Глава 24. Розэ
13 июня 2024 г., 19:23
— Розанна?
Я поворачиваю голову и вижу маму через открытое окно со стороны пассажира ее белого Ровера. В огромных солнцезащитных очках с кошачьими глазами она похожа на кинозвезду, загорающую на яхте в Монако.
Или на большого жука. Я еще не решила.
Я двигаюсь к ней, прочь от своей машины.
— Что ты здесь делаешь? У меня есть машина.
Школа закончилась восемь минут назад, и парковка кишит учениками, которые пытаются скрыться.
Но мама говорит мне:
— Я подвезу тебя.
Я переминаюсь с ноги на ногу, вздыхая. Мне нужна моя машина, потому что я хочу уехать от Мими, когда захочу.
Мама качает головой. — Я не видела тебя почти два дня. Садись.
Я щелкаю брелоком, запирая машину, пока иду к Роверу. Открыв дверь, я забираюсь внутрь и бросаю сумку на пол. Мы вернемся гораздо раньше семи тридцати. Мама, скорее всего, будет готова сбежать от Мими задолго до меня.
Она выезжает с парковки, поворачивает налево на тихую улицу, и я достаю солнцезащитные очки, защищаясь от полуденного солнца.
Тишина поглощает машину, и я почти слышу ее дыхание — настолько тишина тихая. Я бросаю взгляд на радио, желая, чтобы она включила его, но знаю, что если я включу его, то будет играть аудиокнига «Даритель», которую они с братом слушали незадолго до его смерти. Маме невыносимо это слышать, но она не хочет слушать ничего другого. Это было бы равносильно тому, чтобы двигаться дальше.
— Итак, я говорила с Карой, — наконец говорит она. — Она очень обеспокоена, потому что Дженни не пришла домой вчера вечером.
Я отворачиваюсь к окну.
— Наверное, она не волновалась, — добавляет мама, — просто Дженни не пришла приготовить завтрак для Маршалла и Пейсли этим утром.
Отец Дженни ушел от них к другой женщине около года назад, а ее мама попала в колею, из которой никак не может выбраться. Не то чтобы брак был верным с обеих сторон, но Кара наслаждалась своим положением в браке и сохраняла его для видимости. Не имея мужа и не будучи больше миссис Ким, она застряла в семье, которая ей больше не нужна.
Дженни старшая, и, хотя она никогда не говорит об этом, я знаю, что она заботится о брате и сестре, пока ее мать пытается найти себе другого мужа.
— Я тоже беспокоилась, учитывая, что вчера ты должна была ночевать у нее дома.
Я ничего не отвечаю.
Молчание затягивается, и я слышу, как мама выдыхает.
— Знаешь, ты меня пугаешь, Розанна.
Ее тон мягкий. Она не ругается.
— Я восхищаюсь тем, как ты не спешишь заметать следы, когда тебя ловят, и ценю, что ты не тратишь мое время на очередную ложь, но это также пугает, — она колеблется. — Это значит, тебе все равно, если я узнаю.
Я боюсь, и мне не все равно, если она узнает. Но я не скажу ей правду. Я просто ничего не скажу.
— Страшно, когда ты понимаешь, что теряешь контроль над своим ребенком.
Но это не так. Если я расскажу ей о Лисе, она все испортит. Я просто хочу немного насладиться этим перед стрессом.
— В некоторые дни я все еще чувствую себя твоей ровесницей. И я знаю о том, что делаю, еще меньше, чем раньше. Ты думаешь, что достигнешь возраста, когда наконец поймешь свое место в мире, но ничего не становится проще.
Я смотрю на нее краем глаза: губы сжаты, она смотрит на дорогу, ее красивая одежда и украшения — образ совершенства. Ни единого пятнышка. Ни единой морщинки. На ее руках нет ни единого сухого пятнышка, а на лице — ни одной поры, которые были бы видны с моего места. Я хочу спросить ее о беременности. Я хочу знать, было ли это от моего отца. Я хочу, чтобы тупиковая ситуация в нашей жизни закончилась.
Но я не хочу неизвестности. Не все перемены хороши.
Поэтому я молчу.
Она прочищает горло.
— Ты ведь предохраняешься? — спрашивает она, похоже, решив, что я с кем-то сплю, и теперь хочет убедиться, что я не стану позором. — Мы уже говорили об этом. Я больше не буду растить детей. Не будь беспечной.
— Я знаю.
Не знаю, радоваться ли мне тому, что она неправильно поняла ситуацию, или разочароваться. Она думает, что я сплю с Чонгуком. Как бы мне хотелось сказать ей правду. Я хочу рассказать кому-нибудь об этом волнении, которое я испытываю каждый раз, когда смотрю на Лису. Я хочу поделиться этим с кем-то.
— Ты хочешь поговорить об этом? — неожиданно спрашивает она.
Я закрываю глаза за очками, почти рассмеявшись, потому что слова так и вертятся на языке.
Когда я ничего не отвечаю, она притормаживает, и я поворачиваюсь, наблюдая, как она прижимается к обочине на тихой Левинсон-лейн, под навесом из испанского мха.
Боже, просто езжай вперед. Пожалуйста.
Она паркуется, и я чувствую, как она поворачивается ко мне всем телом, чтобы заговорить.
— Секс — это очень важно, несмотря на все те картинки по телевизору и в кино, которые пытаются доказать обратное.
Да, да. Мы уже говорили об этом. Много лет назад. Просто езжай дальше.
— Секс — это не просто физическая близость двух людей, Розэ. Девушки, особенно молодые, очень быстро привязываются и эмоционально вкладываются. Важно, чтобы мы чувствовали связь с людьми, с которыми занимаемся сексом.
Угу. Я киваю.
— И очень легко разочароваться, когда мы верим, что они чувствуют то же самое, а потом узнаем, что это не так.
— Нет поводов для беспокойства, мам, — говорю я ей, указывая на дорогу впереди. — Теперь мы можем ехать?
Я не смотрю на нее, но могу сказать, что она изучает меня.
— Я хочу все знать, хорошо? Если ты взволнована и влюблена, я хочу, чтобы ты знала, что можешь поговорить со мной и поделиться этим.
Моя челюсть сжимается, а горло раздувается.
— Он делает тебя счастливой? — спрашивает она.
Я делаю вдох. Господи.
— Он нежен с тобой? Делает ли он это особенным?
Я прикусываю уголок рта. Я хочу рассказать ей, как хорошо чувствуется Лалиса Манобан. Да, мама. Она нежная. И мне также нравится, когда она не нежная. Она делает это особенным. Я не хочу быть нигде, когда я с ней.
Она перебирает пальцами прядь моих волос.
— Ты потрясающая, знаешь? Любому бы повезло быть с тобой.
Если только это молодой человек, верно?
Я открываю рот, чтобы сказать это. Чтобы сказать ей, что это девушка, а не парень, и, может быть, я совру и скажу, что просто экспериментирую. То есть, возможно, так и есть на самом деле.
Я могла бы сказать ей, что Лиса ничего для меня не значит и мы не встречаемся, но мне нравится то, что она делает с моим телом, и беспокоиться не о чем. Но тут я замечаю фотографию брата, висящую на зеркале заднего вида, и снова закрываю рот.
Один ребенок мертв. Другой… ненормальный.
Да, весь ее мир рухнет. Она и так держится на волоске. Моя семья держится на волоске. Я не хочу выкладывать то, что не смогу забрать обратно.
— Все хорошо, мама, — шепчу я. — Просто поехали.
Она смотрит на меня.
— Я не забеременею. Обещаю.
Я знаю, что ей обидно, что я не хочу с ней разговаривать, но если бы она знала, что я хочу сказать, то перестала бы расстраиваться из-за этого.
Через мгновение она возвращается на свое место и отъезжает от обочины.
Мама не ест после пяти часов, поэтому ужины с бабушкой происходят рано днем и теперь каждую неделю, учитывая, что я так близко к балу и готовлюсь к поступлению в колледж. Мими любит быть в курсе всех событий.
Такер открывает входную дверь раньше, чем мама, и отходит в сторону, чтобы мы могли войти. Я достаю телефон из школьной сумки, прежде чем он успевает взять ее, и следую за мамой в холл.
— Добрый день, — слышу я слова Мими.
Мама обнимает ее, их губы не совсем касаются кожи друг друга, а я дрожу в холодной мраморной комнате. Я оглядываюсь по сторонам, вдыхая аромат талька и лаванды, которым всегда пропитан этот дом, словно бабушке девяносто лет, в то время как ей всего шестьдесят пять.
Белые стены можно отличить от белого пола только по серым прожилкам на камне под ногами. Я люблю белый цвет, но этот дом напоминает белое дерево 1980-х годов с золотыми светильниками, вкраплениями желтого и скошенными зеркалами, рамы которых тоже являются зеркалами. Я уверена, что он должен выглядеть в стиле арт-деко, но это выглядит просто глупо.
— Привет, Мими, — я улыбаюсь, подражая маме и обнимая ее со звуком поцелуя.
— О, ты становишься такой красивой, — воркует она.
Она говорит это каждый раз. Становлюсь красивой. Еще не совсем красивая, но уже близко.
Мы идем в столовую, по длинному коридору, изредка прерываемому дверями с одной стороны и стеной фотографий с другой. Черно-белые портреты многолетней давности, детские фотографии, на которых запечатлены мы с братом, мои кузены, пасхальные воскресенья, семейные пикники на лужайке и моя мама — шестнадцатилетняя на своем балу, под руку с отцом, стоящим рядом с ней в смокинге, с высоко поднятым подбородком и натянутой улыбкой на губах. Я приостанавливаюсь, когда мама и бабушка приступают к ужину.
Родители выглядели такими молодыми.
Они и были молодыми, думаю. Я не могу не задаться вопросом, что тогда творилось в их головах. Насколько они были готовы к жизни. С каким воодушевлением они мечтали о будущем — об отдыхе, о доме, о смехе, о семье, о том, чтобы обнять друг друга… Перед ними проносились годы, и они были только золотыми, верно?
Знали ли они, что будут делать друг другу плохо?
Вернутся ли они назад и сделают ли это снова?
Я захожу в столовую, и Такер протягивает мне стул.
— Спасибо, — я сажусь.
Взяв салфетку, я стягиваю ее с кольца, но мама останавливает меня. — Розанна.
Я останавливаюсь, откладываю салфетку и смотрю на бабушку. Она смотрит на меня, но в ее взгляде есть намек на улыбку. Ошибка новичка, Рози. Когда ты гость на ужине, слушайся хозяина. Я не должна была класть салфетку на колени, пока она этого не сделает.
Она протягивает руку, и я понимаю, чего она хочет. Я кладу свой телефон ей на ладонь, а она кладет его на маленький поднос, который Такер держит рядом с собой.
Мы начинаем с салата, цитрусовая винегретная заправка поблескивает на рукколе.
— Скоро будет ночевка старшеклассников, да? — спрашивает Мими. — Ты уже подала заявку в Омега Чи в Уэйк Форест?
Я отпиваю глоток воды и ставлю ее на место. — Мм, да.
Я чувствую на себе мамин взгляд и смотрю на нее, понимая, что это сигнал. Я выпрямляюсь и улыбаюсь, уделяя Мими все свое внимание.
— Да, Мими, — говорю я более четко. — Взносы оплачены, и я уже связалась с некоторыми другими участниками через социальные сети, чтобы наладить контакт.
— Социальные сети…
— Это стандарт времени, — поддразниваю я, доедая небольшую порцию зелени.
Но она отмахивается от меня, подняв бокал. — О, я знаю. Я просто оплакиваю дни уединения и возможности совершать ошибки без публики.
Я сдерживаю смешок и улыбаюсь шире. Старики часто говорят подобные вещи, как будто падение общества началось с Facebook.
— Это напомнило мне, — снова заговорила Мими, глядя на мою мать, — что ей нужно удалить историю своего Твиттера, и я хочу получить доступ к любым другим секретным аккаунтам, Розанна.
Она смотрит на меня.
— Не думай, что мы не знаем об их существовании.
Мои плечи опускаются, но я снова расправляю их, приходя в себя. Я не отдам ей свои секретные профили. Это она сказала мне, что у меня могут быть секреты.
— Я читала статьи, — говорит она маме, когда Такер приносит следующее блюдо. — Эксперты советуют время от времени удалять свою историю, чтобы избежать неприятностей в будущем. Людей увольняют из-за неудачного твита восьмилетней давности.
Я внутренне застонала. Хотела бы я, чтобы бабушка не была такой инициативной.
— Тебе нужно думать о будущем. О своем муже и детях, которые могут попасть под перекрестный огонь из-за глупости, которую ты сказала в этом возрасте.
Мама кивает, но Мими прерывает ее. — Я бы посоветовала это и тебе.
Мама замирает, запивая свой ответ стаканом воды. Я чуть не фыркаю. Одна из причин, по которой я люблю приходить на эти ужины — это возможность увидеть, что мама все еще находится под властью своей матери, как и я под властью ее.
Но потом я вижу себя через двадцать лет на месте мамы, а ее — на месте ее мамы, моя дочь сидит там же, где и я. У каждой женщины за этим столом есть свой секрет. Что будет скрывать моя дочь?
— Фуагра просто потрясающе, — говорит мама Такеру.
— Я скажу Пегги.
Его жена шеф-повар, но я не съела ни кусочка. Это блюдо бесчеловечно, и я знаю, что бабушка специально бросает мне вызов.
— У меня в комнате есть платья, чтобы ты примерила их для бала, — говорит она, разрезая утку.
Мама кашляет, глотая воду, чтобы прочистить горло. — Мама, у нее уже есть платье.
Но Мими просто смотрит на меня.
Бляяяяяяяяяяяять.
Мама вздыхает. — Что ты с ним сделала, Розанна?
Как бабушка узнала об этом? У меня возникает искушение свалить все на Лису, но меня охватывает внезапное желание защитить ее любой ценой.
Я просто молчу, зная, что мама ничего не сделает, чтобы призвать меня к ответу.
Ухмылка кривит рот Мими, когда она поднимает бокал к губам и снова встречается взглядом с моей матерью. — Никогда бы не подумала, что с одним ребенком будет сложнее, чем с четырьмя, — насмехается она.
Челюсть мамы сжимается, ведь она и трое ее братьев доставляют гораздо меньше хлопот, чем одна маленькая я, и я чувствую, как напрягается каждый мускул ее тела.
Протянув руку под стол, я просовываю ее под юбку и обхватываю кулаком бандану, выдыхая.
***
Три часа и четырнадцать минут спустя я беру телефон с подноса в столовой и натягиваю ботинки, выпрыгивая из парадной двери. Шнурки волочатся по земле, и я открываю приложение Uber, чтобы сбежать отсюда, пока они думают, что я ушла за чем-то из маминой машины. Ужин продлился еще целый час, когда принесли десерт и задали практические вопросы для собеседования в Омега Чи. Потом мы примеряли платья, и я просто позволила маме — конечно, с одобрения Мими — выбрать платье без бретелек, из шармеза с шифоновой драпировкой. На самом деле, оно довольно красивое, но я все равно чувствовала себя в нем как идиотка. Заметив кусты роз Мими, я быстро сгибаю стебель туда-сюда, обрывая его, избегая шипов. — Молодой человек? — слышу я голос Пегги. Я поднимаю голову и понимаю, что кухарка стоит на балконе прямо надо мной. Я отползаю назад, чтобы она не видела, и выглядываю на подъездную дорожку, где Лукас Манобан загружает ржавый пикап Ford. Он в джинсах и весь в поту, хотя солнце село час назад. — Наденьте рубашку! — ругает она его. — О, детка, — хнычет он, и мои глаза расширяются. — Сейчас же, я сказала! — Но ты такая горячая, что мне становится жарко, — он протягивает руки, выглядя как Ромео, поющий серенаду Джульетте. — Посмотри, я весь промок! Я прикрываю рот, подавляя смех. Жена дворецкого не только готовит, но и практически вырастила маму, тетушек и дядюшек. Она также служила медсестрой на флоте в течение пяти лет. Она не любит всякую ерунду. — Ты негодяй! — укоряет она. — Сладкая слива, — воркует он, притворяясь снисходительным, но при этом улыбаясь. — Пещерный человек! — Любовный жучок! — Горилла! — Сладкий, медовый пирог! Я фыркаю, чуть не умирая от смеха. — Обезьяна! — кричит она. — Лютик. — Фу! Затем я слышу, как хлопает дверь, и позволяю себе рассмеяться. Я никогда не видела, чтобы кто-то так с ней обращался. — Знаешь… — я выхожу из-под балкона и направляюсь к нему через подъездную дорожку. — Когда-нибудь она решит, что твои скульптуры из живой изгороди того не стоят, и уволит тебя. — И быстро поймет свою ошибку. Он стягивает с себя рубашку, но использует ее, чтобы вытереть спину насухо. — Она любит меня. Конечно. Я смотрю на груз инструментов в багажнике его пикапа — все, что ему нужно для сегодняшнего ландшафтного дизайна. Остальные члены бригады уже уехали. — Можешь подвезти меня до школы? — спрашиваю я, оглядываясь через плечо на дом. — Типа, очень быстро? Пока меня не поймали и пока я не опоздала. Уже больше семи. Он открывает дверь, и я запрыгиваю внутрь, сразу же ощущая запах ржавчины и грязи. Но я закрываю дверь и жду, пока он обойдет машину к стороне водителя. Рваная искусственная кожа щиплет бедра, и я нахожу опору среди пакетов с едой и пустых банок из-под газировки на полу. Лукас садится в машину, заводит ее, включает радио и выезжает с подъездной дорожки, словно не подозревая, что ему придется остановиться и подождать, пока откроются ворота. Как только мы выезжаем, он опускает окно, и я делаю то же самое, ветер обдувает салон. — Так ты тоже хочешь, чтобы я надел рубашку? Я перевожу на него взгляд, не видя рубашки, поэтому не знаю, как он собирается это сделать. — Даже не заметила, да? — поддразнивает он, прикуривая сигарету. — Думаю, мне не стоит беспокоиться, что ты притворяешься с моей сестрой. Дым поднимается вверх, когда конец сигареты становится оранжевым, и мне хочется попросить у него еще одну. — Я замечаю мужчин. Я машу рукой, рассеивая дым. — Однако твой пот и вонь превосходят любую твою привлекательность. — Я могу принять душ. Он смотрит на меня. — Хочешь помочь? Помочь ему принять душ? — Что ты делаешь? — спрашиваю я. Меня возмущает, что он делает какие-то ходы, когда знает, что я вижусь с Лисой. Я не думала, что он дерьмовый брат. — Я тебе не доверяю, — говорит он мне, выключая музыку и набирая скорость. — Я думаю, ты причинишь ей боль. Я думаю, ты втянешь ее в ситуацию, которая ее опустошит. Он думает, что знает меня. — Она ведет себя жестко, но все люди одинаковы. Они просто хотят кого-то любить, а когда Манобаны привязываются, это происходит так же быстро, как щелчок выключателя, Розэ. Это произойдет внезапно, и она не сможет переключить его. Сердце трепещет, и я сама себе удивляюсь. Я не чувствую этого от Лисы, но, судя по тому, как он описывает, мне этого очень хочется. — Я не хочу причинять ей боль. — Но ты прячешь ее. Я хмурюсь. Каждый человек в какой-то момент страдает от любви. Это не мое намерение, но кто знает, куда заведут нас следующие несколько недель. Я просто хочу быть здесь. Сегодня. Сейчас. С ней. Будущее неопределенно. Зачем беспокоиться о нем? — Мы не твое дело. — Если я решил, что это мое дело, значит, это мое дело, — его тон глубокий и неожиданно язвительный. — И я хороший человек, так что было бы разумно поговорить об этом со мной, а не с кем-то из остальных. — Мы держим это в тайне, — объясняю я, как будто он имеет на это право. — Осенью мы разъедемся по разным колледжам и не хотим, чтобы другие отвлекали нас от того времени, которое мы можем провести вместе. Лиса согласилась. — А что она должна была сказать? Альтернативой было требование, чтобы ты раскрыла себя, на что ты никогда бы не согласилась, поэтому она взяла все, что смогла получить, — он затягивается сигаретой. — Она привыкла к этому. Это неправда. С чего бы ему так говорить? Когда выбор был между мной и кем-то другим — Меган или та бывшая с маяка — она предпочла быть со мной, зная, что я могу использовать ее и в итоге причинить ей боль? Это не имеет смысла. — Лиса очень прямолинейна. Она бы высказала свои опасения. Она бы не стала жертвовать своей гордостью ради просто секса по первому моему зову, если бы это было проблемой. — Лучше уж просто секс по первому твоему зову, чем вообще ничего. В конечно итоге, люди устают от одиночества. То есть он говорит, что она предпочла тайком быть со мной, а не иметь прочные, крепкие отношения с кем-то другим, потому что… Потому что я ей нравлюсь. Очень сильно. Вот о чем он беспокоится. Как много она будет терпеть от меня, чтобы получить хоть кусочек. Лиса… Несмотря на то, что меня терзает чувство вины за то, что я не показываю ее миру, я немного счастлива. Я ей действительно нравлюсь. — Тебе следует пригласить ее на свидание. Ты должна взять ее за руку. Я бы с удовольствием пошла рука об руку с ней куда угодно. Правда куда угодно. Но когда Чонгук прикасается ко мне на публике, никто и глазом не моргнет. Мы можем стоять на тротуаре перед кинотеатром, но я не могу стоять на тротуаре перед кинотеатром, положив руки на талию Лисы или прижавшись к ее телу. Это была бы сцена. Заявление. И каждую минуту, проведенную с ней, я буду беспокоиться о том, что все смотрят на нас, осуждают, говорят, я не буду думать ни о ней, ни о нас. Я бы думала только об этом. — Я ненавижу то, как обстоят дела, но я боюсь, что все изменится. Я не могу сказать родителям, что я би… бисексуалка. Я едва могу произнести это вслух. И что, если это не так? Что, если это просто Лиса? Назад дороги не будет. Что, если я запуталась? Что, если я ошибаюсь? Я… Я замолкаю, моя паника очевидна, но мне даже приятно выпустить ее наружу. Поговорить об этом с кем-то, кроме Лисы. Лукас кивает. — Тебе не нужно говорить им, что ты бисексуалка, Розэ, — говорит он. — Потому что это не так. А? — Некоторые люди бисексуальны. Но я также знаю, что некоторые просто говорят, что они бисексуалы, а не геи, или лесбиянки, потому что они чувствуют, что их семьям от этого легче. Я смотрю на него, его слова крутятся у меня в голове. — Это смягчает удар, — объясняет он. — Посмотрите, мама и папа, часть меня все еще нормальная. Возможно, я все еще выйду замуж за парня, рожу детей и не опозорю вас. Ты производишь впечатление человека, который готов пожертвовать как можно меньшим в себе, чтобы сохранить статус-кво. Та, которая пожертвует минимумом, чтобы получить то, что она хочет, но не более того. Я открываю рот, чтобы возразить, но снова закрываю его и отвожу глаза в окно. Мы больше не разговариваем, и он подвозит меня к школе чуть позже семи тридцати. Я вижу, что моя машина все еще стоит на парковке, и я поднимаюсь по лестнице в каком-то оцепенении, мои мысли все еще в разговоре с ним. Он ошибается. Я пожертвую всем, чем придется, лишь бы ее губы оставались на моих как можно дольше. Альтернатива слишком сложна, чтобы ее рассматривать. Я провожу пальцами по волосам, распутывая то, что сделал с ними ветер, и роюсь в сумке в поисках блеска для губ. Пригладив волосы и проведя руками по одежде, я вхожу в театр и сразу же слышу голоса. — Пускай меня захватят и убьют! — плачет кто-то. Я стою в задней части театра, в темноте, и не могу не улыбнуться, глядя на сцену. Декорации похожи на зимний нью-йоркский вечер, если бы в Нью-Йорке жили королевские особы и одежда была строго черного цвета. Соборные арки украшают задний план, а серебристые небоскребы тянутся в ночь. Облака плывут мимо полной луны, а в центре стоит каменный особняк в руинах. Лиса одета в длинное черное пальто, облегающее талию, ее лицо белое, как мел, а волосы собраны в небрежный хвост. Ее глаза окружает дымчато-черный цвет, и я вцепляюсь в спинку кресла, потому что она так прекрасна, что у меня подкашиваются колени. — Согласен я, когда тебе угодно Я признаю, что тот вон серый цвет Не утра луч, а только бледный отблеск Синтии. — продолжает Ромео так, в роли которого Кларк Тиллерсон, что я уснула бы, если бы не смотрела на Лису. Сверху падает снег, и это, должно быть, одна из последних генеральных репетиций. Или они работают над сценой, которой нужно дополнительное время, потому что я уверена, что дублер Меркуцио не участвует в сцене в спальне. — Не жаворонка песнь— — Стоп! Ламберт поднимается, актеры поворачиваются, чтобы получить указания, а Лиса смотрит в мою сторону. Я поднимаю руку и машу, но она продолжает поворачиваться, не видя меня. Она скрещивает руки, и мне не нравится напряжение, которое я вижу в ее теле. Что случилось? Мисс Ламберт тихо и внимательно разговаривает с Кларком, пока Джульетта сидит на кровати, прижав колени к телу и осматривая ногти. Все выглядят уставшими. Кто-то шагает, кто-то выглядит чертовски скучающим, а кто-то сгорбился в театральных креслах, отключившись. Между Ламберт и Ромео раздаются голоса, и они начинают говорить руками, их язык жестов обострен. — Согласен я, когда тебе угодно, — кричит кто-то. Все оборачиваются на голос Лисы, и я вижу, как она смотрит на Джульетту. Она бежит и вскакивает на кровать, на лице Джульетты появляется шокированная улыбка. — Пускай меня захватят и убьют! — кричит Лиса, нависая над ней. — Согласен я, когда тебе угодно. Сердце замирает, и я медленно двигаюсь к проходу, провожая ее взглядом. Лиса приседает, задевая черными сапогами тело Джульетты, ее черное пальто рассыпается вокруг них, когда она держит лицо своей возлюбленной. В кои-то веки Лизбет Мерсье, играющая Джульетту, выглядит фактически безмолвной, увлекшись взглядом Лисы. — Я признаю, что тот вон серый цвет, — говорит ей Лиса, поглаживая щеки девушки, ее слова так нежны, глаза полны любви. — Не утра луч, а только бледный отблеск Синтии. Она не отрывает глаз от Джульетты, находясь так близко, и я чувствую, будто она держит меня. Все смотрят. — Не жаворонка песнь Небесный свод над нами оглашает. Лиса шепчет ей в висок, ее микрофон касается кожи девушки: — Приятней мне остаться, чем уйти. И мое сердце вздрагивает, чувствуя эти слова, потому что я знаю, каково ее дыхание. И ее рот приближается, дразня уголок рта Лизбет. Не думаю, что она дышит. Одним махом Ромео обрушивается на девушку, отправляя их обоих на кровать, и Лизбет вскрикивает, испуская возбужденный смех, а Ромео дьявольски улыбается. — Приди же смерть! — игриво поддразнивает Лиса. — Джульетта так желает. Не правда ли, моя душа? — она прижимает их лбы друг к другу. — Мы будем беседовать, теперь еще не день. И девушка улыбается, очарованная и желающая быть нигде, кроме как со своим Ромео. Лалиса идеальна. Почему все эти годы ей не давали главных ролей? Все затихают, и через мгновение занавес над сознанием Лисы словно закрывается, и она садится, ее поведение снова становится серьезным. — Видишь, Кларк? — Лизбет приподнимается на локтях, оглядывая Лису. — Вот так. Я смеюсь про себя, видя, как он беспокойно переминается с ноги на ногу. Ламберт аплодирует. — Так, на сегодня все! Завтра будьте здесь в три! Все начинают собирать свои вещи, болтовня заполняет комнату, и я наблюдаю, как Лиса не спускается ко мне, а исчезает за кулисами. Она должна была меня увидеть. Я проверяю телефон и вижу, что опаздываю на двадцать минут. Я несу розу, поднимаюсь по лестнице, сворачиваю за занавес и спускаюсь по другой небольшой лестнице. Я нахожу Лису в гримерке с открытой дверью, она сидит на табурете. Я стою у двери. — Я принесла тебе кое-что на память обо мне. Я протягиваю розу, и она не сразу смотрит на нее, но через мгновение поднимает взгляд. Она смотрит на розу с грустью, и у меня замирает сердце. — Розовый? — спрашивает она. Я вхожу в комнату, закрываю дверь и останавливаюсь перед ней. Я опускаюсь на пол и встаю на колени. — Шипы. Я кладу цветок на ее туалетный столик и опускаю голову ей на колени, надеясь, что она меня простит. Я опоздала, а я обещала ей не опаздывать. — Я полна шипов, — мягко говорю я. — Но во мне есть вещи, которые, надеюсь, того стоят. Через несколько секунд я чувствую ее руку в своих волосах. — Я ненавижу Ромео, — говорит она, поглаживая мою голову. — Но я начинаю его понимать. Иди ты нахуй за это, Рози. Я полуулыбаюсь, потому что знаю, что ей горько, потому что она трескается и я хочу этого. Я хочу того, о чем говорил Лукас. Чтобы переключатель щелкнул, и она стала моей. Я задираю ее рукав и смотрю на осьминога на внутренней стороне ее запястья. — Это мое, — я провожу большим пальцем по чернилам. — Навсегда мое. Моя частичка тебя. А затем шепотом: — В пределах этого дюйма… я свободна. Этот участок кожи никогда не будет принадлежать никому другому. Он будет моим, когда она выйдет замуж за другого. Когда ей будет восемьдесят. Это все, что у меня есть от нее. Я целую ее запястье и поднимаю голову, когда она надевает мне на голову цилиндр, такой же, как у нее в комнате. Она смотрит на меня, шестеренки крутятся у нее в голове, но прежде, чем я успеваю спросить, о чем она думает, она хватает меня за подбородок и наклоняется. Ее дыхание касается моих губ, и я почти чувствую ее вкус. — Давай разденем тебя, — шепчет она.
