пока я выгляжу как твоя

      Ее глаза почти светятся в темноте.       Мы лежим в моей кровати, лицом друг к другу, подложив руку под щеку. Мы никак не можем уснуть, и я так и не смогла устроить ей душ, который она хотела. Поскольку мои братья дома, она предпочла остаться в моей комнате.       Она придвигается ко мне, и я чувствую ее дыхание. — Расскажи мне о своем первом разе.       Я отодвигаюсь, мне немного не по себе. — Это было в машине.       Старый Chevelle покойного отца, который Тэн продал год спустя, чтобы оплатить мой первый год обучения в Мэримаунте.       Я смотрю на нее, затаив дыхание.       — Был карнавал, и мы провели весь день на аттракционах, смеялись, ели фаст-фуд и обгорели на солнце.       Я все еще чувствую горячий пластик липких сидений, когда мысленно погружаюсь в воспоминания.       — Помню, я была вся в поту, волосы прилипли к спине, но я никогда не чувствовала себя такой живой. Все словно вибрировало от моей кожи. Ветер в волосах, когда мы были на колесе обозрения. Затуманенный разум, покалывания на коже, когда она прикасалась ко мне, сахарная вата на ее губах… Все это усиливалось, и мне было плевать на жару, потому что я была возбуждена.       Я вытаскиваю руку и опускаю ее между ее ног.       — Здесь у меня пульсировало, — уточняю я, чувствуя, как мой пульс снова начинает биться на ее изгибе через трусики. — Она взяла меня на заднем сиденье на парковке, — я облизываю пересохшие губы. — Был полдень, солнце еще ярко светило над головой. Я не… я не кончила. Я просто слишком нервничала, но мне понравилось. Я хотела этого снова.       Я смеюсь над собой, в голосе звучит горечь. — Я думала, что влюбилась. Господи.       Рози молчит, и я благодарна ей за это. Мне не хочется говорить об этом, но я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы, несмотря на то, сколько лет прошло и как я едва помню, как она выглядела.       Я сглатываю. — В ту ночь она спала с Бэмом.       Голова Рози чуть сдвигается, но она все равно ничего не говорит.       — Оказывается, она просто искала способ войти в дверь, — бормочу я, опуская глаза и вспоминая тот кусочек боли, словно это было вчера. Ее внимание вызвало мгновенную зависимость, и на какое-то время мне показалось, что я хочу умереть. Ей нужен был кто-то другой. Она не думала обо мне каждую секунду, как я о ней.       — Он так и не узнал.       Подобные вещи не редкость. Сейчас я вспоминаю, как девушки перебирались с одной кровати на другую в моем доме, используя Лукаса, чтобы добраться до Далласа, или Арми, чтобы добраться до Тэна. Саноа-Бей — маленькая община. Здесь не так много женщин, с которыми не переспал бы хотя бы один из моих братьев. Это всегда казалось мне чем-то обычным. Пока я не стала идиоткой, которую разыграли.       — Сколько тебе было лет?       Мои глаза напряглись и заболели. Я закрываю их. — Пятнадцать.       Слезы хлынули, и я уткнулась головой в подушку, чтобы закрыть лицо. Почему я плачу? Мое тело содрогается, и я не знаю, смеяться ли мне над тем, как я нелепа, или пытаться скрыть рыдания.       Я снова наклоняю к ней лицо.       — Почему люди думают, что секс для нас ничего не значит? — спрашиваю я, но не жду ответа. — Я была одна, и мне было приятно, что у меня кто-то есть, но секс — это не все, чего я хотела. У меня не было ничего своего, и, возможно, в тот день она была для меня спасением, но за несколько часов от ощущения, что мне наконец-то есть к чему стремиться, я перешла к ощущению пустоты. Чувствовала себя использованной. Мусором. Как будто для меня это значило все, а для нее — ничего.       Даже моя собственная семья. Ни одному из моих братьев нет дела до того, с кем я сплю, потому что они считают, что беременность — это единственный способ причинить мне вред. Они не спрашивают о моих девушках. Они не считают это чем-то большим, чем развлечение.       Но Рози ныряет внутрь, прижимаясь своим телом к моему, и кладет руку мне на щеку. — Перестань плакать, — шепчет она, прижимаясь лбом к моему. — Пожалуйста, перестань.       Я хочу обнять ее, обхватить рукой за талию, но сдерживаюсь. Я и так уже слишком много ей сказала.       Но слезы продолжают литься, как бы я ни старалась сдержать дыхание, чтобы подавить плач.       — Хорошо, я побрею ей голову. Где я могу ее найти?       Я смеюсь сквозь рыдания, вытирая глаза. Но когда я смотрю на нее, она уже подняла голову с подушки, и, хотя я не могу разобрать ее выражение лица, она не шутит.       — Серьезно, — говорит она, толкая меня на спину и забираясь на меня сверху. — Теперь ты под моей защитой, и я сделаю все, что ты захочешь. Хочешь, чтобы ее уволили? Арестовали? Чтобы ее машина была конфискована?       Я улыбаюсь, слезы больше не жалят, когда я просовываю руки под ее футболку — мою футболку — и ласкаю чертовски удивительную кожу на ее гладком животе.       — Может, чтобы на лужайку у ее дома вывалили дерьмо? Я знаю одного парня.       Я фыркаю, почти видя, как она озорно вздергивает брови. На ней моя черная длинная футболка с надписью «Заголовки не продают газеты. Новости продают газеты». Театральная футболка с обрезанными рукавами и вырезанными боками. Я двигаю руки вверх, касаясь ее обнаженной груди — она так легко доступна.       Мне не требуется много времени, чтобы возбудиться.       — Расскажи ты мне о своем первом разе, — поддразниваю я, затаив дыхание, когда ее соски становятся твердыми под моими пальцами.       Я не уверена, раздевалка, душ или отель были нашим первым разом, но я чертовски точно знаю, что у нее это была я.       Она снимает со спинки кровати мой черный цилиндр — реликвию из кучи мусора, когда мы сортировали старые костюмы в театре в прошлом году для пожертвований, и надевает его себе на голову. Нижнее белье, футболка, только что оттраханные волосы, спадающие на тело… Боже, какая она сексуальная.       Она проводит кончиками пальцев по моему телу, играя.       — Ну, я всегда думала, что это будет грандиозно спланированное событие, — вздыхает она. — Я бы точно знала, когда это произойдет. Я бы полностью контролировала ситуацию, спланировав каждую деталь, — и она перечисляет по пальцам. — Место. Музыка. Защита. Как я буду выглядеть. Я бы сделала все возможное, чтобы все прошло идеально.       Могу представить, что она даже подобрала себе наряд. Розэ — микроменеджер.       — Но вместо этого идеальный момент нашел меня, — ее голос смягчается и становится серьезным. — И я не смогла это остановить.       Я кладу руки в ее руки, переплетая пальцы и мы встречаемся: она опускается, а я поднимаюсь, пока ее руки не обхватывают меня, и мы падаем на кровать. Цилиндр падает с ее головы.       — Она оказалась лучше, чем я мечтала, — говорит она мне, прижимаясь к моей щеке. — Ничто не могло оторвать меня от нее.       Ничто. Как трудно было бы остановиться, если бы она попросила меня об этом в гостиничном номере. Я бы остановилась, но это было бы больно. Там не было музыки. Мы были не одни. Мы не планировали это, и мы обе были в эмоциональном раздрае. Ничто не соответствовало ее представлениям о совершенстве, потому что в конечном итоге, ты понимаешь, что все, чего ты желаешь — это последнее, чего ты ожидаешь.       Но это было идеально. Боже, это было прекрасно.       — Я часто мечтала о ней до того, как мы это сделали. Иногда я запирала дверь на ночь и раздевалась.       Меня пронзает дрожь. Пока она была занята ненавистью ко мне, она тоже фантазировала обо мне.       Она опускает голову мне на плечо, ее губы щекочут мою шею.       — Я хотела почувствовать простыни на своей коже, как если бы я лежала с ней в постели.       Прямо как сейчас. Смех братьев разносится по лестнице, и мне хочется остаться с ней в доме наедине, потому что я устала беспокоиться о том, что меня прервут или поймают.       Но я уже чувствую, как она тяжелеет на мне, ее речь становится сонной, а завтра нам в школу.       — Ты фантазировала, что я держу тебя вот так? — спрашиваю я.       Она кивает.       — Только в фантазиях ты — босс, а я — твоя помощница, и мы едем в Нью-Йорк в командировку на выходные. Это было довольно сексуально, когда ты злоупотребляла своей властью надо мной в постели, когда я просто принесла тебе бумаги на подпись в твою комнату той ночью, но потом…       — Да?       На мгновение она задерживает дыхание, а затем тяжело вздыхает. — В самолете я была в водолазке.       Я поднимаю брови.       — В черной, — выплевывает она. — Я. В черной водолазке. И ты заставила меня уложить волосы в хвост, как Ариана Гранде, хотя ты знаешь, что мне не идут волосы, убранные с лица. Это было ужасно.       Я смеюсь, прижимая ее к себе. Я чувствую ее улыбку на своей шее.       Запустив пальцы в ее волосы, я притягиваю ее губы к своим.       — Мне нравятся хвостики, — говорю я ей, приникая к ее губам. — Мне нужно что-то, с чем я могу иметь контроль над тобой.       Она вздрагивает, и мы целуемся, погружаясь все глубже и глубже. Видения, как я наматываю ее волосы в хвосте на кулак, как она стоит на коленях… У меня сводит живот.       — Как насчет того, чтобы ты приснилась мне сегодня ночью? — спрашиваю я. — Я буду думать об этом танце до конца своих дней.       Она кивает, похоже, довольная собой. — Хорошо.       Не думаю, что мои братья когда-нибудь получали стриптиз, за который они не платили. В последнее время мне нравится моя сексуальная жизнь.       Осторожно я вылезаю из-под нее.       — Я вернусь, хорошо? — я оставляю поцелуй на ее скуле. — Поспи.       — Хорошо.       Она подкладывает подушку под голову, оставаясь лежать на животе поверх одеяла. Я натягиваю черные хлопковые шорты, свободная белая майка немного просвечивает вместе с фиолетовым бюстгальтером, но с этим можно смириться. Мне нужна вода.       Нам нужна вода.       Я иду к двери.       — Лиса? — зовет она.       Я останавливаюсь и поворачиваю голову, моя рука лежит на ручке.       — Прости.       Я качаю головой, забавляясь. — Это входит у тебя в привычку? За что ты извиняешься на этот раз?       — Ты сказала, что тебе было пятнадцать. К тому времени мы уже знали друг друга. Я уже тогда хотела тебя.       Когда я лишилась девственности на заднем сиденье машины.       — Ты должна была быть со мной на том карнавале, — говорит она мне.       У меня в горле сжимается ком. Мне бы это понравилось. Чтобы она раньше поняла, что все будет хорошо между нами. Возможно, много лет назад мы были бы намного счастливее.       Но Рози причинила мне столько же боли, если не больше, чем кто-либо другой, так что кто скажет, что все было бы иначе. Тогда она тоже могла разбить мне сердце. Это всегда был риск.       — Спи. Я скоро вернусь.       Я ухожу, тихо закрываю дверь и спускаюсь по лестнице, босыми ногами разгребая грязь, которую натаскали мои братья. Я рычу, зная, кому придется это убирать.       — Ты видел, как он хромал? — слышу я крик Лукаса. — Я такой бам! Я чуть не сломал ему чертову шею.       Я прохожу мимо них в гостиную, беру стакан и наливаю в него немного воды.       — Я рад, что ты этого не сделал, — ответил Даллас. — Мы с ними еще не закончили.       — Ты прав, — добавляет Бэмбэм. — И я надеюсь, что они, блять, придут сюда. Боже, пожалуйста.       Я возвращаюсь в гостиную, где по телевизору на низкой громкости играет Castlevania, а Лукас закидывает ноги в ботинках на журнальный столик, опрокидывая пустые бутылки из-под пива.       Они пьяны. Но, по крайней мере, они в безопасности. Я подхожу, беру три бутылки за горлышко одной рукой и выбрасываю их в мусорное ведро. Я опускаюсь на диван, рядом с Лукасом, Бэмбэм по другую сторону от него, а Даллас — в кресле.       Где, черт возьми, Тэн и Арми? Они знают о драке?       — Куда ты пропала? — спрашивает Даллас, беря свою бутылку с тумбочки.       Я глотнула воды.       — Ты искал меня?       Он гримасничает, и я смеюсь. Конечно, не искал. Вероятно, до сих пор не понимал, что меня нет.       Лукас ехидничает. — Просто уведи ее отсюда прежде, чем Тэн ее увидит.       Я отвожу взгляд, не понимая, откуда он знает, что Рози у меня в комнате. Но прежде, чем я успеваю ответить, в передних окнах мелькают фары, и мы все поворачиваем головы.       Меньше, чем через пять секунд Тэн врывается в парадную дверь, и мое сердце подскакивает к горлу, когда я вижу ярость на его лице.       Его глаза обегают комнату, челюсть отвисает, и он налетает на Бэмбэма, вскидывая руки. Он замахивается на него, и я роняю стакан на ковер, сворачиваюсь в клубок и отворачиваюсь.       — Тэн! — кричит Арми, проходя через входную дверь.       Но никто не двигается.       — Ты, блять, снова дрался? — кричит на него Тэн.       Я украдкой поглядываю на него, и тошнота накатывает на меня, когда он снова и снова бьет Бэма, и, хотя он почти такой же крупный, он не смеет сопротивляться. Он просто держит руки над головой, пытаясь защититься.       — Ты чертов ублюдок! — рычит Тэн, а затем разворачивается и замахивается на Далласа. Он изо всех сил защищается, сидя в кресле.       — Тэн! — кричит Лукас.       — Проклятье! — Тэн отвечает, снова ударяя Бэма по голове. — Вы, блять, паршивые сукины дети!       — Нам пришлось, Тэн, — говорит ему Лукас.       — Заткнись! — И Тэн дважды бьет Лукаса по голове.       Он поднимается, тяжело дыша и сжимая кулаки, и смотрит на братьев. Я отворачиваюсь, все мое тело завязывается в узел.       Затем Тэн пинает кофейный столик, отчего тот опрокидывается на бок и все валится на пол. — Ты думаешь, эти гребаные маленькие засранцы проведут хоть одну ночь в тюрьме со своими мамочками и папочками, имеющими связи? — кричит он. — А?       — Тэн… — пытается договорить Лукас, но брат его не слушает.       — Блять! — рычит он и выбегает из комнаты, столкнув на пол маленький столик в холле.       Двери захлопываются, и я оглядываюсь: Даллас покраснел и вспотел, но сидит в кресле тихо. У Бэма ссадина на щеке, тонкая линия красного цвета, мерцающая на свету. Лукас опирается локтями на колени, и смех, и гордость, которые они испытывали пять минут назад, теперь исчезли.       Декс плачет наверху, и Арми разворачивается, чтобы уйти, но останавливается и смотрит на нас.       — Ребята, вы хоть представляете, под каким давлением он находится? — он делает небольшую паузу, прежде чем ударить рукой в стену с криком. — Вы, блять, представляете?       Он подходит к Бэмбэму, который не может смотреть ему в глаза. Он смотрит в пол.       — Что он должен им дать, чтобы твоя задница не попала в тюрьму? — Арми скрежещет. — Ты когда-нибудь думал об этом? Ты связываешь ему руки, Бэм!       Я моргаю, вспоминая, что наше положение в Саноа-Бей становится все более шатким. Или более шатким, чем я себе позволяю поверить.       А Тэн нам ничего не говорил.       Но он напуган. Очень напуган. Теперь это совершенно очевидно.       Я все еще сижу, подтянув колени к груди, но мои мышцы немного расслабились, когда Декс заплакал.       Я почти поднимаюсь, чтобы взять его, но Арми разворачивается, чтобы уйти.       Он снова останавливается.       — Знаете, мы должны были когда-нибудь вырасти, — говорит он через плечо. — В конце концов, мы должны были вырасти, чтобы ему больше не приходилось делать все в одиночку.       Я прикусываю уголок рта, чтобы подавить внезапное чувство вины. Я хочу уехать. Даллас здесь совсем не нужен. Лукас и Бэм постоянно лажают и подвергают себя риску. У Арми есть ребенок, который имеет приоритет.       — Он не должен был быть единственным, кто заботится об этой семье, — говорит Арми, в его голосе звучит что-то придушенное. — Во всяком случае, он так думал.       И он уходит, направляясь вверх по лестнице к своему сыну.       Это ужасно — взваливать на людей такое бремя. Оставаться там, где ты не был счастлив. Поддерживать людей, которые ожидают этого, а не ценят. Знать, что где-то есть более лучшая жизнь, и не иметь свободы воспользоваться ею.       Я уже давно знаю, что Тэн попал в такую же ловушку, как и я, но впервые мне стало жаль его, потому что он наверное знает, что все это напрасно. Даже сейчас он должен это чувствовать. Стоит ли нас спасать?       Я поднимаюсь по лестнице, слыша, как Арми в своей комнате играет Ван Моррисона для Декса, и бросаю взгляд через коридор на закрытую дверь Тэна. Из-под нее не проникает свет, и я впервые понимаю, что он спит в комнате, где покончила с собой наша мать. Каждую ночь он спит там.       Я вхожу в свою комнату, мой взгляд задерживается на Рози, крепко спящей на кровати, но я не иду к ней. Подойдя к письменному столу, я открываю ящик и достаю цепочку, которая была на мне сегодня, и снимаю с нее ключ. Я поворачиваюсь и откидываюсь на спинку стула, снова наблюдая за ней. Мои внутренности сотрясает один и тот же страх, когда я смотрю на нее. Все это будет напрасно.       Но я буду с ней как можно дольше.       Я смотрю на ключ в своей ладони, острая медь блестит в мерцании лампочек, обвивающих кованое изголовье кровати.       Когда ты в эпицентре шторма, единственный выход — пройти через него.       Ты выиграл, Тэн. Я защищу семью.