пока я выгляжу как твоя

      — Мисс Розанна? — кричит Берни. — Твоя мама…       — Может позвонить мне, если я ей понадоблюсь, — огрызаюсь я, поднимаясь по лестнице своего дома.       Я быстро пробегаю мимо экономки, неся сумку. Я ныряю в свою комнату, захлопываю и запираю дверь.       Ух, эта сука. Ненавижу ее. Такая спокойная. Такая непоколебимая. Такая терпеливая.       Я сглатываю, проведя руками по волосам. Такая красивая со слезами на глазах.       Не включая свет, я бросаю сумку на пол, скатываясь по двери вниз.       Почему я это сделала? Слезы сразу же текут по лицу, когда я зажмуриваю глаза. Слишком далеко. Ты зашла слишком далеко. Я никогда не прикасалась к ней до этого. Никогда. Я просто…       Я просто…       Такое ощущение, что на мне лежат руки. На спине и на шее, толкая меня вниз. Удерживают мою голову и не дают ей подняться. Земля наваливается мне на голову, грязь попадает в рот и нос, с каждым днем все больше и больше, и я больше не вижу себя. Я маленькая. Я не знаю, кто я. Я всегда злюсь. Я напугана.       Это все, чем я являюсь.       Я поворачиваюсь, упираюсь лбом в дверь и плачу. Почему я так поступила с ней? Почему я сделала с ней это?       Но даже сейчас я все еще чувствую ее. Она больше меня. Она светится, а я нет, и я даже не хочу давить на нее и заставлять ее уменьшаться. Это как…       Как будто, находясь на ее орбите, я тоже чувствую сияние. Я чувствую себя больше, когда она рядом.       Раздевшись, я направляюсь в ванную, включая воду и залезаю внутрь. Сегодня я должна помочь миссис Гейтс в похоронном бюро, и я должна пойти, потому что это единственное, что может пролить свет на мою дерьмовую жизнь, но я просто не могу. Я не могу сейчас ни с кем разговаривать.       Намочив волосы и пустив горячую воду по телу, я не могу заставить свои мышцы расслабиться, все по-прежнему натянуто, как резина.       Но покой приятен, и дыхание начинает выравниваться.       Я сажусь в ванну, прижимая колени к телу.       Я скучаю по отцу. Я скучаю по «Злобным подростковым вторникам», когда мы с мамой чередовались каждую неделю: она показывала мне подростковые фильмы своего времени, а я ей — свои, дополненные попкорном с топленым молоком и «Маунтин Дью».       Я скучаю по таблеткам, когда стараюсь их не принимать. Меня пугает, как сильно я по ним скучаю.       Я замечаю, что у меня болит рука, и понимаю, что мои пальцы сжаты в кулак. Я опускаю взгляд, медленно разжимаю его и обнаруживаю в руке нижнее белье Лисы.       Я взяла их. Я знала, что взяла их, но забыла. Мой желудок скручивает, душ смачивает черное кружево. Неужели она носит такие красивые вещи каждый день?       Колени все еще согнуты, я держу белье обеими руками, голова идет кругом. Спит ли она в них? Или она спит только в них? Как много людей видели ее в этом? Есть ли среди них Меган Мартелл?       В голове возникает образ Лисы в них, и я снова слышу свой голос.       Я просто не могу прийти в себя от твоего состояния.       У меня горят глаза при мысли о том безумном дерьме, которое я написала на ней сегодня. Как я ее оскорбила. Она не уродлива. Меня бесило то, что не могла найти в ней ничего плохого, и мне не следовало прикасаться к ней. Это причинило ей боль.       Я прикасалась к ее коже, а она никогда не говорила, что это нормально. Кончики моих пальцев покалывает, я все еще чувствую ее гладкий живот и руки.       Я растираю ткань между пальцами, внутри моего тела снова бушует торнадо, как тогда, в театре, когда я испытывала стыд и душевную боль от того, что она предстала передо мной обнаженной.       Теперь она будет ненавидеть меня вечно. Этого я и хочу, верно?       Я зашла слишком далеко. Я должна была. Мне пришлось.       Я лежу на спине в ванной, брызги воды льются на меня. Подложив под голову руку, я снова и снова сжимаю в кулаке нижнее белье, я закрываю глаза и вижу только ее в моей голове.       Здесь, со мной.       Тихо.       Близко.       Рядом.       Ее голова между моими бедрами.       Я стону, голова откидывается назад, когда я поглаживаю клитор пальцами через ее трусики.       — Черт, — стону я, трение кружевной ткани немного шершаво, но это так приятно ощущается.       Да.       Но потом я открываю глаза и замираю, мое тело болит от потребности, когда в душе поселяется ужас от того, что я делаю. Осознание того, что я делаю.       Потребность, которую я никогда не испытывала с Чонгуком.       Нет. Слезы наворачиваются. Черт возьми, нет.       Я сжимаю трусики в руке и взлетаю на ноги, врезаясь ладонью в стену душевой кабины, и вижу Элли на той плите и то, что мир сделал с ней за то, что она хотела того, чего по мнению людей она не должна была хотеть.       Я трахну его. Я трахну его дюжиной разных способов, медленно и быстро, жестко и нежно. И если это ничего не докажет, я найду кого-нибудь другого, кто даст мне это.       Кого-то хорошего. Того, кто знает, что со мной делать.       Кого-то, кто не она.

***

      На следующий день я, как всегда, убедила себя, что она это заслужила. Лиса вела себя как стерва. Говорила всякую хрень о том, что мне не помешал бы брат, раз уж у меня его нет. Что за гребаная сука.       Когда ее мама повесилась через два месяца после смерти отца, я когда-нибудь поднимала эту тему? Я когда-нибудь использовала это против нее? То, что я делаю с ней, даже близко не стоит с тем, насколько мерзким был ее вчерашний комментарий.       А потом ей хватило наглости расплакаться.       Схватив из бардачка парковочный талон, который я получила год назад, я вылезаю из машины, прихватив с собой сумочку, и засовываю талон под дворник, прежде чем захлопнуть дверь.       Я выскакиваю на тротуар, игнорируя знак, запрещающий парковку после четырех. У меня звонит телефон, и я достаю его из сумочки, увидев на экране имя Чонгука.       — Где ты?       — Забираю свое дебютантское чудовище.       — О, ты будешь прекрасна.       Я смеюсь.       — Ну, если только то, что под ним.       — Это насмешка?       — Скорее вызов, — отвечаю я, останавливаясь перед дверью Лавинии. — Ставлю коробку кубинских сигар, что ты не сможешь оторваться от меня в ночь бала.       Он умолкает, а я жду, положив руку на дверь. Не слишком ли это смело?       Потом он наконец спрашивает:       — Настоящие кубинские?       Я улыбаюсь. Несмотря на мои сложные чувства к Чонгуку, он знает, как играть.       — Они нелегальны только для бедных людей, — говорю я ему.       Я открываю дверь и вхожу внутрь.       — И если ты выиграешь, что ты хочешь?       — Коробку кубинских сигар.       Он фыркает.       Я вхожу в магазин, хрустальные люстры сияют над головой, и сразу же окидываю взглядом помещение, не видя ее. Я не уверена, испытываю я облегчение или разочарование.       — Не могу дождаться, когда увижу тебя в этом платье.       — Ну, тебе придется, к сожалению, — я вздыхаю, не видя никого за стойкой. — Увидимся завтра в школе.       — Пока.       Я завершаю звонок, кладу телефон в сумку и собираюсь позвать Лавинию, но она появляется из подсобки, ее помада выглядит баклажановой на фоне фиолетового платья.       — Доброе утро, — щебечу я.       — Розанна! — она поднимает руку, чтобы остановить меня. — Я хочу, чтобы ты примерила платье, прежде чем забрать его, хорошо? Просто чтобы убедиться.       Это обязательно? Я надеялась, что мне придется надеть эту чертову штуку только один раз. В вечер бала.       — Оно в примерочной. У тебя есть время?       — Я… — но я не могу придумать отмазку достаточно быстро. — Конечно.       Я иду за ней в примерочную, бросаю сумочку и закрываю занавеску, когда она уходит.       У меня нет нижнего белья — подходящего бюстгальтера или чего-нибудь еще — так что это дерьмо не будет сидеть так, как должно.       Что может сработать в мою пользу, если Лавиния не поймет этого и платье не будет готово вовремя. Я могу одолжить у мамы серебряное Balenciaga на бретельках. В крайнем случае, она не заставит меня плакать своим отказом.       Я раздеваюсь, расстегиваю молнию на сумке с платьем, но тут Лавиния перекидывает что-то поверх штор — корсет без бретелек — и быстро говорит:       — Держи, милая!       Я сдерживаю стон разочарования.       — Спасибо!       Схватив корсет, я оборачиваю его спереди, помещая грудь в чашечки, и тянусь обеими руками за спину, чтобы попытаться застегнуть его.       Но мне никак не удастся застегнуть крючки на ощупь.       — Мне нужна помощь.       Я борюсь с застежками, втягивая живот и поворачиваясь, чтобы посмотреть на себя в зеркало и увидеть, что я делаю.       Но тут занавес внезапно открывается, и я вижу Лису, стоящую в зеркале.       Где Лавиния?       Я перестаю дышать на долю секунды, пока она смотрит на меня, а я на нее, и я не знаю, что она собирается делать. Я ищу на ней следы маркера, но не вижу их.       Черные джинсы обтягивают ее тело, как вторая кожа, а черная футболка обрезана до середины, выглядывающий живот упругий и гладкий. Белая бейсболка, надетая задом наперед, почти синяя от того, сколько раз ее отбеливали, я смотрю на темные волосы, рассыпавшиеся по ее шее, и испытываю желание просто зарыться в них…       Я сглатываю, заметив слабые остатки маркера на ее животе.       — Где Лавиния? — спрашиваю я, мой голос выдает дрожь.       Она слегка наклоняет голову, и ее взгляд мгновенно падает на мои трусики.       Черные кружевные.       Ее.       Она снова смотрит мне в глаза, а затем делает шаг внутрь, задергивает занавеску и разворачивает меня, застегивая корсет.       — Немного разочарована из-за отдельных душевых кабинок после первого курса? Используешь свой последний шанс увидеть меня голой?       — Не на что смотреть. Ты все еще выглядишь так же, как и в четырнадцать.       Сука. Я изменилась с момента, когда нам было четырнадцать.       Я поправляю грудь в чашечках, мою кожу покалывает от прикосновения ее пальцев.       Я прочищаю горло.       — Что будет, если мой отец и отец Чонгука вытеснят твою семью из Саноа-Бей?       — Какая тебе разница?       Она затягивает корсет, и я упираюсь пальцами ног в ковер, чтобы не упасть.       — Мне не все равно, — я кладу руки на бедра, пока она работает. — Ты — мое развлечение.       Мне нравится, когда ты рядом.       Она не поднимает глаз, и я могу сказать, что она этого и не сделает. Она не уступит ни дюйма.       — Вы разделитесь, — говорю я ей, уже зная это, но в груди щемит, когда я произношу слова. — Тэн останется в Сент-Кармен. Он ведь укоренился здесь вместе с бизнесом, верно?       Она сжимает губы.       — Даллас и, возможно, Лукас пойдут в армию, — я бросаюсь догадками, потому что что еще остается делать мужчинам, у которых нет ни цели в жизни, ни образования, кроме как отправиться куда-нибудь, где их обучат работе, гарантируют зарплату и жилье? — Остальные разъедутся.       У Арми, кажется, есть ребенок, а у Бэмбэма слишком много судимостей. В военные его не возьмут.       — А ты? Что будет с тобой?       — Мои планы не изменятся, — наконец пробормотала она, заканчивая с крючками. — Я все равно выберусь из этой дерьмовой дыры.       — И подальше от меня.       Она встает прямо, все еще позади меня, и встречает мой взгляд в зеркале. – Думаешь, ты являешься фактором, влияющим на какое-либо из моих решений? Дартмут всегда был моим планом. Ты не имеешь никакого значения.       Дартмут? Новая Англия? Она вообще когда-нибудь была за пределами Флориды?       Я смотрю на нее дольше, чем следовало бы, и я знаю, что она видит, что она застала меня врасплох.       Я сглатываю комок в горле и опускаю глаза, подкручивая корсет, чтобы убедиться, что он сидит ровно.       Ты не имеешь значения. Она так и сказала. Она просто собирается уехать. У нее уже есть планы. Как будто она ждала, когда наступит день и… Как можно…       Я снова пытаюсь сглотнуть, но во рту пересохло.       Вытащив руки, я расстегиваю молнию на пакете, и на свет появляется незнакомое мне платье.       Что?       Отвлекаясь от ее новостей, я переворачиваю пакет, чтобы проверить имя, убеждаюсь, что оно мое, и снова осматриваю платье.       Это не мое. Оно еще более отвратительное, если это возможно.       Но потом… я замечаю шелк. Шелк того же оттенка, что был на моем платье, и я изучаю его еще раз, вглядываясь в кружева и цветы, все мои, но перешитые.       Вырез дополнен густыми белыми цветами, блестки прилипли к лифу, как полоски, заканчиваясь на талии и уступая место перьям, украшающим юбку в виде спирали.       В моей груди поднимается смех, но я сдерживаю его. Это ужасно, и я совершенно обожаю это. Она действительно сделала это.       Я сдерживаю улыбку и оглядываюсь через плечо, видя, что она наблюдает за мной со спокойным, но забавным выражением лица. Она ждет моей реакции.       Она сделала это специально. Она рисковала быть уволенной — да что там, рисковала гневом моей матери и бабушки, чтобы отомстить мне за инцидент с маркером.       Она хочет, чтобы я накричала на нее, но она этого не получит. Я не могу быть более довольна.       — Надень это на меня, — говорю я ей, почти теряя голову от удовольствия.       Она смотрит на меня, приостановившись лишь на мгновение прежде, чем перейти к делу. Следующие тридцать секунд могут стать для нее последними в ателье, а ей, похоже, все равно. Я более довольна тем, что оказалась достаточно значимой для нее, чтобы она приложила столько усилий. Она рискнула. Должно быть, она потратила на это всю ночь.       Я натягиваю подъюбник, а она снимает платье с вешалки, расстегивает лиф и опускает его мне на уровень колен.       Я вхожу в него, позволяя ей поднять его вверх по моему телу и застегнуть пуговицы на спине, а сама набрасываю цветы на шею и прикрепляю их к платью.       Но прежде, чем я успеваю расправить платье и хорошенько рассмотреть себя, представляя, что увидит мама, и фантазируя о ее реакции, я слышу позади нас крик.       — Что это?       Мы обе останавливаемся и поворачиваемся: Лавиния стоит, придерживая рукой открытую занавеску.       — Что это?! — снова кричит она, а потом ее взгляд устремляется на Лису. — Ты…? Лалиса…?       Смех сотрясает мой желудок, и я отворачиваюсь, чтобы спрятать улыбку. Бесценно.       Но в то же время меня посещает мысль. Если ее уволят, у меня не будет доступа к ней здесь. Если она готова бросить работу, чтобы позлить меня, значит, я ничего не выиграю.       Глаза Лавинии бегают вверх-вниз по моему телу, оценивая всю ее тяжелую работу, а затем устремляются на Лису.       — Могу я поговорить с тобой пожалуйста?       И я понимаю, что для нее все кончено.       Лиса собирается выходить из примерочной, но я прохожу мимо нее и выхожу в главную комнату, поднимаясь на платформу.       — Мне это нравится, — объявляю я. — Я забираю его.       — Я не позволю, — отбивается Лавиния. — Это… это… — она снова осматривает меня с ног до головы, как будто ее вот-вот стошнит. Затем она бросает еще один взгляд на Лису, указывая на заднюю комнату, где она может поговорить с ней наедине. — Сейчас же!       — Я забираю его, — рычу я. — Это именно то, что я хотела. — Я смотрю на Лису, говоря ей это в лицо. — Кредитка у меня в заднем кармане джинс. Возьми ее и расплатись. — А потом снова на Лавинию. — Лалиса просто выполнила мой приказ. Не вини ее. Я хочу, чтобы все было оплачено сполна.       У Лавинии открывается рот, словно она собирается возразить, но я ее останавливаю.       — Я серьезно.       А потом я отворачиваюсь, пресекая все дальнейшие споры, пока рассматриваю себя в зеркалах в пол со всех сторон.       В примерочной Лиса вынимает из заднего кармана джинсов кредитную карту моей мамы и бросает на меня полуприкрытый взгляд, после чего исчезает в холле. Я слышу тихое шипение Лавинии и стою там, пытаясь расслышать, что она говорит Манобан, но не могу.       Эта сучка должна заткнуться. Я сказала ей, что все в порядке. Но на самом деле это не так. Лиса заплатит за это, но мне не нужна помощь в ее наказании. Она — моя ответственность.       Подол платья слишком короткий, подъюбник торчит внизу, а цветы на шее зудят. Я поднимаю юбку и тянусь за ней, расстегивая молнию, чтобы она упала на пол, и выхожу из платья. Мама ни за что не позволит мне выйти в этом, и у меня возникает желание разрезать его на кусочки, чтобы его нельзя было сохранить для моей будущей дочери. Я даже могу обвинить в этом Лису. Никто не подумает иначе.       Но… я пока не буду заходить так далеко. Она наконец-то начала играть, и я не хочу, чтобы она попала в беду раньше, чем я смогу насладиться этим.       — Если это, то самое платье, — Чонгук появляется у меня за спиной, заключая меня в свои объятия, я задыхаюсь. — Я обязательно сниму его с тебя как можно скорее.       Я поднимаю на него глаза, чувствуя Лису прямо за пределами комнаты.       Он наклоняется, его дыхание касается моих губ, но он не целует меня. Пока.       — Чонгук…       — Шшш… — говорит он мне. — Я пробрался внутрь.       — Я думала, у тебя встреча с твоим клубом.       Он ухмыляется, отмахиваясь от моих поддразниваний.       Он пытается вступить в какое-нибудь братство перед поступлением в колледж в следующем году. Общается с выпускниками и наследниками. Пользуется связями, которые уже завел для него отец. Мне нравится, что он амбициозен, даже если все, что мы задумали, не продлится после окончания школы. Осенью он пойдет в один колледж. Я пойду в другой.       И мы оба знаем, что никто из нас не будет ждать другого, пока мы в отъезде.       — Ты не можешь видеть платье, — я вырываюсь из его объятий.       Но он снова притягивает меня к себе, и я задыхаюсь. Он прижимается ко мне всем телом и смотрит в мои глаза, не моргая.       — Разденься для меня, — шепчет он.       Я не шевелюсь.       — Позволь мне посмотреть, как ты снимаешь платье и надеваешь свою одежду, — бормочет он, касаясь своим носом моего. — Я не буду к тебе прикасаться.       Часть меня хочет этого. Мне нравится, как медленно он двигается, подталкивая меня к этому.       Он провожает нас в гримерку и закрывает занавеску.       — Каждый раз, когда я вижу тебя, я хочу уже третью базу, Розэ. Покажись мне.       Он шепчет это мне в губы, сдерживая себя настолько, чтобы мою кожу покалывало там, где падает его теплое дыхание.       Я хочу его. Я смотрю ему в глаза, представляя, как срываю с него рубашку и как его кожа прижимается к моей, но покалывание исчезает, и я приподнимаюсь на цыпочки, ища его рот. В погоне за предвкушением. Борюсь за то, чтобы вернуть его.       — Расстегни пуговицы, — задыхаюсь я.       Я хочу его.       Я хочу, чтобы он прикоснулся ко мне, поцеловал меня, отвез домой, пробрался в мою постель и…       Он хватает меня за талию, прижимает свой рот к моему, прижимая меня к стене, и задирает юбку. Он закидывает мою ногу на свою талию, держа ее за колено и устраивается между моими ногами.       Другой рукой он расстегивает застежки на моей спине.       — Пять минут, Розэ, — говорит он, рывком освобождая меня, пока я не чувствую, как корсет ослабевает и сползает вниз по моему телу. — Какой ущерб я могу нанести за пять минут?       Он снова накрывает мой рот своим и прижимается ко мне, щетина на его подбородке тычется мне в лицо и губы. Я провожу руками по его груди — под рубашкой упругие и плотные мышцы — и погружаюсь в его рот глубже, ожидая, что пульсация между бедер заставит меня поверить в то, что он делает. Чтобы мне это понравилось. Я устала от того, что не могу трахаться, как все остальные. Я хочу своего парня.       Я хочу, чтобы кто-то прикоснулся ко мне.       Я хочу, хотеть этого еще больше, не имея возможности контролировать себя, когда мы вместе.       Он откидывает мою голову назад и целует шею, посасывая и покусывая, сжимая мою задницу, снова и снова задевая мои трусики.       И я чувствую это. Я замираю на мгновение, клитор начинает пульсировать, когда кружево трусиков Лисы так приятно трется о мою кожу.       По телу разливается тепло, я медленно закрываю глаза и позволяю своим рукам оторваться от его тела. Они свисают по бокам, а образы мелькают, как молнии, за моими веками. Такие быстрые. Такие горячие.       Кожа. Влажная кожа. И ее лицо в огне, сияющее, золотистое и покрыто моим ртом.       Я стону, скользя рукой по ее трусикам, потирая гладкую кожу и погружая пальцы внутрь, желая, чтобы она смотрела на меня. Чтобы она захотела меня. Чтобы сделать ей приятно.       — Черт возьми, Розэ, — рычит Чонгук и перестает меня целовать. Я думаю, он наблюдает.       Но через мгновение губы снова прикасаются к моим, и я целую так медленно и нежно. Мой язык дразнит и наслаждается ее языком. Не его.       — Поехали ко мне домой, — шепчет он мне на ухо. — Никто из нас не сможет остановить это.       Мой оргазм достигает пика, и слезы наполняют мои глаза, благодарные и полные горечи. Я могу кончить с ним. Теперь я знаю, как.       Но Боже… Что, черт возьми, происходит в моей голове?       Я что-то слышу и открываю глаза, видя Лису сквозь щель в занавеске. Она приоткрыта на шесть дюймов, и Лиса стоит там и смотрит на нас, рядом с ней на столе стопка обувных коробок.       Ее взгляд падает вниз, и я понимаю, что она видит свои трусики. Она видит Чонгука, обхватывающего их руками, и я не могу сдержать удовольствие, которое ощущаю в животе, наблюдая, как она смотрит, как я трусь о них еще немного.       Я задерживаю взгляд на ее груди: слабые точки сосков проступают сквозь черную футболку, загорелая кожа живота выглядывает снизу. На ней нет бюстгальтера, и мои пальцы сжимаются в кулак, и еще один стон вырывается наружу, когда я чувствую, как скольжу руками вверх по ее футболке.       — Розанна, — снова говорит он мне в шею.       Но я не моргаю, глядя на нее.       — Бал, — говорю я ему. — После бала. Всю ночь.       Он может иметь меня всю ночь. Мне понравится. Я знаю, что мне это понравится.       Глаза Лисы сузились, мышцы на ее челюсти напряглись, и я понимаю, что она меня не слышала, скорее всего, она просто злится, что ее план вывести меня из себя с помощью платья не сработал.       Я имею значение, ты, сука. Ты не имеешь. Ты не можешь просто сбежать от меня. Ты уедешь отсюда, но сделаешь это, зная, что никогда не переживешь меня. Не совсем.       У нас еще есть несколько месяцев, Манобан. Веселье только начинается.