Глава 13. Розэ
11 июня 2024 г., 13:44
Я пролистала Твиттер и ТикТок Лисы, не увидев ни одного нового сообщения со дня «Ночного прилива». Ничего с момента нашей стычки. Ничего о флаге или о моей фотографии на кровати Тэна, которая облетела текстовые сообщения наших друзей.
Я делаю глубокий вдох, испытывая беспокойство. Что-то не так. В смысле, это совершенно в ее духе — отказываться признавать меня, но она ничего не написала. Даже не обменялась колкостями с политиками или не высказалась о несправедливости в Судане.
Ничего. Даже не ответила ни на одно сообщение, посвященное ее сегодняшнему дню рождения.
Именно сегодня. Ей уже восемнадцать, она все еще запрещена как ученица школы, но в остальном вполне легальна для Мартелл.
Я достаю флаг из-под кровати и запихиваю его в рюкзак. Выйдя из спальни, я направляюсь в коридор, на ходу задевая дверь Феликса, и мчусь вниз по лестнице.
Я прохожу мимо длинного стола с тремя маленькими стеклянными вазами с лилиями и вынимаю букет из одной, смахивая воду со стеблей.
Но тут я слышу маму.
— Розанна?
Я приостанавливаюсь, услышав звук эллиптического тренажера в нашем домашнем спортзале за кухней, и вздыхаю.
Я направляюсь к ней и заглядываю внутрь, видя, как солнце едва встает в окне за ее спиной. Сегодня понедельник, и утром у нас командная тренировка. Лалиса должна быть там. Я прячу цветы за спину.
— Мы придем к тебе на игру в эти выходные, — говорит она, пот блестит на ее груди в розовом спортивном бюстгальтере.
— Вы оба?
Она улыбается.
— Тебе не нужно нервничать.
Я поднимаю бровь и смотрю в сторону. Это выездная игра в часе езды отсюда. Я удивлена, что он будет дома.
— Раньше тебе нравилось, что мы приходим на твои игры.
— Тогда многое было по-другому. Сейчас я бы хотела, чтобы вы оба перестали притворяться женатыми перед общественностью.
Мне бы понравилось, если бы они хоть немного притворялись ради меня, но эй.
Она перестает двигаться, тренажер опускается в положение покоя, а вместе с ним и ее тело, когда она смотрит на меня.
Я продолжаю. — Думаю, мы можем согласиться с тем, что фасад стал совершенно болезненным, не так ли?
Боль в ее глазах приятна, и я ненавижу это чувство. Раньше я любила свою маму. Я знаю, что она одинока. Она страдает, и эта неделя особенно тяжелая, но от меня никто не застрахован, я думаю. Теперь я начала издеваться над родителями.
Как мог отец не быть рядом с нами? После всего, что мы потеряли? И действительно ли она сделала аборт, как сказал Тэн? Как он узнал об этом? Это был ребенок моего отца? Я не знаю, как это могло быть. Его никогда нет дома.
Похоже, мои родители разбираются в жизни еще меньше, чем я, и я никому не могу доверять. Даже бабушке. Какие же они все непутевые.
Она ничего не говорит, я поворачиваюсь и ухожу, прежде чем у нее появляется шанс ответить. Сжав стебли в руке, я забираюсь в свой «Бронко» и еду в школу, держа их в кулаке все время, мчась к единственной, кого я больше не хочу ранить.
В коридорах пусто, на парковке только несколько машин, и я оглядываюсь вокруг, чтобы убедиться, что здесь никого нет. Карандаш свисает с нитки пряжи рядом с табличкой «Автопарк» на доске объявлений, и я срываю ее со скобы, держа карандаш на одном конце, а другой обвязывая вокруг стеблей цветов.
Я просовываю карандаш через щель в вентиляционном отверстии шкафчика Лисы, и желтая краска на дереве соскабливается. Подвешенный изнутри, маленький букет свисает с внешней стороны шкафчика, а несколько красивых белых лепестков упали на землю.
Возможно, она не любит цветы. Она, наверное, подумает, что это розыгрыш, сорвет их и выбросит, но, может быть, они покажутся ей милыми, от кого бы они ни были.
Что-нибудь на день рождения, потому что в День святого Валентина она не получала ни цветов, ни открыток, ни конфет, как все остальные, и мне было неприятно это видеть.
Я ухожу, оглядываясь на букет, и в груди у меня все трепещет. Всем нравятся цветы. Даже девушкам в мотоциклетных куртках.
Она должна скоро прийти.
Зайдя в раздевалку, я открываю шкафчик и вешаю рюкзак. Я достаю из кармана свои AirPods и беру телефон. Краем глаза я вижу флаг. Сегодня после школы Лиса будет работать в театре. Может, она будет одна. Может, я смогу отнести ей это.
Я достаю пузырек с таблетками и открываю его, желая немного успокоиться, но на секунду замираю, уставившись на упаковку. За все выходные я не приняла ни одной таблетки. Ни разу. После смерти Феликса я, конечно, не нуждалась в них каждый день, но это даже не пришло мне в голову. Странно.
— Ты в порядке? — спрашивает Джису.
Я забираю бутылку и запихиваю ее в рюкзак, быстро застегивая молнию.
— Конечно.
Я закрываю шкафчик.
— А ты?
— Все еще немного нервничаю.
И я знаю, о чем она говорит. Вчера она написала пятнадцать смс. Моя бабушка строго посмотрела на меня в церкви, и я отключила звук. — Они не сообщат об этом. И кто знает? Может, они перейдут через пути, чтобы немного повеселиться.
— Я не беспокоюсь о том, что они сообщат об этом.
Я знаю. Манобаны сами вершат правосудие, прежде чем обращаться в полицию. Мне до сих пор не по себе от того, что Чонгук и Тэхён разгромили их дом.
— Привет, — щебечет Дженни. Она направляется к своему шкафчику, потирая руку о мою спину. — Как дела, детка?
— Отлично, — выпаливаю я. — Что это с вами?
Почему они продолжают спрашивать об этом?
Джису и Дженни обмениваются взглядами, и Дженни мягко отвечает:
— Просто… Я знаю, что эта неделя тяжела… для твоей семьи.
Я отворачиваюсь, засовывая телефон в боковой карман легинсов. Прошло четыре года с тех пор, как Феликс умер, и я жду, что в моих глазах появится жжение, как это всегда бывает, когда мои мысли возвращаются к нему, но этого не приходит.
Я отвлеклась. Это не… Я не знаю. Я скучаю по нему. Я скучаю по нему так сильно, что готова отдать свои руки, лишь бы он вернулся, но это не единственная потеря, которую я сейчас чувствую.
Я снова оглядываюсь по сторонам, высматривая Лису, но ее нигде не видно.
И когда мы все идем в спортзал, я запрыгиваю на беговую дорожку, она все еще не появляется. Где она? Может, она решила прогулять школу из-за дня рождения, но мне не по себе.
Я надеваю наушники и делаю вид, что включаю музыку, а сама просматриваю ее социальные сети в поисках причины, по которой ее здесь нет. Запись к стоматологу. Внезапная болезнь. День ухода за собой.
Внезапная смерть?
Но ничего. Она не писала все утро.
— Дженни Ким? — зовет тренер, заходя в тренажерный зал с планшетом. — Пришло твое время. Мне нужно, чтобы ты заняла место Манобан в полузащите.
У Дженни открывается рот, когда она останавливает беговую дорожку. — Вы несерьезно.
Это позиция Лисы. Я делаю шаг вперед.
— Что происходит? Где тогда место Манобан?
Кумер переводит взгляд на меня, выглядя почти нерешительно.
— Она… ушла из команды.
— Что?
— Ничего страшного не произошло. Не волнуйтесь.
Она начинает уходить, но я спрыгиваю с беговой дорожки и останавливаю ее.
— Эй, подождите минутку. Она просто… она просто ушла? Вы шутите?
Тренер поворачивается и оглядывает нас троих, другие девушки замирают, чтобы послушать.
— Она заканчивает учебный год дома.
У меня сводит живот. — Что?
Черта с два, ты закончишь учебный год дома, Манобан.
Но тренер просто смотрит на меня, спокойно отвечая:
— Ну а чего ты ожидала, Розанна?
И я замолкаю, потому что мое поведение, похоже, ни от кого не ускользнуло. Тренер выглядит так, будто удивлена, что Лалиса Манобан продержалась так долго, как она продержалась, при таких обстоятельствах.
Она уходит, оставив свой вопрос висеть в воздухе, а Джису бросается ко мне. — О боже!
— Она действительно бросила школу? — присоединяется Дженни.
Глаза Джису улыбаются, а у меня в горле встает комок. Я отворачиваюсь, делая вид, что смотрю на свой телефон. Мир кружится передо мной, в глазах мельтешат помехи, и я закричу, если не уберусь отсюда.
Мне нечего доказывать. Особенно тебе. Не знаю, почему я вообще так думала. Вот что она имела в виду, когда говорила мне заботиться о себе. Если бы не я, она была бы здесь. Она была бы счастлива.
Поэтому она ушла. Она позволила мне победить.
Она просто позволила мне победить. Вот так.
Дженни и Джису разговаривают, а я просто смотрю на свой телефон, большой палец нависает над экраном, а голова вертится в миллионе разных направлений, настолько, что я не понимаю, что делаю.
Теперь ее очарование исчезнет. Это хорошо. Какой бы ни была моя одержимость, она оказала мне услугу. Я могу сосредоточиться на других вещах: мальчики, друзья, подготовка к балу, выпускной, колледж…
Все кончено.
— Теперь ты можешь играть! — возражает Джису, и я возвращаю свое внимание к друзьям. — Почему ты ноешь?
— Мне нравится моя минимальная позиция, спасибо, — говорит Дженни. — Я не могу играть, как Манобан. Особенно против Гиббонс-Кросса.
— Да, — вздохнула Джису, соглашаясь. — Манобан в этом хороша.
Я зажмуриваю глаза, моя грудь болезненно сжимается. Я не могу… не могу.
Я ухожу, распахиваю дверь и направляюсь обратно в раздевалку.
— Розэ! — Дженни кричит мне вслед.
Но я продолжаю идти.
Я не должна злиться из-за этого. Я не ребенок. Она покидает команду, но, кроме этого, я ничего не теряю. Я выгнала ее. Я сделала то, что собиралась сделать. Я выиграла.
Так почему же мне хочется пинать каждую дверь, которую я вижу? Я прохожу мимо Меган в раздевалку, ожидая грязного взгляда, но как только она видит мое лицо, на ее лице появляется легкая улыбка.
Теперь она получит Лису. Никто не узнает.
Раздевшись, я обматываю себя полотенцем и иду в душевую кабинку. Закрыв занавеску, я включаю воду, вдыхаю и выдыхаю, намочив волосы и позволяя горячей воде успокоить меня. Я закрываю глаза, мои плечи тяжелеют, а голова словно весит сто фунтов. Я просто хочу сесть.
Я просто хочу–
Но внезапно кольца на душевой штанге снова сдвигаются вместе. Я открываю глаза, поворачиваюсь и вижу, как Лиса заходит в мою кабинку. У меня замирает сердце, когда она закрывает за собой шторку и подходит ко мне, прижимая полотенце к телу.
На мгновение меня охватывает облегчение. Она здесь. Она не ушла.
Я обретаю голос, снова становлюсь уверенной в себе и отказываюсь улыбаться, хотя мне очень хочется.
— Какого черта ты делаешь? — шепчу я. — Убирайся. Сейчас же.
Я тянусь за полотенцем, чтобы прикрыться, но она одним быстрым движением стягивает свое и хватает мою руку. Я смотрю на ее обнаженное тело, и воздух покидает мои легкие. Моя грудь замирает, и я едва замечаю, как она упирается спиной в стену, откидывая голову назад и намачивая волосы. Потоки воды стекают по ее золотистой коже, и я задыхаюсь, глядя, как она растекается по ее грудям и капает с твердых сосков. Мой клитор пульсирует, и я снова и снова ненавижу ее.
Она встречает мой взгляд, приглаживая волосы, и приближается ко мне, ее соски касаются моих. Я не могу думать и не могу глотать.
— Может быть, эти отдельные душевые кабинки, которые поставила твоя фанатичная мамаша, были не такой уж плохой идеей.
Я смотрю, как она откидывает голову назад, открывает рот и подставляет его под струю, наполняя водой. Пульс между моими ногами бьется так сильно, что я едва не стону.
Она целует меня, открывая рот, теплая вода льется внутрь и стекает по моему подбородку и шее, и я облизываю губы, жаждая большего, потому что от ее вкуса я схожу с ума. Я пульсирую внизу, мое тело бьется как барабан. Я хнычу, готовая вот-вот кончить, но она отстраняется.
Мои губы дрожат, и я минуту не могу подобрать слова.
— У-уходи. — говорю я ей.
Но она не унимается. Схватив с крючка душевую лейку, она просовывает ее мне между ног, и я задыхаюсь, едва не вскрикнув.
Мне не удается сдержать стон и я обхватываю ее лицо и прижимаю к себе, чуть не плача от удовольствия. — Лиса…
Струя льется на меня, и я уже слишком близко, чтобы остановить это. Я прижимаюсь к ней, ее лоб прижимается к моему, наблюдая за тем, что она делает со мной, и мой оргазм достигает пика, настолько сильного, что ей не требуется времени, чтобы довести меня до этого. Тепло заливает мой живот, бедра трясутся, колени слабеют, и я слышу голоса и хлопанье шкафчиков, как раз когда закрываю рот рукой и кончаю.
Ебать. Меня трясет, и я не знаю, плачу я или нет, потому что это так приятно.
— Ты не чувствуешь с ним того, что чувствуешь со мной, — шепчет она. — Правда?
Я вздрагиваю и прижимаюсь к ней, сжимая каждый мускул, и не могу этого вынести. Ничто не сравнится с этим. Ничто.
— Я ненавижу тебя, — бормочу я ей на ухо.
Но все равно я не отпускаю ее, касаясь губами ее кожи.
О боже. Она позволяет оргазму пронзить меня, прежде чем повесить душевую лейку обратно на крючок, а затем наклоняется к моему уху, и душевые вокруг нас наполняются людьми.
— Жаль, что ты тратишь на него время, — шепчет она, вокруг нас клубится пар. – Нам было бы очень весело.
Так бы и было.
Я не поднимаю глаз, когда она берет свое полотенце и уходит. Я опускаюсь на пол, не в силах сдвинуться с места в течение нескольких минут, пока все принимают душ, одеваются и звенит первый звонок на урок.
Было бы очень весело, сказала она. Было бы.
Когда я наконец выхожу, дверца ее шкафчика открыта, полки пусты.
***
В течение следующих нескольких дней распространилась информация о том, что Лалиса Манобан заканчивает учебный год дома — кто-то говорит, что она нужна семье, но почти все знают, что это из-за меня. Косые взгляды встречают меня, когда я прохожу мимо учеников в коридоре или кафетерии, некоторые с улыбками одобрения, а некоторые с намеком на страх. Существует множество предположений о том, что я якобы сделала, чтобы отпугнуть ее, но никто не знает наверняка. В среду я прохожу мимо ее шкафчика в коридоре и замечаю, что цветы все еще там, засохшие и пожелтевшие. Видела ли она их перед уходом? Она бы взяла их, если бы хотела. Надо отдать ей должное. Она не блефовала. Она не вернулась в школу. Она была серьезна. Я сижу на уроке мат. анализа, наш пятый урок, на который мы ходим вместе — или когда-то ходили — ее парта слева от меня и все еще пустует. Приятно, что ее здесь больше нет. Она всегда выглядела по-другому. Не вписывалась сюда. Все это серебро в ушах, сверкающее в лучах солнца, проникающего в окна, сильно отвлекало. Короткие юбки и огненно-красная помада, смысл которой никто не понимал. Она что, пыталась привлечь внимание мальчиков? Потому что если да, то казалось это противоречит тому, чего она на самом деле желает. Но все же. Помада идеально подходила к ее цвету кожи. Маленькие косички, выглядывающие из хвостиков, выглядели так, будто они выросли именно так, и на нее было трудно не смотреть. Это было для всех трудным — не смотреть на нее. Я глубоко вдыхаю и выдыхаю. Теперь в школе стало спокойнее. Мне лучше. Яснее. Душ возвращается ко мне, и, черт возьми, это было здорово, но, если кто-нибудь узнает, я буду уничтожена. Мои друзья, возможно, поймут, но их родители — нет. Бабушка отправила бы меня к психотерапевту, а родители сломались бы, думая, что они потерпели еще одну неудачу после стольких потерь. — Да, — слышу я слова мисс Киркпатрик. — Входите, входите. Я поднимаю глаза: остальные ученики занимают свои места, а незнакомая девушка протягивает учительнице свое расписание. Она подводит ее к свободному месту за партой Лисы и улыбается, возвращая ей бумагу. — Класс? — громко говорит она. — Это Хлоя Харпер. Она перевелась к нам из Остина. Девушка поворачивает голову, одаривая всех улыбкой с оттенком розового блеска, который вполне мог бы быть моим. Ее глаза останавливаются на мне, и она, замешкавшись под моим взглядом, кивает один раз в знак приветствия, красивая, маленькая улыбка расплывается по ее губам. Она отворачивается, и я качаю головой, глядя в сторону. Это место Лисы. Его так быстро заняли, словно ее здесь и не было вовсе, солнце струится в окна, делая мир ярким и прекрасным. Разговоры начали стихать. Большинство людей перестали упоминать ее. Ее нет в раздевалке. В тренажерном зале. В столовой. Ее столов больше не существует. Ее здесь никогда не было. Занятия заканчиваются, я иду на тренировку, прохожу мимо ее шкафчика и вижу, что на нем что-то написано красным лаком для ногтей. Я останавливаюсь, читая вертикальную надпись «лесбуха» на длинном шкафчике. Я выпрямляюсь и бросаю взгляд на это. Кто это сделал? Как они посмели? Хотя я знаю, что я одна из тех, кто годами обзывал ее так. Я слышала, что на шкафчике Элли тоже что-то писали. Я уверена, что было тяжело, когда кто-то проявлял жестокость — я, конечно, могу ее проявить, но не могу ее принять, — но в конце концов я поняла, что, вероятно, было еще больнее видеть эти насмешки на виду у всех, кто проходил мимо. Сотни людей приглашены на твои страдания. Я моргаю и отправляюсь в раздевалку, чтобы переодеться в форму для лакросса. Я накидываю спортивную одежду, беру свое снаряжение и отправляюсь на поле вместе с друзьями, нуждаясь в беге, чтобы избавиться от желания оттереть дверцу ее шкафчика жидкостью для снятия лака. К черту. Уборщики позаботятся об этом сегодня вечером. Моя голова переполнена лавой, и она все прибывает и прибывает, факт, что ее здесь нет. И завтра ее здесь не будет. Дженни занимает место Лисы на поле, Джису и Руби смеются и шутят, все продолжают свои разговоры, как будто ее здесь никогда и не было. Как будто она не была важна. Она умная. Она много работает. Она в этом театре каждый вечер, без зарплаты, и нет никого более преданного делу, чем она. Она родом из ниоткуда, работает не покладая рук, честна и хороший человек. Она — сила команды, а они все ведут себя так, будто без нее у нас есть шанс. Как будто она не незаменима. Но для них она — ничто. Она просто лесбиянка, которая когда-то ходила сюда. — Ну давай же! — кричу я, когда Дженни снова промахивается по воротам. — Я не могу… — она задыхается. — Розэ, я не могу. Это слишком быстро. — Слишком быстро? — рявкаю я, впиваясь в ее лицо, и оцепенение последних нескольких дней проходит. — Ты издеваешься? Дженни испуганно отходит от меня. — В Гиббонс-Кроссе тебе будет гораздо тяжелее. Перестань страдать херней! — кричу я. Все замирают, пот покрывает мою спину, и никто уже не смеется. — Я не проиграю самую важную игру своего выпускного года из-за того, что все вдруг захотели полениться! Игра через два дня, ради всего святого! — Пак… — предупреждает тренер. Но я бросаю клюшку и очки, и капли дождя попадают мне на руки. — Боже, девочки, вы отстой! Я иду в сторону раздевалки. Тренер хватает меня за руку, но я отдергиваю ее. — Тренер, все в порядке, — говорит Дженни, продолжая идти. — Мы пойдем. Я направляюсь в раздевалку, не поднимая глаз. Все в порядке. Все хорошо. Я дергаю дверцу шкафчика, но мне этого недостаточно, и я делаю это снова и снова, слезы текут по моему лицу, пока я роюсь в рюкзаке в поисках пузырька с таблетками. Я долго возилась с крышкой, наконец сдалась и положила голову на шкафчик рядом со своим, прохладный металл кажется раем после жара крови, бурлящей под кожей. — Все в порядке, — всхлипываю я. Кто-то подходит и обнимает меня за спину, и я падаю на пол, а Дженни цепляется за меня и падает вместе со мной. — Розэ, все хорошо, — шепчет она, и я слышу слезы в ее горле. — Я знаю, ты скучаешь по нему. Все в порядке. Ты можешь плакать. Да. Феликс. Точно. Я позволяю ей обнять меня, когда Джису опускается на колени рядом с нами, и, возможно, она там только потому, что считает, что должна, но я приму это, потому что мир кажется достаточно пустым. Ничего нет. Я — ничто. Я хочу, чтобы завтрашний день никогда не наступил. Все в порядке. Все хорошо. Это она проиграла. Не я. Все так, как и должно быть. С глаз долой, из сердца вон. Просто оставь ее в покое. Забудь о ней. Она ушла. Ее больше нет.
