонкий кожаный браслет, такой же, как у меня.       Я иду за кофейником.       — Доброе утро.       — Уже почти полдень, — я слышу, как он потягивает кофе. — Ты бы никогда не узнала, что у меня четыре брата и сестра, несмотря на то дерьмо, которое вы все заставляете меня делать здесь в одиночку.       Я прикрываю глаза, напрягаясь, пока достаю кофейные зерна из шкафа.       Еще не полдень. Сейчас едва ли десять, и это суббота.       — Сначала кофе, пожалуйста, — говорю я.       Он в настроении, наверное, не спит с пяти утра и успел внушить себе, что мы самые неблагодарные. Тэну нужен секс. Много секса.       Я поднимаю кофейник, но чувствую, что он уже полон. Спасибо. Он заварил еще, на нас.       Я наливаю себе чашку и иду к столу, садясь напротив него. — Я задержалась в школе, — говорю я ему, делая первый глоток. — Наверное, последние месяцы выпускного класса все-таки не для того, чтобы расслабляться.       — Нет, не для расслабления. И не для того, чтобы подавать документы в Дартмут, когда ты уже собираешься в один из колледжей штата Флорида.       Я поднимаю глаза.       Он тянется через стол к стопке счетов, ожидающих оплаты в держателе для салфеток, и достает белый конверт, бросая его мне.       Я хватаю его и переворачиваю, чтобы увидеть обратный адрес Дартмута в углу. Конверт вскрыт, и я чувствую внутри письмо.       — Поздравляю, — говорит он мне, прежде чем я успеваю прочитать письмо.       Я снова бросаю на него взгляд, копаясь в конверте.       — Ты вскрыл мою почту?       Но я не жду ответа, а разворачиваю лист бумаги. Я не знаю, издевается он надо мной или я действительно попала в список поступивших. Сердце колотится, когда я начинаю читать, вчитываясь в одно слово за другим, затаив дыхание в ожидании того, что увижу там.       Я перечитываю первые пару предложений снова и снова, и реальность постепенно проясняется.       Он не лжет. Я поступила. Я выдыхаю и улыбаюсь, чувствуя, что вдруг начинаю парить.       Я поступила. Я поступила в колледж Лиги плюща с отличным театральным факультетом.       Я еду в Дартмут.       Я сжимаю газету, желая обнять кого-нибудь прямо сейчас. Но я единственный человек в этом доме, который рад этому.       — Но что я могу знать, верно? — Тэн продолжает. — Я всего лишь бедный, тупой деревенщина, которому никогда не стать чем-то большим.       Моя улыбка медленно сходит с лица, и я поднимаю взгляд, встречаясь с его карими глазами. Мы единственные двое детей — первый и последняя — у кого глаза нашей мамы, но это все, что нас объединяет. Я уважаю своего старшего брата. Он заботится обо всем. Он надежный, честный и сильный.       Но мне он не очень нравится. Он не хочет, чтобы я уехала в Дартмут. Он не разговаривает со мной, кроме как воспитывать меня.       — Это ты меня подтолкнул, — говорю я ему, откладывая письмо. — Ты хотел, чтобы я уехала отсюда. «Стань кем-то» — сказал ты. «Чтобы меня помнили». Вот что ты сказал, — я не могу сдержать хмурого взгляда, расплывающегося по моему лицу. — Дартмут в десять раз больше колледжей, во всем штате Флорида, а ты все еще недоволен.       Мне требуется меньше трех секунд, чтобы разозлиться на свою семью, но Тэн просто качает головой, играя со мной. — И что ты будешь изучать в Дартмуте?       Я качаю головой. Я не брошу театр. Это моя жизнь, а не его.       — Ты хочешь, чтобы я была поближе, чтобы ты мог меня контролировать.       — А ты хочешь улететь подальше от расстояния вытянутой руки, чтобы я не мог.       Он считает, что театр — это глупо. Он считает, что я стану неудачником среднего возраста и слишком поздно пойму, что не смогу вернуться назад и принять консервативные решения, которые, по его мнению, я должна принять.       Я буду неудачницей, если останусь.       — Восемнадцать лет не делают тебя взрослой, Лиса, — он пристально смотрит на меня. — Тебя все еще нужно воспитывать. Мне было двадцать три, и я все еще нуждался в воспитании.       Я замолкаю, устав обсуждать с ним эту тему. У него была совершенно другая ситуация. Никто — вне зависимости от возраста — не готов потерять обоих родителей в течение двух месяцев, да еще и взвалить на себя обязанности по воспитанию и содержанию четырех младших братьев и сестры.       С годами я прониклась благоговением к Тэну, постепенно осознавая, каково ему было, когда я взрослела. Он был морским пехотинцем, видел мир и жил только для себя. У него были свобода и возможности.       У нашего отца случился сердечный приступ, после которого он ослаб, и однажды ночью он скончался. Два месяца спустя за ним последовала и мама.       У Тэна был выбор. Он мог позволить, чтобы нас разделили и отправили в приемные семьи, а мог вернуться домой, чтобы оплачивать больше счетов, чем он был в состоянии, кормить постоянно голодные рты и быть прикованным к людям, которые продолжат зависеть от него еще долго после того, как им исполнится восемнадцать.       Его жизнь была кончена, но он не колебался. Он вернулся домой.       До ушей доносится плач, и я делаю вдох, поднося кружку к губам, так как плач становится все громче и громче.       И вот пример того, как кто-то зависит от тебя.       — Ты должна взять этого ребенка, — хнычет Арми, заходя на кухню и перекидывая сына через плечо мне на колени.       Я отставляю кофе, и обжигающая жидкость попадает мне на руку, прежде чем я хватаю ребенка и держу его.       Я смотрю на своего второго по старшинству брата, когда он проходит мимо меня и направляется к холодильнику, без рубашки, а его джинсы болтаются на талии, потому что его пятимесячный сын все еще не спит всю ночь, а мой брат забывает поесть так же, как забывает надеть презерватив.       — Арми, да ладно, — рычу я, поднимая Декстера и прижимая его к себе. — У меня есть свои дела и тренировки.       Каштановые волосы Арми, на пару тонов светлее моих, спутаны на одной стороне головы, а под глазами темнеют мешки.       — Мне просто нужно принять душ, — уверяет он. — Пожалуйста? Я умираю. Чертов ребенок все время плачет.       Я встречаю взгляд Тэна, и мы оба находим молчаливое согласие в этом вопросе. Арми двадцать восемь, он на три года моложе Тэна и один из самых безответственных людей на свете. Мы сказали Арми, что эта женщина никуда не годится, и теперь он в одиночку растит ребенка.       Поправка — не один. Мы помогаем ему.       Вот почему Тэн никогда не будет свободен. Кто еще поможет моим братьям оплатить свадьбу, содержать детей, выйти под залог из тюрьмы, иметь диван, на котором можно прикорнуть, когда жена выгонит их из дома, или поддерживать родовой дом?       Капля воды падает на кухонный стол, и я поднимаю взгляд на протекающий потолок и передвигаю свою кофейную чашку под течь.       Тэн похоронил себя здесь настолько, что беспокоиться приходится не только о нас шестерых. Все в этом сообществе зависят от нас.       — Кроме того, — говорит Арми, взъерошивая мои волосы, двигаясь позади меня. — у тебя есть с ним связь.       — У меня есть вагина, ты имеешь в виду.       Бэмбэм проносится мимо, наливая кофе, и я быстро засовываю конверт обратно в стопку счетов, потому что у меня больше нет настроения говорить об этом, и я не хочу, чтобы они это заметили.       — Потуши это, — кричит ему Арми. — Не в доме.       Бэмбэм кивает, делает последнюю затяжку и выдыхает дым, опуская сигарету под кран. Мокрый окурок он выбрасывает в мусорное ведро.       Арми идет в гостиную.       — Две минуты.       — Арм…       — Две минуты! Десять, максимум!       И исчезает. Я стискиваю зубы.       Бэмбэм следует за ним, не говоря ни слова, и я покачиваю на руках Декстера, когда мой взгляд снова устремляется на Тэна — под ногтями у него запекся жир, и он сжимает в кулаке свою кружку.       От меня не ускользнуло, что он прав. Мы все только встали и начинаем свой день. Он грязный, потому что проснулся несколько часов назад. Наверное, уже съездил к Мариэтте, чтобы получить поставки раков для ресторана, загрузил машину Лукаса, чтобы он сегодня обслуживал газоны, помог миссис Торрес заделать яму перед домом, которую город не хочет устранять, и починил мотоцикл, который собирается продать.       — Тебе следовало пойти в колледж, знаешь? — мои слова тихие, нежные. — Ты настоящий мозг в нашей семье.       Он молчит какое-то время, и я боюсь поднять глаза.       — Самый трудный выбор никогда не был выбором, — наконец говорит он. — Такова жизнь.       Но все равно хреново. Почему он не может просто признать, что это отстой? Он должен хотеть быть в другом месте. Он должен знать, каково это — хотеть уйти. Он не счастлив. Почему он притворяется, что не может понять меня в моем желании хотеть чего-то большего?       — Ты платишь сорок тысяч в год не за то, чтобы учиться играть, — он отталкивается от плиты, и я слышу, как он выливает свой кофе в раковину. — Когда через четыре года ты выпустишься, ты сможешь делать все, что захочешь. Только сначала получи диплом, который сможешь использовать.       И тут на стол передо мной падает газета, открытая на четырнадцатой странице и сложенная пополам.       — Пришло время тебе вмешаться и помочь этой семье.       Я наклоняюсь над ребенком на руках и читаю заголовок.       Открытие курорта «Блю Рок».       Блю Рок — это по нашу сторону путей. Святые строят курорт?       Я просматриваю статью, читаю только несколько абзацев, прежде чем узнаю достаточно, чтобы не дочитывать до конца. Такие слова, как «отчуждение собственности» и «создание рабочих мест», подтверждают то, чего все боялись три года назад, когда начались протесты и лоббирование. Однако, как и во всем, в долгой игре побеждают те, у кого больше денег, а те, у кого их нет, проигрывают войну.       Мы не имеем никакого отношения к Блю-Рок, но если они могут получить Блю-Рок, то они могут получить и Саноа-Бей. Мы не резервация, а просто община исконных землевладельцев, которым повезло оказаться у одного из немногих и самых великолепных рифов на побережье Флориды.       В следующий раз они придут за нами, и это будет проще простого, по сравнению с Блю Рок.       Я смотрю на газету.       — Они не могут этого сделать.       — Если правительство решит, что земля, на которой мы находимся, приносит государству больше дохода, находясь в их руках… — Тэн говорит мне то, что я и так знаю. — Если это означает создание рабочих мест, благодаря которым важные люди будут переизбираться, то да, они могут. Они так и сделают.