пока я выгляжу как твоя

      Я жую пиццу, поглядывая на нее: она сидит, с мокрыми волосами, одетая в шорты для сна с голубыми осьминогами и такую же рубашку. Несмотря на маленький круглый столик и два стула, мы сидим на ковре под окном нашего номера на шестом этаже, между нами лежит открытая коробка с пиццей.       Наши взгляды встречаются, но мы ничего не говорим с тех пор, как она плакала в ванной час назад.       Пока что мы наслаждаемся неловким молчанием, но это не ссора, и это уже что-то.       Может, это спектакль. Способ заманить меня, чтобы она не потеряла свою любимую игрушку.       Но я думаю, что то, что произошло в ванной, было реальным. Просто трудно поверить в то, что она говорит что-то искреннее. Как бы мне этого ни хотелось.       И почему я хочу? Я продолжаю искать в ней хорошее. Почему?       — Мне жаль твоего отца, — говорит она тихим голосом.       Я оглядываюсь и вижу, как она отрывает кусок и кладет его в рот.       Я пожимаю плечами. — Это было восемь лет назад.       Я откусываю еще кусочек, почти готовая ко второму. Она заказала классический пепперони. Мой любимый.       Она кивает. — Я знаю. По крайней мере, он ушел быстро.       А вот ее брат — нет. Пак могли позволить себе бороться с лейкемией, но это лишь продлило его страдания. Думаю, они должны были попытаться.       — Мне жаль Феликса, — это прозвучало как скрежет, и я не знаю почему. — Иногда я видела тебя с ним. Ты была хорошей сестрой.       Мой отец умер задолго до того, как мы познакомились с Розэ, а Феликс — всего несколько лет назад.       Она по-прежнему не смотрит на меня, только кивает, и я наблюдаю, как она откусывает кусочек пепперони. Что творится у нее в голове?       — Тебе нравится?       Она поднимает глаза, все еще налитые кровью от слез.       — Да, а что?       — Обычно тебе нравится все, что к нему прилагается, — оливки, перец, лук, колбаски… Она любит пиццу с начинкой. После нескольких лет совместной игры в лакросс я уже знаю ее вкус в пицце.       Она подносит кусок ко рту. — Это вкусно.       Я улыбаюсь про себя. Я ценю жертву. Старая добрая классика — моя фишка.       — Почему ты меня ненавидишь? — спрашиваю я через мгновение. Не знаю, почему я хочу это знать. Может быть, я пользуюсь возможностью наконец-то поговорить с ней. — Почему ты ведешь себя так, будто ненавидишь меня?       Она смотрит на меня, выдерживая мой взгляд, но, когда ее рот открывается, из него ничего не выходит. Ее веки опускаются, взгляд падает, и я вижу, как снова наворачиваются слезы.       Но она смаргивает их, прочищая горло. — Тебе не обязательно возвращаться в школу.       Она меняет тему, и я позволяю ей.       — Я знаю.       — Но я буду скучать по тебе, — добавляет она, и ее голос становится тоненьким, как иголочка, так же легко проникающая мне под кожу.       Я умираю от нехватки воздуха. Она зациклилась на мне, да? Потому что у нее больше ничего нет? Вот и все, верно? Она больше не могла контролировать меня, потому что я начала реагировать. Она жаждет внимания, и, если для этого придется лечь со мной в постель, она это сделает. Именно этим она и занимается, да? Просто привлекает внимание.              Ты не должна была уходить.       — Никто тебя не бросал, Розэ. Твоего брата забрали. У него не было выбора.       Она не одна.       — А твои родители… — продолжаю я. — Может, им сейчас и нелегко, но они рядом. Они любят тебя.       Требуй их внимания так же, как ты требуешь моего. Почему бы и нет?       — Ты чувствовала, что твоя мама тебя любит? Ты помнишь ее?       Я запихиваю в рот кусок пиццы, ненавидя то, что она так ловко умеет откланяться.       — Я помню ее. И нет, я не думаю, что она любила своих детей.       У моей мамы всю жизнь были проблемы с психикой, но мой отец помогал ей справляться с ними. Когда его не стало, она просто не смогла держаться.       — Ты не скучаешь по ней?       — Нет.       Она приподнимает брови, в ее глазах — вызов, говорящий о том, что я лгу.       — Я бы хотела, чтобы она была другой. — уточняю я. — Но я не хочу, чтобы она стала прежней. Никакая мать не лучше плохой матери.       Меня охватывает чувство вины. Возможно, это было жестоко. Проблемы моей матери не были ее виной. Я знаю это, просто трудно поверить в это по-настоящему. Трудно почувствовать, что пренебрежение нами не было чем-то, что она контролировала. Везде в жизни нас учат, что наше поведение на сто процентов зависит от нас самих.       — Если бы я могла вернуться назад и начать все сначала, я не уверена, что у меня были бы дети. Вот что она написала в своей предсмертной записке.              Я бросаю пиццу обратно в коробку, отряхиваю руки, а затем прижимаю колени к груди.       — Сейчас это звучит ужасно, но тогда это не причиняло особой боли. — Я смотрю на нее. — Все равно все время было дерьмом, я не ожидала большего. Мои братья попадали в неприятности, доставляли отцу стресс во время его болезни, как будто у них не было мозгов в голове, но на самом деле я была намного счастливее, чем сейчас. За моей закрытой дверью, с моей музыкой, моими книгами и моей комнатой, это был идеальный мир. Мне не нужно было ни с кем общаться. Они просто позволяли мне быть собой.       — Жизнь мала, когда ты ребенок. — Она смотрит на свою пиццу. — Мы привязываемся к тому, что можем контролировать, и сопротивляемся тому, что не можем.       — Да.       Именно так. Я даже удивлена, что она так легко выразила это словами.       Моя маленькая комната была моим владением, и я искала там убежища. От плохого здоровья отца, от… плохого здоровья матери, от того, что никто в доме меня не понимал, и от денег, которые, казалось, всегда были нужны, но которых у нас никогда не было. Я закрылась от всего этого, сопротивляясь всему, что не могла контролировать, как и моя мать с ее темной спальней и фильмами, которые она смотрела весь день, уносясь в любой мир, лишь бы не существовать в своем собственном. Избегая эту реальность.       Тэн больше не позволяет мне этого делать. Он не позволяет мне прятаться, потому что не хочет, чтобы кто-то из нас оказался таким же, как она. Мы слишком много думаем.       К несчастью для него, уже слишком поздно. Мать уже научила меня, как уходить.       Я провожу руками по лицу, так запутавшись в том, что делаю, чего хочу и что правильно. Что я ищу?       — Я не хочу быть похожей на нее, — шепчу я.       — Думаю, она тоже не хотела быть похожей на себя.       Я закрываю глаза. Я знаю. Я знаю, что дети не были ее проблемой. Смерть мужа не была ее проблемой. Ее проблема — это она.       И она ненавидела это так же, как и мы.       Возможно, самоубийство было милосердием для нашей семьи. Чтобы не подвергать нас еще большему испытанию. Чтобы не заставлять Тэна кормить еще один рот.       А может, она сделала то, что хотела сделать все это время. Она ушла.       Я хочу уйти. Но я не хочу оставлять их позади. Я хочу, чтобы люди, которые меня любят, скучали по мне, когда меня не станет.       — Я не ненавижу тебя. — Ее бормотание едва слышно.       Я поднимаю глаза, прислушиваясь.       — Я все время думаю о тебе, — почти прошептала она.       Я сглатываю комок в горле.       Она держит пиццу, ее волосы распущены и рассыпаются по плечам, и она так неподвижна, ее взгляд прикован к еде в ее руках.       — Тебе когда-нибудь нравилось что-то во мне? — снова шепчет она.       Кончики моих пальцев гудят, и я не могу удержаться от того, чтобы не пробежаться взглядом по ее губам. Она была теплой, когда я ее поцеловала. На вкус, как хороший кофе в дождливое утро.       Я бы хотела затащить ее в ванную, заключить в объятия и поцеловать в душе. Я бы хотела увидеть ее улыбку.       Ее глаза встречаются с моими, ее пальцы двигаются, и я перестаю дышать, желая взять ее за руку.       Я двигаюсь ближе, она поднимается на колени и наклоняется, ее рука проникает внутрь моего бедра, а губы приближаются к моим.              Но тут дверь распахивается, и кто-то кричит:       — Привет!       Розэ отшатывается назад, отворачиваясь, когда в комнату заходят Дженни и Джису, а я сжимаю кулаки и впечатываюсь спиной в стену.       Проклятье.       — Вы живы! — Джису хихикает, неся контейнеры с едой, которые тренер, вероятно, приготовила для нас, не думая, что мы закажем еду в номер. — Это радует, — затем она оглядывается вокруг, хмурясь. — Только одна разбитая лампа? Вы разочаровываете.       — Я думала, вас не должно было быть всю ночь? — спрашивает Розэ.       Я сдерживаю улыбку, услышав раздражение в ее голосе. Просто сделай так, чтобы они ушли, Рози. Пожалуйста.       Но дверь захлопывается, и Джису и Дженни укладывают вещи и снимают обувь.       — Мы не собирались оставлять тебя одну, — говорит ей Джису.       Ее глаза перебегают на меня, потом на Розэ, и я напрягаюсь от того, что она оставляет невысказанным. Мы не собирались оставлять тебя наедине с ней — имеет в виду она.       Дженни прижимает что-то ледяное к моей руке, и я смотрю, как она протягивает мне содовую.       — Кстати, спасибо, что пришла на игру.       — Да, нам это очень помогло, — ворчит Джису.       Дженни закатывает глаза, бросая взгляд на подругу, и я выхватываю бутылку у нее из рук, одаривая ее натянутой улыбкой в знак благодарности.       Да, как будто они бы выиграли без меня. И уж точно не без меня и Розэ.       — Я отвезу тебя домой утром, хорошо? — говорит Дженни.       Я киваю.       — Манобан, ты займешь ту кровать, — Джису указывает на ту, что слева. — Мы займем другую.       Я поднимаю глаза и подбородок, глядя на нее. Они втроем. На одной кровати. Чтобы лесбиянка не совратила кого-нибудь из них во сне, верно? Господи Иисусе.       — Джису! — рявкает Дженни. — Ты что, выпила сучьего сока перед тем, как мы вошли? Заткнись.       Джису отпускает горький смешок, и я жду, что Розэ вступится, но она просто сидит, избегая моего взгляда, и совершенно молчит.       — Значит, если бы парню пришлось ночевать здесь с нами, наши родители были бы не против, чтобы одна из нас разделила с ним постель? — возражает Джису. — Это то же самое.       Я смотрю на Розэ, вижу ее опущенные глаза и понимаю, что ей есть что сказать. Я знаю, что она хочет, чтобы они ушли, но, конечно, меня ничто не удивляет в девушках из Мэримаунта и почему она молчит. Когда-то я надеялась, что у меня здесь будут друзья, а если нет, то хоть один человек, который посчитает, что я стою жертвы, если она сможет быть рядом со мной. Но никто из них не хочет выставлять себя напоказ. Они либо нуждаются во мне, либо терпят меня.       — Я буду спать с тобой в одной постели, — говорит Дженни.       Я качаю головой и поднимаюсь на ноги.       — К черту это. Мне не нужны никакие одолжения.

***

      Дождь льет, гром гремит в небе, и я бросаю взгляд на окно, видя, как капли бьют по стеклам. Тени пляшут по потолку, а я лежу в постели с телефоном в руке и думаю о том, как вытащить задницу Лукаса из кровати, чтобы он забрал меня.       В уголках глаз повисли слезы. Это не должно быть так больно. Я привыкла к тому, что меня воспринимают по-другому, не так ли? Я закрываю глаза, мой подбородок дрожит.       Девочки легко заснули, но я не спала всю ночь. Я готова идти домой. Я вдыхаю, моя грудь дрожит, и я изо всех сил стараюсь не создавать шум и сохранять спокойствие.       Но тут за моей спиной опускается кровать, одеяло сдвигается, и ее тело прижимается к моей спине, руки обвивают мою талию.       Меня окутывает запах Розэ, я открываю глаза и вижу, что она больше не лежит на другой кровати с Дженни и Джису. Она крепко прижимает меня к себе.       — Просто оставь меня в покое, — едва слышно шепчу я.       — Я не могу.       Ее дыхание ласкает мое ухо, и у меня нет сил бороться с ней. Слезы падают, и я просто лежу, позволяя ей прижаться к моему телу, прижимая меня еще крепче, пока она зарывается носом в мои волосы.       — Думаешь, я хочу, чтобы было так тяжело? — бормочу я в тишине, чтобы Джису и Дженни не услышали. — Это не выбор, понимаешь?       Она молчит, а я смотрю на двух других спящих девушек.       — Иногда я старалась не чувствовать этого. Пыталась заставить себя почувствовать что-то рядом с парнем и не обращать внимания на то, как учащенно бьется мое сердце, когда…       Но я прерываюсь, зная, что она поняла, о чем идет речь.       Я не знаю, почему я говорю ей об этом. Не то чтобы мне нужно, чтобы она поняла, ведь в мире так много других людей, которые поймут.       Но по какой-то причине я не могу прекратить говорить.       — Но я была не такой. Я видела девушек повсюду. Я видела только их. Я не смотрела на парней так же. Как они ходили, смеялись или танцевали. Я никогда не могла представить себя вместе с парнем.       Я переворачиваюсь в ее объятиях и смотрю на нее в темноте.       — Все, о чем я мечтала — это чтобы кто-то хотел меня. Я хотела оглянуться в классе и увидеть девушку, которая смотрела бы на меня так же, как я на нее. Чтобы кто-то касался моих пальцев, держал меня за руку или передавал мне записки на уроке. Я хотела, чтобы кто-то влюбился в меня — кто-то с мягким телом и мягкими волосами. У всех остальных это есть. Все эти гребаные фильмы и песни о любви, и… — я подавляю всхлип, заставив себя отступить. — Мне было так одиноко, и через некоторое время я просто разозлилась.       В Мэримаунте были и другие лесбиянки. Шансы на то, что я была не одна, были, но в таком маленьком городке никто не стал бы выставлять себя на всеобщее обозрение. Кроме меня. Я и так была чужачкой из-за того, откуда я родом, так зачем скрывать что-то еще, как будто это поможет?       — Иногда я пробираюсь в Дом Ветров, — шепчет она.       Я моргаю. Похоронное бюро?       — Почему?       Она на мгновение замолкает, а потом говорит:       — Сначала посмотреть.       Гремит гром, дождь все сильнее бьет по окнам, и мы обе лежим на боку, глаза в глаза.       — Когда Феликс… — она замолкает и сглатывает. — Когда он умер, мои родители позвонили в похоронное бюро и сообщили, из какой больницы его забрать. Мама была потрясена, но миссис Гейтс взяла ее за руку и сказала: «Я буду очень осторожна с ним».       Миссис Гейтс — директор похоронного бюро. Это достаточно тяжелая работа, и я не могу представить, что мне придется готовить детей к погребению.       — Она собирает людей воедино. Она начала учить меня, как снова собирать людей.       Я смотрю на нее, едва различая в темноте ее лицо, но продолжаю слушать, потому что не думаю, что кто-то еще знает об этом.       — Мне нужно было знать, что происходит, когда мы уходим. В ту ночь я просто не могла выбросить это из головы. Как он был один.       Ребенку было всего десять лет.       — Они не подумали, что одному ему холодно и страшно, поэтому я пошла к нему. Разбила окно в подвале, залезла через него и осталась с ним.       Я подложила руки под голову, и она сделала то же самое, не торопясь.       — Миссис Гейтс нашла меня на следующее утро.       Я смотрю на нее.       — Спящей у стены возле ее шкафчика. Она пыталась отправить меня домой. Почти позвонила родителям, но я отказалась уходить. Я хотела посмотреть. Мне нужно было увидеть, что происходит после смерти. Куда отправился мой брат.       Держу пари, она сопротивлялась. Никто не отказывает Розэ. Я почти улыбаюсь, представляя, какую истерику она наверняка закатила. Ей было всего четырнадцать.       — Она была в таком бешенстве, — в голосе Розэ слышится веселье. — Она не знала, что делать. Мои родители убили бы ее, если бы узнали, что она позволила мне смотреть. — Она сделала паузу, а затем продолжила. — В то утро к ней поступил Джонни Цезарь. Ты его помнишь?       Местная рок-звезда лет на семь-восемь старше нас. Записал пару альбомов в маленьком лейбле, который кинул его на права и гонорары, но он выпутался. Заключил крупный контракт и собирался сорвать куш. Стать мировой суперзвездой.       — Она не хотела нарываться на неприятности, но мне нужно было знать, и она поняла. Я стояла в стороне, позади, и смотрела, как она бальзамирует его. Обмывает его. Залатывает раны, полученные в автокатастрофе. Ссадины на руках и исхудавшее лицо. Она подстригла его волосы. Нанесла на него макияж. Одела его.       Я была на тех похоронах. Он был другом Арми.       — Он снова выглядел живым, — продолжает она, молнии сверкают за окном и подсвечивают ее. — Она собрала его обратно, чтобы его можно было запомнить таким, каким, я уверена, он хотел быть. Он снова выглядел девятнадцатилетним, у него вся жизнь впереди. До того, как жизнь разорвала его на части.       Моя мама, наверное, хотела бы, чтобы ее помнили по-другому. Не уверена, что ее утешило бы то, что на похоронах она была одета во все лучшее, даже если мы не могли себе это позволить, но люди не заслуживают того, чтобы их помнили по тому, как они умерли.       — Она, конечно, не разрешила мне смотреть, как она готовит моего брата, но после того, как Феликса похоронили, я… — она заколебалась. — Я начала возвращаться. Я возвращалась снова и снова — помогала, училась — потому что каждый раз, когда звонит ее телефон, она кому-то нужна. Кто-то ищет совета и утешения, а мне нужно напоминание, что жизнь коротка. Я не знаю, что будет, когда мы умрем… — ее дыхание сбивается, и я придвигаюсь ближе. — Но я знаю, что жизнь слишком коротка. Завтрашнего дня не существует. Это все, что у нас есть.       — Это все, что у нас есть, — повторяю я.       И я протягиваю руку и касаюсь ее лица. Рози. Я разглаживаю линии беспокойства и гнева. Ссоры и обиды. Я вытираю слезы большим пальцем, ощущая ее теплую кожу и то, что она самая мягкая из всех, к которой я когда-либо прикасалась.       — Лиса, — хнычет она, прижимаясь ко мне.       — Рози.       Она наклоняется ко мне и выдыхает, ее теплое дыхание обдает мой рот, и она медленно скользит рукой по моей талии, притягивая меня к себе.       — Мне страшно, — шепчет она.       — Мне тоже.       Я все еще не доверяю ей. Я знаю, что это ошибка.       Но, черт возьми, мне нужно хоть раз почувствовать ее. Всю ее. Только один раз. К черту это.       Я хочу почувствовать ее подо мной.       Она прикусывает зубами мою нижнюю губу, и я задыхаюсь, чувствуя это по всему телу, я просовываю руку в ее шорты и трусики, дрожа, когда чувствую гладкую кожу между ее ног.       Она вдыхает, ее рот нависает над моим, и я улыбаюсь, глядя, как она извивается.       Это все, что у нас есть. Это может быть оно.       — Я не была создана для того, чему нас учили, — шепчу я, нежно проводя пальцами по ее телу. — Я была создана, чтобы чувствовать это.       Ее гладкая кожа похожа на праздник, но все, о чем я могу думать, это то, как она будет ощущаться на моем рту.       Она прижимается ко мне.       — Не снимай с меня одежду, хорошо? — говорит она. — Я не хочу, чтобы они видели.       — Я сниму с тебя одежду.       И она хнычет, как будто ей больно.       Но она не сопротивляется.       — Я не остановлю это, даже если наступит конец света, — говорю я ей. Я просовываю руку между ней и кроватью и прижимаю ее тело к себе, поглаживая ее клитор.       Я целую ее, медленно и нежно, скользя языком по ее шее и прижимаясь к ней своим телом. Я посасываю ее губы, возвращаясь снова и снова к ним. Она на вкус как наркотик, и если я буду слишком торопиться, то сойду с ума и потеряю контроль. Мне нужно замедлиться.       Перекатывая ее клитор под пальцем, я чувствую, как он пульсирует, когда она начинает двигать бедрами, пытаясь найти ритм вместе со мной.       Она смотрит на меня через плечо, тяжело дыша.       — Они нас увидят.       — Ты хочешь, чтобы я остановилась?       Скажи мне прикоснуться к тебе. Скажи, что хочешь прикоснуться ко мне.       Она отводит руки, и меня охватывает мучительная боль от того, что она отстраняется, до того момента, пока… ее руки не опускаются между нами, и она расстегивает пуговицы на рубашке. Мои бедра нагреваются, клитор пульсирует, и молния снова вспыхивает в комнате, освещая ее прекрасное тело, когда она расстегивает рубашку для меня.       Я просовываю руку внутрь, обхватываю грудь, и ее твердый сосок заставляет мою ладонь покалывать.       Она вздрагивает, хватаясь за меня, словно умирает, я переворачиваюсь на нее сверху, и мы обе бросаем взгляд на другую кровать, чтобы быстро осмотреть ее. Дженни лежит ближе, свернувшись в позу эмбриона лицом к нам, а Джису лежит на животе, ее голова обращена к другой стене.       Я снова смотрю на Рози, ее мягкая, гладкая плоть наполняет мою руку, и я опускаюсь вниз, крепко целуя ее.       Она задирает мой топ, ее руки блуждают по моей спине и бедрам, все еще слишком робкие, чтобы добиваться своего. Я снова распахиваю ее рубашку, наслаждаясь ее обнаженной кожей, а затем сажусь, осторожно и тихо стягивая с себя топ через голову, наблюдая за тем, как Рози смотрит на меня, как ее глаза скользят по моему телу. Я знаю, что она видела меня обнаженной, а я видела ее, но это не то. Это для нас.       Садясь, она обнимает меня за талию и смотрит мне в глаза, тепло ее дыхания падает мне на грудь.       — Я все еще боюсь, — шепчет она.       Я глажу ее волосы.       — Я тоже.       Я снимаю с нее рубашку, и мы обе снова смотрим на Дженни и Джису. По-прежнему никакого движения.       Мы должны пойти в ванную. Мы должны просто подождать, пока она не окажется в моей комнате или я в ее, и тогда не будет никакого риска.       — Все в порядке. Я остановлюсь, когда ты захочешь. Нам не нужно ничего делать.       — Я боюсь, что буду чувствовать себя по-другому, — говорит она мне, пока я провожу рукой вверх и вниз по ее животу, нежно сжимая ее грудь.       Она имеет в виду, что боится, что потом ей будет плохо из-за этого.       Женщинам легко стыдиться секса. Мы умеем чувствовать себя грязными из-за того, что должно быть естественным. Она боится, что будет чувствовать себя неправильно. Что что-то изменится, и знание о том, какой она была, будет потеряно. Это немного больно.       — Ты не обязана делать то, чего не хочешь. — Я смотрю на нее сверху вниз. — Секс — это очень важно.       — Я не думала, что это будет так.       — Почему?       — С тобой, я имею в виду. Я думала…       — Ты не думала, что это будет по-настоящему.       Потому что я — фетиш.       Она смотрит на меня, и я пытаюсь слезть с нее, но она хватает меня за бедра, удерживая на месте.       — Я думала, это не имеет значения, — бормочет она. — Но это не так. Я так сильно хочу тебя, и боюсь, что это не прекратится, Лиса.       Мои внутренности переворачиваются, и я толкаю ее обратно на кровать, ее кожа прижимается к моей, когда я обхватываю ее лицо.       Она смотрит мне в глаза, а потом… ее ноги раздвигаются, и я устраиваюсь между ними. Наше тепло просачивается сквозь тонкую ткань шорт, и у меня кружится голова от ощущения ее под собой… Боже.       Я сжимаю рукой ее челюсть. — Продолжай говорить, Пак, — рычу я низким голосом над ее губами. — Расскажи мне больше. Ты, блять, в долгу передо мной.       Она извивается под моим телом, корчится и умирает от желания, и мне нравится, что она в моих руках и такая податливая. Я вращаю бедрами, прижимаясь к ней, вбирая в себя поцелуй за поцелуем.       — Мне нравится, как ты смеешься, — говорит она, дрожа. — Я никогда не заставляла тебя смеяться, и мне неприятно, когда это делает кто-то другой. Но мне нравится твой смех.       Улыбка тронула мои губы. — Ты думаешь обо мне?       Она кивает.       — Мне интересно, как получаются эти маленькие косички, — она прикасается к моим волосам. — Это нервная привычка и ты делаешь их специально, или, может быть, маленькая девочка, которую ты нянчишь, играет с твоими волосами… — я придвигаюсь к ее рту так близко, что чувствую его жар. — Я пялюсь на них на уроках математики, — шепчет она.       Такое чувство, будто пузырьки лопаются под моей кожей, когда думаю о том, что она тоскует по мне. Хочет меня. Я хочу, чтобы она, блять, широко раскинулась на моей парте, пока Чонгук слоняется в коридоре, не обращая внимания на то, чем его принцессе действительно нравится заниматься.       — Я думаю о тебе по утрам, — продолжает она. — Сразу после пробуждения. Не могу дождаться, чтобы увидеть тебя.       Я беру ее руки и прижимаю их к голове, покачиваю бедрами и трусь о нее, все быстрее и быстрее. Она поворачивает голову, чтобы проверить своих друзей, а я осыпаю поцелуями ее челюсть и шею.       — Я хотела быть с тобой в той машине, — бормочет она.       Ты была.       Она выгибает спину, втягивая воздух сквозь зубы.       — Я так сильно хочу тебя съесть, — стонет она, — я чувствую твое тело между зубами.       Сверкает молния, ее горячий маленький ротик приоткрывается в дюйме от моего, когда я делаю толчок. Раскаты грома заглушают ее стон, и одеяло падает с моей спины, когда я двигаюсь, вжимаясь между ее бедер.       Отпустив ее запястья, я спускаюсь вниз по ее телу, сжимая ее грудь и накрывая ртом ее сосок. Маленькое острие так твердо лежит на моем языке, и мои глаза закатываются на затылок. Блять. Мой клитор пульсирует — все такое горячее. Такое мягкое. Боже, какая она нежная.       Она собирается застонать, и я зажимаю ей рот рукой, не отрываясь ни на секунду, целуя и посасывая, покусывая и потягивая. Ее тело — это чертов праздник. Она так совершенна. Дуги, изгибы, прекрасные волосы, рот и… ее промежность.       Боже, я хочу попробовать ее на вкус. Пульс между ног бьет как барабан, бедра горят.       Я перевожу взгляд на Дженни и вижу, как она перевернулась на живот, чувствуя, как напряглось тело Рози под моим. Рот Дженни слегка приоткрывается, и я слышу ровный ритм ее дыхания.       Я беру сосок Рози в рот, сжимая в кулаке ее другую грудь, стараясь не впиться ногтями в ее плоть. Я переключаюсь между грудями, пока моя ладонь скользит вверх и вниз по ее телу, касаясь, захватывая, смакуя, наслаждаясь…       — Как мы можем это сделать? — спрашивает она. — Мне нужно больше. Как…?       Я облизываю ее живот, продвигаясь все дальше и дальше вниз, мое сердце бьется так, будто у меня сердечный приступ при мысли о том, что я попробую ее в первый раз. Не знаю, смогу ли я заставить ее замолчать от этого. Не знаю, хочу ли я чтобы она молчала.       Поднимаясь вверх по ее телу, я прижимаюсь к ней грудью, удерживая ее голову в своих руках, теряясь между ее ног. Не знаю почему, но мне нравится, что она беспокоится о том, что они проснутся. Меня заводит не то, что Розэ считает, будто она делает что-то плохое. А то, что она не может остановиться.       — Мы можем сделать друг с другом все, что может сделать с нами парень, — шепчу я, повторяя то же самое, что говорила на поле. — Я могу быть внутри тебя, — я провожу языком по ее уху и опускаю руку между нашими ногами. — Ты можешь оседлать меня.       И я нащупываю маленькую ложбинку сквозь ткань ее шорт, вдавливая в нее пальцы.       — Я могу сделать все, что ты захочешь, — шепчу я.       Она смотрит на меня, тусклый свет, пробивающийся сквозь облака за окном, освещает ее лицо еще больше, а потом… она проводит пальцами по моему телу и задерживает взгляд, спуская мои шорты и трусики.       — Не покидай мое тело. Это все, чего я хочу.       Она закрывает глаза, сжимает в кулаке мои волосы и тянет мою голову назад, целуя шею, а другой рукой снимает с меня одежду.       Да.       Я целую ее глубоко, проникая языком внутрь и пробуя на вкус, нежно гладя ее грудь. Я сбрасываю с себя остатки одежды, оставляя на ее губах легкие поцелуи и прижимаясь к ней всем телом, как она и хотела, прежде чем снять с нее шорты.       Ее кожа прилипает к моей, все вокруг такое горячее.       Я скольжу пальцами между нами, спускаюсь в ее трусики и внутрь них, и она задыхается, а ее руки тут же ныряют вниз, чтобы прикрыться.       Я прячу улыбку в ее шее, оставляя маленькие поцелуи. Мне нравится, что она стесняется. Как она вела бы себя с любым человеком.       Для нее это реально.       Я осторожно убираю ее руки, покусывая ее ухо.       — Рози, убери руки.       Ее грудь сотрясается, дыхание прерывистое. — Я не хочу, чтобы они это видели.       — Они не увидят, малышка.       Проходит мгновение, но она отпускает руки, и я скольжу по ее телу, по ее обнаженной груди, круглой и полной, с сосками, направленными в потолок.       Сначала я глажу ее — нежную кожу между ног, внутреннюю сторону бедер, ее клитор.       Она хнычет, хватается за меня и пытается сомкнуть ноги, но я обхватываю рукой ее бедра и прижимаюсь губами к ее коже.              — Раздвинь ноги, Рози, — шепчу я, прижимаясь к ее телу.       Она вздрагивает, мое дыхание щекочет ее, и я наблюдаю, как ее спина снова выгибается, такая обнаженная и красивая, и все на виду, если они проснутся.       — Что ты хочешь, чтобы я сделала? — спрашиваю я.       Я не хочу брать ее. Я хочу, чтобы она сама этого захотела.       Я чувствую, как ее пальцы пробираются сквозь мои волосы, впиваясь в кожу головы. — Вылижи меня, — умоляет она.       Она крепко прижимает меня к себе, кожа головы немного горит, но мне все равно.       Я просовываю вторую руку под ее задницу, удерживая ее на месте, и оттягивая трусики в сторону, погружаясь в поцелуй. Мои губы пылают, когда я втягиваю ее в рот, всасывая, пробуя на вкус…       И вдруг я чувствую, что так сильно голодна. Сладкая и теплая на моем языке, она стонет, а ее тело содрогается. Ее кулаки сжимаются, а груди вздымаются, как желе, и я больше не могу медлить.       Я целую, покусываю и облизываю ее, нежно перебирая зубами. Она расслабляется, начинает прижимать меня к себе и впиваться в мой рот, становясь требовательной, как это умеет делать Рози, когда ей чего-то хочется.       Это моя девочка.       Она шире раздвигает ноги, открываясь мне, ее тело волной перекатывается на кровати, и я не могу оторвать от нее глаз. Протягивая язык, я провожу им вверх и вниз плавными, длинными движениями, вперед и назад, снова и снова. Ее тело напрягается, требуя большего, и я увеличиваю темп, а затем погружаюсь в ее клитор и сосу его так сильно, что ее голова отскакивает от подушки. Она испуганно смотрит на другую кровать, конвульсивно дергаясь, пока я сосу, тру, и обвожу языком ее клитор, то и дело дергая его зубами.       Затем, подняв глаза и наслаждаясь эйфорией от выражения ее лица, я проникаю языком внутрь.       Она замирает, теряя рассудок, отпускает мои волосы и вскидывает руки над головой, задыхаясь и выгибаясь.       — Лиса… — она хнычет, а я двигаю языком внутри нее, круговыми движениями потирая ее клитор большим пальцем.       Я знаю, детка. Я знаю.       Я провожу языком по ее клитору. — Я знаю, что тебе это нравится.       — Да, — кричит она, звуча так ранимо.       — Ты хочешь, чтобы я продолжала?       Она кивает. — Не останавливайся.       — Как давно ты хотела, чтобы твои руки были у меня под юбкой, Пак? Скажи мне.       Она снова хватает меня за волосы, и по ее дыханию я понимаю, что она вот-вот кончит.       — Так долго, — задыхается она. — Я хочу прижимать тебя к стене, залезая под юбку в каждом пустом классе.       В животе разливается тепло, и я тоже вот-вот кончу. Черт.       Но тут с прикроватной тумбочки раздается сигнал будильника, и мое сердце подскакивает к горлу.       Что?       Розэ замирает, когда внезапно вспыхивает яркий свет.