пока я выгляжу как твоя

      Легкие брызги попадают мне на плечи и ноги, и я слизываю воду с губ, пока бегу по пустой дорожке. Обычно я ненавижу бегать под дождем. Мои наушники не водонепроницаемы, а музыка — единственная мотивация для поддержания формы, но сегодня я не против. Мне нужно подумать. Мне нужна тишина.       Я набираю темп, и энергия наполняет мои ноги, к которой я не привыкла.       У меня есть шесть месяцев. Шесть месяцев до отъезда в Дартмут и три месяца до того, как я навсегда покину Мэримаунт. Я могу все решить. У Тэна нет плана «Б», чтобы сохранить нашу землю, потому что у него нет ежедневного доступа к застройщикам.       У меня есть. Застройщик Гэрретт Чон и юридическая фирма Мейсона Пака, отвечающие за курортное предприятие, выгонят восемь, а возможно, и девять семей с их земли в Блю-Рок.       Пак и Чон.       Я нахожусь на расстоянии вытянутой руки от их дочери и сына каждый день прямо в этой школе. И мне надоело, что эти люди никогда не платят за то, что берут.       Мне надоело, что их дети делают то же самое.       Я сжимаю медный ключ в кулаке, мчась по глиняной дорожке цвета ржавчины, зеленое поле блестит от дождя, а шестеренки в моей голове крутятся и крутятся.       Это ключ от Фокс-Хилла. Ключ от частной вечеринки.       Уверена, это ключ ко многим частным вечеринкам, и не все из них устраивает идиот-подросток Гарретта Чона, у которого не хватает здравого смысла грешить с людьми, у которых нет мотива причинить ему вред.       Думай, Лиса. Как мне это использовать?       Острый ключ режет мне ладонь, но я лишь крепче сжимаю его, мысленно представляя их. Вижу, как они проигрывают и как мы побеждаем.       Вижу, как Розэ смотрит, как я ухожу от нее.       Дождь снова усиливается, и я чувствую, как капли стекают по моим ногам, а черный спортивный бюстгальтер просачивается сквозь мокрую белую футболку.       В субботу на парковке Мэримаунта обычно стоит несколько машин. Ремонтные бригады приезжают, чтобы починить оборудование, когда учеников здесь нет, или спортивной команде нужно дополнительное время для тренировок. Но сегодня пусто, а тяжелые тучи обещают еще более дерьмовую погоду.       Я понятия не имею, почему я здесь. Я не люблю появляться в этом месте, когда нужно, и уж тем более, когда не нужно.       Сунув ключ обратно в карман, я достаю другой ключ — от старого Мустанга Далласа, который этот придурок позволил мне взять сегодня, и, сойдя с трассы на парковку, иду легким шагом. Он должен был просто позволить мне забрать машину. Она стоит на улице, собирая ржавчину, но он все еще уверен, что в конце концов у него будет достаточно денег, чтобы восстановить ее.       — Розэ, я не буду тренироваться в такую погоду! — кричит кто-то.       Я поднимаю глаза и вижу Розанну Пак, Джису и Дженни на парковке. Я останавливаюсь на середине шага. Отлично.       Я продолжаю идти к своей машине, замечая, что Джису накрывает голову плащом и хмурится. Розэ достает снаряжение для лакросса с заднего синего сиденья своего кабриолета Ford Bronco 1972 года выпуска, похоже, не заботясь о том, что дождь промочил ее черные леггинсы и спортивный бюстгальтер.       Она не заслуживает этой машины.       — Давай поедем в крытый центр, — хнычет Дженни. — Пожалуйста?       — Нет, я хочу испачкаться. — Розэ закрывает заднюю дверь и опускает стик на землю, капли дождя отскакивают от тротуара.       — Розэ, да ладно, — рявкает Джису. — Холодно. И сегодня суббота. Я хочу пройтись по магазинам. Я взяла мамину черную карту.       Я прохожу мимо них, не отводя взгляда, когда Розэ замечает меня и смотрит мне в глаза.       В животе сжимается узел, как и всегда, когда я жду от нее какой-нибудь ерунды, так же, как и учащенное сердцебиение, когда я смотрю на нее.       Я направляюсь к своей машине, стоящей через пару мест, стягиваю футболку и выжимаю ее.       — Я люблю тебя, — говорит Джису, — но я просто поскользнусь и разобью себе задницу.       — Вернись сюда, — требует Розэ.       — И не надо разыгрывать карту капитана, — говорит ей Джису, уже уходя. — Увидимся вечером.       Она уходит, и я вижу, как Дженни следует за ней:       — У нее черная карта ее мамы.       Как будто безграничный шопинг — слишком сильное искушение, чтобы перед ним устоять, а тот факт, что это мошенничество, для них совершенно непонятен.       — Если вы оставите меня здесь одну, вы будете мне должны. А быть должниками — это больно.       — Встретимся у твоего дома в семь, — кричит Дженни, запрыгивая в машину Джису.       Я слышу, как заводится двигатель и визжат шины, когда Джису выезжает с залитой водой парковки. Я вставляю ключ в замок на двери и медленно поворачиваю ее, пока глаза Розэ прожигают мою спину взглядом.       — Уже уезжаешь?       По моим рукам пробегают мурашки.       — Жаль. Тебе тоже нужна практика.       Просто садись в машину, говорю я себе. Такие люди, как она, ненавидят, когда их игнорируют.       Я слышу шарканье, она запирает машину, сигнализация пикает. — Я забила два гола в последней игре. Не ты.       Я открываю свою дверь, почти улыбаясь ее усилиям. Она забила два гола, потому что половина команды соперников слегла с фарингитом, и они играли с запасным вратарем.       А я бегала по полю и перехватила оба мяча, а потом пасовала их ей, чтобы она могла забить. За четыре сезона она ни разу не выиграла без меня.       Я смотрю ей в спину, пока она уходит, ключ от машины врезается в мою ладонь так глубоко, что, кажется, пропитывает ее кровью. Дотянувшись до машины, я хватаю стик, захлопываю дверь и иду за ней. Она узнает, каково это, когда я не на ее стороне.       Я иду с ней шаг в шаг всю обратную дорогу до поля, и я знаю, что она знает, что я позади нее, потому что она запихивает свою сумку на скамейку с дополнительным усилием, подбадривая себя, даже не оглядываясь назад.       — Мы играем на всем поле, — говорит она мне, доставая из сумки свои бутсы. — Кто первым забьет три гола, тот и победил.       — К несчастью для тебя, пасы ты не получишь.       — Ты увидишь, насколько хорошо я могу обходиться без пасов, когда забью мяч в сетку.       Уголок моего рта кривится.       Она ставит ногу на скамейку и надевает один кроссовок за другим, поворачивая голову.       Тогда давай посмотрим. Я иду к полю.       — Без экипировки? — кричит она.       — Боишься?       Она может сколько угодно защищать свое драгоценное личико, но я надеюсь, что она этого не сделает. Я бы с удовольствием посмотрела на кровь, вытекающую из ее гребаного носа.       Мы направляемся прямо к центральному полю, обе поворачиваемся друг к другу, готовые встретиться лицом к лицу, когда она бросит мяч между нами.       — Свисток после трех, — говорю я ей, наклоняясь. — Один.       Она наклоняется вместе со мной, наши глаза зажмуриваются. — Два.       — Тр…       Но она атакует, подрезая меня и толкая своим плечом. Я рычу, падаю на задницу, когда она подхватывает мяч и убегает.       Я должна была догадаться… Я наблюдаю за тем, как ее хвост раскачивается, когда она бежит по полю к воротам, и с рычанием вскакиваю на ноги, ударяя кулаком по земле.       Боже, как я ее ненавижу.       Я бросаюсь за ней, но она добегает до конца поля и запускает мяч в сетку. Она не празднует, а выхватывает мяч из ворот и бросает его мне. Я ловлю его, дождь хлещет мне в глаза, и я едва замечаю, что ее одежда прилипла к телу.       — Еще раз! — требует она.       Да, ты правильно поняла. Упираясь пятками, я занимаю позицию в центре, но не жду, пока она будет готова. Я бросаю мяч в поле, но прежде чем она успевает сдвинуться с места, я врезаюсь в нее всем телом и проношусь мимо.       — Ух! — кричит она.       Я бегу, подхватываю мяч и мчусь по полю, но через мгновение чувствую, как ее стик все сильнее и сильнее врезается мне в ноги.       — Шевели задницей! Давай. Давай!       Я крепко сжимаю кулаки вокруг проклятого стика, размышляя, стоит ли она тюремного заключения, чтобы пробить ей голову им.       Я подбрасываю мяч, он попадает в сетку, и в небе вспыхивает молния, когда ее губы касаются моего уха.       — Мне нравится, как ты двигаешь своей задницей для меня.       Я разворачиваюсь, чтобы отпихнуть ее, но она только смеется, вынимая мяч из сетки. Она бежит назад, ее глаза сверкают.       — Давай, детка. Сделай это снова.       Я качаю головой, но делаю это. Она бросается к другим воротам, и я мчусь за ней, но примерно на середине поля меня осеняет мысль.       Это то, чего она хочет. Ей не нужна победа. Она просто хочет, чтобы я потела. Я в десять раз лучше ее, и она наслаждается этим. Она держит меня на поводке.       Нахуй ее.       Я втыкаю свой стик ей между ног на середине пути. Она спотыкается, но прежде, чем упасть, хватается за меня и тянет за собой. Черт!       Она вскрикивает, я кряхчу, и наши стики отлетают в сторону, когда я падаю на нее сверху, мой череп едва не врезается в ее.       — Сука! — выкрикивает она. Она пытается отпихнуть меня, но меня уже тошнит от ее дерьма. Я хватаю ее запястья, прижимаю их к земле и смотрю на нее сверху вниз.       — Как же ты отчаянно жаждешь внимания. Какая ты мелкая и ничтожная. Я думаю, тебе нравится привлекать меня. Тебе нравится проводить со мной все возможное время, не так ли?       Она поднимает подбородок, закрывает рот, но все еще тяжело дышит через нос, ее челюсть сжата. Прядь волос, потемневших от дождя, змеится под левым глазом и по носу.       Я отпускаю ее руки, но не двигаюсь с места.       — Ну давай же, — я нависаю над ней, глядя вниз. — Ударь меня. Тогда я смогу ударить тебя в ответ, и ты получишь то, что ты хочешь. Задиры получают всегда гораздо больше, чем могут нанести сами.       Ее запястья остаются прижатыми к траве, упрямый маленький подбородок не шевелится, а глаза неподвижны.       Но я все равно чувствую ее. Мои ноги обхватывают ее тело, мои бедра обнимают ее… Прохладная, мягкая плоть ее влажных ног прижимается к моим икрам.       Внезапно моя улыбка исчезает, и я не могу пошевелиться. Удивительное жужжание вибрирует под моей кожей, когда я осознаю ее тело под своим.       Дождь бьет по моей коже, как дротики, но все, что я чувствую — это ее тепло сквозь нашу одежду.       Она не вырывается. Почему она не пытается уйти?       Я бросаю взгляд на ее шею, провожу глазами по ее груди, по соскам, выступающим сквозь лифчик, и по животу, чувствуя и видя, как он дрожит в дюйме между нами, предавая каменное выражение ее лица.       Я перевожу взгляд на нее, и из моей груди вырывается тихий смех. Она боится меня. Она действительно боится меня.       Но почему?       — Отвали, — выплевывает она.       Я снова просто смеюсь, еще больше приближая свое лицо к ее лицу.       — Боишься, что мне понравится положение, в котором мы находимся и я сделаю ход? — поддразниваю я. — Или ты боишься, что захочешь, чтобы я это сделала?       Она вскидывает брови, в кои-то веки замолчав.       — Да ладно, это же совсем как с парнем, Розэ, — насмехаюсь я, не в силах скрыть своего удовольствия, когда понижаю голос до шепота. — Просто раздвинь свои ноги.       Я опускаю взгляд на ее губы, осознание приходит ко мне.       Она не делает никаких движений, чтобы уйти. Я не удерживаю ее.       — Просто раздвинь ноги, — повторяю я.       Мы лежим на поле, на виду у всех, кто решит подойти, но ее это, похоже, не волнует.       Идет дождь. Мы одни.       Только мы двое.       И на мгновение я чувствую, что мое сердце останавливается. Я просто шучу, но что, если она и вправду раздвинет ноги? Что я буду делать?       Есть огромное желание сократить расстояние между нами, но я этого не сделаю. Даже если Земля слетит со своей оси и перевернется вверх тормашками, я никогда не захочу ее.       — Меня от тебя тошнит, — тихо говорит она. — Грязная лесбиянка.       — Держу пари, твоему папочке нравится, когда это грязно. В своем трах-паде в Майами?       Ей, наверное, интересно, откуда, черт возьми, я об этом знаю? И знает ли кто-нибудь еще?       Я продолжаю.       — Когда он не пытается отобрать у моей семьи землю и выгнать остальную часть Саноа-Бей с их родового дома. Держу пари, Чонгук Чон тоже любит грязь. Когда его семья не занята тем, что хвастается своей давней историей высылки всех семинолов из Флориды.       Я лезу в карман и достаю медный ключ с треугольной головкой, который открывает дверь в Фокс Хилл. Я держу его между нами, потому что, хотя он и является ярким примером того, как те, кто «с», становятся жертвами тех, кто «без», и как в этом мире все еще есть мужчины, которые рассматривают женщин как нечто, что можно использовать, я не против использовать это в своих интересах.       — Когда ваши мужчины не заняты, похлопывая друг друга по спине за то, что они сделали землю Сент-Кармен чистой. Когда они прячутся в местах, далеких от их хрупких, фригидных жен и подружек, которые пьют белое вино, декорируют дизайн и все такое…       Она смотрит на ключ, в голове у нее, наверное, проносится куча вопросов, но гордость не позволяет ей уступить и спросить меня.       — То, о чем тебе никогда не придется узнать, потому что ты и твоя мать тупые, скучные, не способные понять мир за пределами своего низкого уровня восприятия, дуры, — я смотрю на нее сверху вниз. — Всем нравится грязь, Розэ. Всем это нравится, и точка, — я смотрю ей в лицо и чувствую, как мое дыхание отскакивает от ее губ. — Особенно Чонгуку.       Ее выражение лица не читается, не меняется, но ее грудь двигается вверх-вниз сильнее, но не быстрее. Как будто она что-то чувствует, но не злится.       — Он будет тебе изменять. Потому что такие женщины, как ты, выставляются напоказ. Статуя никогда не будет годиться ни для чего другого.       В ее глубоких карих глазах есть намек на слезы. Они завораживают, как драгоценные камни, и я замираю.       Что, черт возьми, я делаю? Именно такое дерьмо она бы сказала. Я опускаюсь до ее уровня. Такое поведение делает мой мир меньше, а я никогда не бываю жестокой.       Я замечаю ее запястья, все еще лежащие на траве возле головы. Татуировка, которую я видела на днях, проглядывает между ее пальцами.       Дюйм. Вот как она выглядит. Пять линий, две из них поменьше, похожие на четвертьдюймовые отметки на линейке. Она скрывает татуировку достаточно хорошо, чтобы большинство людей ее не заметили, но не настолько хорошо, чтобы она никогда ее не видела. Это важно. Это только для нее.       Что она означает?       Но потом она сжимает кулак, снова пряча ее.       Я встречаюсь с ее глазами. Те немногие слезы, которые у нее могли быть, теперь исчезли, как и моя борьба. Мне плевать, что скрывается внутри нее. У всех нас есть проблемы, и я не дам Розэ Пак силы изменить меня. Я не позволю ей сделать меня жестокой.       Может, я и была мудачкой сейчас, но она всегда будет такой.       Я поднимаюсь на ноги, хватаю с земли стик и вытираю воду с лица. Не говоря ни слова, я ухожу с поля.       Пройдя мимо трибун, я снова достаю связку ключей и отпираю дверь женской раздевалки. В том, что я остаюсь допоздна и приезжаю на выходные и каникулы, чтобы шить костюмы и строить декорации, есть свои плюсы.       Я прохожу через комнату, открываю еще одну дверь и выхожу в школьный коридор, мои кроссовки скрипят по кафельной плитке. Я прохожу через внутренний двор, дождь бьет по пальмам и цветникам и брызжет на каменные скамейки. Я поворачиваю налево, к театру, и тут слышу, как дверь раздевалки снова распахивается, прямо за мной, по коридору.       Господи Иисусе. Похоже, ей этого было недостаточно.       Нырнув в зал, я поднимаюсь на сцену и направляюсь за занавес, вниз, к гримеркам. Я открываю шкаф и вижу, что на полках лежат сложенные комплекты школьных треников и футболок. Директор театра хранит здесь никогда не использовавшиеся, устаревшие запасы для репетиций, когда кто-то вымажется в искусственной крови, промокнет под дождем или еще в чем-нибудь, что требует постановка.       Шаги Розанны ударяют по ступенькам, я хватаю вещи своего размера и поворачиваюсь, оставляя шкаф открытым, когда прохожу мимо нее.       — От чего этот ключ?       Я возвращаюсь на сцену, не обращая на нее внимания, и снимаю шорты и майку. Одежда падает на стол рядом со мной, и я слышу, как она начинает снимать свои мокрые вещи.       — Ты бы не показала мне это, если бы это не было важно.       — Твое платье готово. Если только ты не хочешь, чтобы я испортила его так, что твоя мать возненавидит. Но это обойдется тебе недешево.       Она вскидывает бровь, снимая свои мокрые легинсы.       Смогу ли я действительно переделать ее платье? Если она заплатит, то конечно. Мне даже нравится идея, что она будет носить то, что я сшила, потому что она не станет этого делать, если ей не понравится. К тому же, она будет вспоминать меня каждый раз, когда увидит свои фотографии в нем. В течение следующих пятидесяти лет.       — Что это был за ключ? — снова спрашивает она, натягивая темно-серые треники, такие же, как у меня. На левой штанине большими желтыми буквами написано Мэримаунт.       Я не отвечаю ей.       Я беру штаны и поднимаю ногу, чтобы надеть их, но она толкает меня. Я усмехаюсь, спотыкаюсь и роняю штаны.       Вытянув руки, я толкаю ее в ответ. Она пятится назад, теряя равновесие, но тут же выпрямляется, расправляя плечи.       Я поднимаю штаны с пола. Розэ не поднимала на меня руки, если только мы не на поле. На тренировках она время от времени использует возможность быть грубой, но тот факт, что она активизировала свою игру вне поля, означает, что она отчаянно пытается задеть меня.       Потому что время на исходе.       — Для чего этот ключ? — снова требует она.       Я снова отряхиваю штаны, выбивая грязь с пола.       — Вход на вечеринку.       — Когда?       — Это что-то вроде плавающего по датам события, — я поднимаю глаза к потолку, стараясь вести себя непринужденно.       — И тебе нужен ключ, чтобы попасть внутрь?       — Полагаю, что да.       Она выхватывает у меня из рук треники и подходит ко мне в своих штанах и спортивном лифчике.       — И кто будет на этой вечеринке? Кто-нибудь кого я знаю?       Я смеюсь себе под нос. Что бы она сделала, если бы я сказала ей об этом прямо сейчас? Она бы поверила. Розэ не глупая.       Я прищуриваюсь. Пока не буду ей говорить.       — Меган Мартелл? — спрашивает она, приближаясь. — Это с ней ты тусуешься?       Она особенно одержима помощницей нашего тренера. Почему?       Когда я ничего не говорю, она отступает, в ее глазах появляется блеск, она удерживает взгляд и роется в своей сумке. Вытащив телефон, она начинает стучать по экрану.       — У Лалисы Манобан есть ключ к получению своей пятерки. В квартиру Мартелл, чтобы учительница могла целый день ласкать ее пиз…       Я делаю шаг к ней. Мое веселье закончилось.       Она смотрит вверх, покачивая головой.       — Это всего лишь сто символов, — размышляет она. — Еще так много места.       В твитте двести восемьдесят. Я напрягаюсь. Она не собирается писать это в Твиттере. Не будет.       — Хм, что рифмуется со страпоном? — спрашивает она, невинно сдвинув брови.       Я хватаюсь за телефон, готовая показать ей, насколько хорошо она не справится со мной, если я действительно буду ей отвечать.       — То, что я не бью тебя, не значит, что меня этому не учили, — рычу я. — Прекрати.       Но она отползает назад, держа в руках телефон.       — Сними лифчик, — говорит она мне вместо этого.       Я поднимаю подбородок. Что, черт возьми, с ней не так?       — Сними блять свой лифчик! — кричит она.       Я вздрагиваю и морщусь.       — Брось свой телефон.       Я разденусь для нее, но никаких фотографий.       Она опускает телефон, но вместо этого хватает со стола черный маркер. Медленно шагая, она останавливается передо мной, и я, не сводя с нее глаз, протягиваю руку назад, расстегиваю черный спортивный бюстгальтер и позволяю ему упасть на пол.       Я сдерживаю дрожь от чертова веселья, написанного на ее лице.       Пусть посмеется надо мной. Пусть говорит то, что собирается сказать. Она не хочет отправлять этот твитт. Не совсем. Она хочет именно этого. Унизить меня.       Несколько мгновений она ничего не делает, как будто пытается решить, что вообще делать, но потом…       Она опускает взгляд.       Она смотрит на меня, не моргая, и все вокруг раскаляется под пристальным взглядом ее глаз. Ее губы раздвигаются, и мне кажется, что она не дышит.       По моей коже пробегают мурашки.       — Я не… — запинаясь, произносит она, а затем прочищает горло. — Я не знала, что твои бедра достаточно широки, чтобы родить взрослого полузащитника. — Она снимает колпачок с маркера. — Твоя юбка хорошо это скрывает.       Пошла ты. Черт тебя дери.       Она опускается на колени, все это время наблюдая за мной.       — Должна ли я позволить тебе оставить трусики?       — Хочешь, чтобы я их сняла?       Осмелься. Я смотрю на нее, желая, чтобы она набралась блять смелости для этого.       Но вместо этого она делает глубокий вдох.       — Твой брат… Он смотрел на меня тем утром, когда подвозил тебя, не так ли?       Я сжимаю челюсть.       — Я не возражаю. Хочешь сфотографировать меня для него? — она цокает. — Эти мужчины Манобан… Определенно не те, за кого выходят замуж, но именно это в них так возбуждает.       О чем, черт возьми, она говорит?       — Есть что-то сексуальное в том, что тебя используют для чего-то, что так приятно?       Я изучаю ее, ожидая, что она скажет.       — Но Бэмбэм не главный в семье. Это Тэн, верно? — она смотрит на меня снизу вверх. — Твой старший брат?       Я почти смеюсь. Для того, чтобы осилить Тэна, ей потребуется гораздо больше, чем у нее есть.       Ее взгляд скользит по моим ногам, возвращается к трусикам и поднимается к груди.       — Что бы ты сделала, если бы однажды утром я вышла из его комнаты? — почти шепчет она. — Ты бы разозлилась? Предостерегла бы его от меня?       Ее мокрые волосы прилипли к плечам, мягкие губы и сияющая кожа намного красивее без макияжа.       И тут мне в голову приходит образ того, как она выбегает из комнаты моего брата в полотенце, после того как оказалась в его постели, и я отвожу взгляд.       — Или ты хочешь, чтобы я была в твоей комнате? — шепчет она.       Моя грудь слегка вздымается, и в мыслях невольно возникает ее образ, уютно устроившийся на моих простынях.       Я бросаю ответный взгляд.       — Я бы пожелала тебе удачи в этом, — спокойно говорю я. — У меня есть лишние братья, и похоже, тебе не помешало бы иметь одного.       В ее глазах полыхает гнев, а грудь внезапно вздымается и опускается в тяжелом дыхании.       Возьми от меня все, что хочешь, и сделай это в ближайшие три месяца, сука.       Она стягивает мои трусики, и я спотыкаюсь от неожиданности, чувствуя, как она в мгновение ока снимает их с моих ног.       Я задыхаюсь, руки тянутся прикрыть себя, но я останавливаюсь, умоляя ее напомнить мне, что я ненавижу ее и эту школу и мне нужно убираться отсюда. Пусть она отталкивает меня, пока я не побегу к границе штата.       — О, восхитительно, — воркует она.       В моей груди закипают слезы. Я чувствую, как они поднимаются к глазам, когда маркер впивается в мою кожу. Я смотрю куда угодно, только не на нее.       — Всего несколько предложений, — говорит она, выводя на мне буквы. — потому что, бедная ты или нет, эти вещи можно исправить.       Она начинает обводить участки моего живота, внутренней поверхности бедер, делать пометки на икрах и пальцах ног.       Подталкивая меня, она толкает меня до тех пор, пока я, черт возьми, не оказываюсь распростертой на столе, но я терплю, даже когда желчь поднимается к горлу, и я умираю от желания просто выбить ей зубы.       У нее не будет проблем. У нее никогда их не было, поэтому я никому не рассказывала, особенно братьям, потому что их могли арестовать только за то, что они мстили за меня.       Нет. Я разберусь с этим. Когда я буду знать, что меня не исключат.       Она пишет под моей задницей.       — Несколько приседаний позаботятся об этом.       Поднявшись, она поднимает каждую руку, встряхивая ее, чтобы проверить, есть ли жир, а затем обводит маркером проблемные места, чтобы я могла принять их к сведению.       Она отмечает область под моим пупком и линию бикини, обводит кружками тот лишний слой жира, который, по ее мнению, находится у меня на бедрах. Она пишет слова, которые я отказываюсь читать, и ощупывает меня руками, прослеживая и сжимая, сопровождая это смехом то тут, то там.       — Я просто не могу прийти в себя от твоего состояния. Господи, ты же спортсменка. Тебе нет никакого оправдания.       Мяч для гольфа раздувается в моем горле, растягивая его так болезненно, что я едва сдерживаю слезы.       Но даже когда боль растет и растет, кирпичи внутри меня тоже растут. Я становлюсь сильнее.       Продолжай, Розэ. Пожалуйста, продолжай.       Она встает, закрывает маркер и смотрит мне прямо в глаза, между нами остается дюйм.       — Ты должна поблагодарить меня, — шепчет она. — Пережив меня, ты получишь все необходимые инструменты к успеху, когда ты оставишь меня.       Я смотрю на нее сквозь слезы в собственных глазах, колеблясь. Оставлю ее?       — Так же, как твоя мать оставила тебя.       Что? Если она думает, что знает хоть что-то о моей матери…       Но она лишь качает головой.       — Читтип, верно? Читтип Манобан и ее шестеро детей, которых она бросила, когда повесилась в своей гребаной ванной.       Я тяжело выдыхаю, скрежеща зубами. Я совсем не похожа на свою мать. Я не оставлю Розэ. Я, блять, убегу от нее.       Она отходит, бросает маркер на стол и хватает свою сумку, футболку и телефон. — Скажи Лавинии, что я приду за платьем во вторник.       Она разворачивается, уходит со сцены и исчезает.       Я жду, пока не услышу, как захлопывается тяжелая задняя дверь, и только потом выдыхаю.       Пара слезинок проливается на пол, когда я опускаю взгляд на свое тело. Но тут же отворачиваюсь, прежде чем успеваю осознать все, что она со мной сделала.       Я беру спортивные штаны и так быстро, как только могу, натягиваю их, затем футболку. Я оглядываюсь по сторонам, нащупывая свою обувь, но…       Я не вижу своего нижнего белья.       Где, блять, мои трусы?       Я поворачиваюсь налево и снова направо, поднимая мокрую одежду, но нигде их не вижу.       Мои плечи опускаются. Она забрала их. Что она собирается с ними делать?       Блять. Я вытираю слезы, прежде чем они успевают пролиться, забираю свои вещи и выхожу из театра, с кроссовками в руках.       На улице все еще идет дождь, но я не бегу к машине. Энергии больше нет. Я иду медленно.       Она знает, куда бить, не так ли? Она может сделать или сказать что угодно. Она может арестовать моих братьев при малейшем обвинении.       Она может уволить Меган.       Она, вероятно, сможет заставить Дартмут отозвать мое письмо о приеме, если узнает об этом. Достаточно было бы устроить скандал или арестовать меня, и Дартмут умыл бы руки.       Однако она не пошла бы на это. Оказаться в моем доме, за моим столом, в постели одного из моих братьев… Это куда хуже. Дом уже не был бы для меня безопасным.       Я еду по городу, превышая скорость, но я не хочу возвращаться домой.       Оглянувшись, я вижу ателье, на двери которого висит табличка «Закрыто». Недолго думая, я сворачиваю направо и заезжаю на парковку.       Я хватаю ключи из рюкзака на пассажирском сиденье и вылезаю из машины. Я бегу к зданию, отпираю дверь и ныряю внутрь.       Мисс Лавиния, видимо, решила сегодня не работать из-за погоды, но я знаю, что она переадресовала звонки на случай, если у кого-то возникнет срочная необходимость.       Я снова поворачиваю замок, оставляя свет выключенным, пока иду в рабочий кабинет.       В прошлом году она предложила взять меня в подмастерья, чтобы когда-нибудь вместе управлять ателье. Хотя, наверное, я хорошо шью и мне нравится конструировать, я научилась этому только для того, чтобы быть настолько полезной, насколько это возможно в театре. Это не то, чем я хочу заниматься вечно.       Но я благодарна за эту работу.       Я захожу в большую комнату, не включая свет, но свет луны льется через окна, дождь стучит по окнам. Под досками объявлений на левой стене стоит диван, на который я хочу завалиться, но замечаю на столе платье, в подол которого воткнуты булавки. Розэ хотела укоротить длину.       Я подхожу и беру платье, глядя на реликвию Паков, которую, как я знала, носили и бабушка, и мама Розэ. Я видела фотографии.       Время от времени, когда Лавиния уходит на ночь, я примеряю платья, которые перешиваю. Иногда я задаюсь вопросом, получилась бы я более девчачьей, если бы моя мама осталась рядом. К тому времени, когда косметика и одежда начали меня интересовать, ее уже не было, и мы стали еще беднее, чем при жизни родителей. Многое из того, чем я владела до того, как начала зарабатывать сама, больше не подходило Лукасу.       Я сжимаю вырез в обеих руках, подношу его к носу и вдыхаю запах ткани.       Иногда я задаюсь вопросом, каково это — оказаться на этой платформе будучи просто девчонкой, взволнованной тем, что со мной произойдет что-то особенное, а мама спорит со мной о том, что делать с моими волосами.       Иногда я задаюсь вопросом, каково это — не быть мной. Жить жизнью, в которой каждый шаг не был бы таким трудным.       Я крепко сжимаю кулаки вокруг платья, тяжело и неглубоко дыша, когда мой взгляд становится все горячее на ткани. Иногда я задумываюсь, каково это — быть Розэ.       И прежде, чем я успеваю остановить себя, я широко развожу руки, сильно и быстро, и древний шелк с треском разрывается на две части.