пока я выгляжу как твоя

      — Я тут подумала, — тихо говорю я, пока ученицы идут в женскую раздевалку. — Я могла бы отказаться от похода по магазинам с Меган и Хлоей и вместо этого пойти с тобой.       Рози сидит на скамейке, натягивая кроссовки и завязывая шнурки. Ее красивые волосы откинуты на одну сторону, а сама она в черных легинсах и спортивном бюстгальтере.       Она не отвечает.       — Рози?       — По магазинам? — повторяет она, не глядя мне в глаза.       Я затягиваю хвост, оглядываясь по сторонам в поисках подслушивающих. — Платье на выпускной? — напоминаю я.       Она вообще меня услышала?       Она встречает мой взгляд, похожая на оленя, попавшего в свет фар. — О, эм…       Что, черт возьми, с ней не так? Вчера вечером я отправила ей секс фотографию, но она не ответила, и с тех пор, как мы пришли в школу на утреннюю тренировку, она практически не смотрит мне в глаза.       — Э-э… — она сглатывает, встает и избегает моего взгляда. — Вообще-то у меня уже есть платье.       У нее есть платье… Ладно, и что это значит? Я смотрю на нее, ее язык тела совершенно неправильный, отталкивающий. Что, черт возьми, произошло между вчера и сегодня? Она не может просто пойти со мной по магазинам?       Я пытаюсь подобрать слова, но она замечает, что я смотрю на нее, и коротко встречает мой взгляд.       — Мы же договорились, что будем вести себя обычно, верно? — говорит она, нервно смеясь. — Свидание в прошлые выходные было достаточным риском на некоторое время, я думаю.       Достаточным риском…       Почему она не смотрит на меня? Может быть, я смогу еще немного побыть ее секретом, но мне не нравится эта внезапно возникшая дистанция. Я не просто какая-то кукла для секса.       Я поворачиваюсь и достаю из шкафчика телефон, прихватив заодно и наушники. — Рози, мне нравится проводить с тобой время и вне постели.       Но она этого не хочет. Или она не готова признать, что хочет.       Она тянется ко мне. — Лис…       — Просто забудь об этом, — я отхожу в сторону и закрываю шкафчик. — Тэн был прав. Он всегда прав. Глупая я.       Она захлопывает шкафчик и проходит мимо меня, бормоча:       — Встретимся в душе.       — Нет. С меня хватит.       Я больше не буду этого делать. Все изменилось. Я хочу пойти на выпускной, и я хочу пойти туда со своей гребанной девушкой. Вот и все.       Я иду в другую сторону, но кто-то проскальзывает передо мной, подрезав меня.       — Привет, — щебечет Хлоя, неся сумку и улыбаясь, осматривая меня снизу вверх. — Ты права. Черный — твой цвет.       Я натянуто улыбаюсь, пока Рози пытается скрыть оскал. — Спасибо.       Она проходит мимо нас к следующему ряду, и Рози подходит ближе.       — Я не хочу тебя потерять, хорошо? — шепчет она. — Дай мне шанс. Я просто еще не готова. Я не уверена. Что, если это не по-настоящему? Что, если это…       Я хватаю ее за руки и подталкиваю к шкафчикам, металлический лязг эхом разносится по комнате, когда я прижимаю ее к ним. Она задыхается, я смотрю на нее, почти обнажив зубы.       Кто-то появляется из-за угла, и я смотрю на Руби. — Съебись отсюда.       Она быстро переводит взгляд между мной и Рози, в конце концов решая не вмешиваться, и снова скрывается из виду. Я прижимаю ладонь к груди Рози, чувствуя, как быстро бьется ее сердце.       — Когда сердце бьется слишком быстро, и оно не успевает перекачивать достаточное количество крови к остальным частям тела, это приводит к головокружению, неспособности дышать и думать…       Я прижимаюсь лбом к ее лбу, не теряя зрительного контакта. — Я делаю это с тобой. Не он. У нас все по-настоящему.       Я отпускаю ее, отступаю и жду. Жду чего угодно. Жду «да». Или «нет». Жду, когда она поймет, что любит жизнь со мной, и тот факт, что она готова пожертвовать тем, как хорошо это ощущается, разбивает мне сердце.       Она стоит на месте, ее подбородок дрожит, когда она смотрит в пустоту, агония написана на ее лице.       — Я не могу… — произносит она, прежде чем обретает голос. — Я не могу сказать родителям, что я лесбиянка. Я никогда не смогу сказать им об этом. Они больше не будут видеть меня прежней. Я разочарую их.       Боль пронзает мое тело, глаза слезятся.       — Тебе не нужно говорить им, что ты лесбиянка, — шепчу я. — Тебе просто нужно сказать, что ты влюблена в меня.       Пожалуйста. Я понимаю, как страшно что-то менять. Бояться показаться другим в глазах людей, которых ты любишь.       Но она пожалеет, что не воспользовалась этим шансом. Она может потерять меня, но она никогда не перестанет быть той, кем она является на самом деле, и однажды это будет слишком сложно скрывать.       — Просто возьми меня за руку. Пожалуйста, возьми меня за руку.       Но она медленно качает головой, слезы текут по ее лицу, когда она пятится назад.       Я делаю шаг. — Рози…       Она качает головой, отступая все дальше и дальше.       — Рози, не делай этого.       — Мне жаль, — говорит она, вытирая слезы.       И я теряю самообладание. Я от злости ударяю рукой по шкафчикам.       — Черт бы тебя побрал. Блять! Я же просила тебя держаться от меня подальше, разве нет? Я сказала тебе оставить меня в покое!       Я знала, что так будет. Я всегда знала, что она сука.       Она всхлипывает, и я заглядываю ей в лицо.       — Почему ты просто блять не оставила меня в покое, а?       Но я не даю ей шанса ответить. Я обхожу ее, выхожу из раздевалки и бегу по все еще пустой школе, пока не выхожу из здания и не оказываюсь в миле от нее за считанные минуты. Мои легкие сдают, я задыхаюсь и останавливаюсь, сгорбившись, пытаясь отдышаться и остановить слезы.

***

      Спустя несколько часов мои глаза все еще горят.       Но я перестала плакать. Не могу поверить, что я вообще это сделала.       Играет «Heart Heart Head», пока я макаю одну жемчужину за другой в клей и приклеиваю каждую к лифу. Лавиния сегодня в Майами, так что ателье закрыто, в рабочей комнате играет негромкая музыка, и я одна. Я благодарна за это. Мне не хотелось идти домой сразу после школы, и я не в том настроении, чтобы общаться с клиентами. Я не включила свет, когда пришла после школы. Я все еще ношу солнцезащитные очки. Я не хочу видеть слишком много.       Я вдыхаю и выдыхаю, приклеивая жемчужину за жемчужиной, и все равно чувствую ее запах с каждым вдохом. Почему я все еще чувствую ее запах?       Почему я до сих пор чувствую ее вес на себе, как тогда, когда мы проснулись от ссоры ее родителей? Она так идеально помещалась в мои руки, и мне не захотелось бы менять это положение, даже если бы дюжина торнадо направилась в нашу сторону или падала бомба. Я бы умерла там.       Тэн был прав. Я бы никогда не смогла остановить это.       Ненавижу это чувство. Ненавижу то, что, возможно, я наконец-то понимаю хоть немного то, что чувствовала моя мать. Я не хочу понимать. Такое отчаяние жалко.       Я закрываю глаза, снова смахивая слезы, но тут слышу, как захлопывается задняя дверь, и моргаю.       Я поднимаю голову от стола и вижу, как в комнату входит Чонгук. Мои мышцы напрягаются: Тэхён и еще двое из нашего класса — Бейли и Киган — следуют за Чонгуком.              Все внутри меня напрягается, настораживаясь. — Что вы здесь делаете? Убирайтесь.       Чонгук подходит, и я кручусь на табурете, собираясь спрыгнуть, но он наклоняется, пока остальные занимают позицию вокруг стола.       Я бросаю на него взгляд. — Не трогай меня.       — Я никогда не прикоснусь к тебе, если ты сама этого не захочешь. А ты определенно захочешь.       Я оглядываю ребят, солнце за окнами опускается на небо, и я достаю телефон из кармана джинсов, набирая номер. — Я звоню братьям.       — Звони. Тебе ничего не угрожает.       Я встречаюсь с ним взглядом.       — Я никогда не понимал насильников, — он смеется, обращаясь к своим друзьям. — Что за удовольствие выиграть что-то краденное? — он понижает голос, становится хриплым. — Я хочу то, о чем ты даже не догадываешься.       Да ладно, еб твою мать.       — Поцелуй меня. Поцелуй меня, и я уйду.       Он под кайфом?       Он стягивает с меня солнцезащитные очки, и я отшатываюсь.       — Ты когда-нибудь целовалась с парнем?       — А ты когда-нибудь целовал корову?       Он смеется под нос, как будто я такая наивная. Сколько раз люди задавали мне один и тот же глупый вопрос? Как будто мне нужно все попробовать, чтобы точно знать, что я этого не хочу.       Он придвигается ближе, и я вжимаюсь спиной в стол, все еще держа в руках телефон.       — Ты знаешь, что мой отец сегодня оценивает вашу землю?       Я пристально смотрю на него.       — И ты знаешь, что в его планы входит снос старого маяка? Они построят на этом месте коттеджи.       Его друзья медленно приближаются, и он поднимает глаза, чтобы встретиться с моими.       — Ты знаешь, что они начнут работы к концу года? — Чонгук насмехается.       Комок в моем горле растет, но я не колеблюсь.       Он лжет. Это слишком рано.       — Знаешь ли ты, что здание может быть признано исторической достопримечательностью и не подлежать разрушению после того, как ему исполнится сто лет? И если ебля для меня принесет тебе Меркуцио, то ебля со мной принесет тебе встречу с Рэймондом Фицхью, чтобы протолкнуть твою петицию о защите маяка? И, по сути, твоей земли? — уголки его глаз морщатся, когда он буравит меня взглядом. — На самом деле, переспать со мной — хорошая гарантия этого.       Я сжимаю телефон в кулаке.       — И знаешь–       — Заткнись, — я сжимаю зубы, напрягая позвоночник.       Он наклоняет голову.       — Просто заткнись.       Знаешь…? Знаешь…? Мне следует держать рот на замке, но гнев выплескивается через край. С меня хватит.       — Все в твоем поведении говорит о том, что я должна бояться. Появляешься здесь со своими парнями. Без приглашения. Когда я одна. — Я обвожу взглядом всех присутствующих в комнате. — Что произойдет, когда ты узнаешь, что единственное, чего ты хочешь — это то, чего ты никогда не получишь? Ты никогда не почувствуешь себя мужчиной, Чонгук.       Вот почему он так поступает. Потому что обиженные люди обижают людей. Я ему не нужна. Ему не нужна Рози.       Я знаю, чего он хочет на самом деле.       — Ты никогда не отнимешь у людей столько, чтобы стереть из памяти его и то, как он трахает твою мачеху, трахает твою сводную сестру и ненавидит тебя.       Его челюсть сжимается. — Ты думаешь, что знаешь…       — О тебе больше нечего знать. Ты не контролируешь ситуацию. Ты на расстоянии бутылки виски от того, чтобы перерезать себе вены.       Угроза от четырех тел, окружающих меня, вибрирует на коже, и я не хочу злить его, но я устала от того, что они заставляют меня трусить.       И плакать. Сделай все, что в твоих силах, чертов мудак. Не думаю, что смогу почувствовать еще больше боли, чем уже чувствовала сегодня.       Я поворачиваюсь, убираю телефон в карман и снова принимаюсь за работу, чувствуя их всех за спиной.       Я жду отпора. Споров. Дерганий за волосы.       Но этого не происходит. Тела в комнате начинают рассасываться, задняя дверь открывается и закрывается, а я приклеиваю еще жемчужины, все еще чувствуя его позади себя.       — У нас все еще есть соглашение. И если ты сыграешь в этой пьесе, я ожидаю, что ты выполнишь свою часть договора. Фокс Хилл. Будь готова, когда я позвоню. Я умираю от желания увидеть, как ты трахаешься.       Я продолжаю работать, от его слов сводит желудок.       — Кстати, как она?       Я приостанавливаюсь на мгновение.       — Она хороша, не так ли? — почти шепчет он.       Я сглатываю.       — Женское тело создано для мужчин.       Мое сердце колотится, непрошенные образы Рози с ним всплывают в голове…       — Она трахнет меня. Ты знаешь, что она это сделает.       Я закрываю глаза, не сомневаясь, что он прав. Она сделает это не потому, что хочет. Она сделает это, потому что устанет бороться с собой и сдастся. Она просто позволит этому случиться, потому что сдаться легче.       Я прикусываю уголок рта, чтобы сдержать слезы, и слышу, как он уходит, ощущение ее прикосновений наполняет меня. Я обнимаю ее, уткнувшись носом в шею.       Его губы на ее теле, его пальцы внутри нее.       Я роняю инструменты, рыдания застревают в горле. Блять. Как я позволила ей сделать это со мной?       Словно на автопилоте, я беру сумку, выхожу из магазина и запираю двери.       Она не звонила. Она не подходила ко мне до конца дня.       Она собирается трахнуть его в эти выходные, и я ничего не могу с этим сделать.       Я не знаю, когда начинается дождь, но за полчаса, которые мне потребовались, чтобы покинуть Сент-Кармен, пересечь железнодорожные пути и дойти до дома, я вымокла. Волосы прилипли к лицу, я иду по лужам, не имея сил их обойти. Я вхожу в свой дом и слышу, как работает телевизор и радио наверху.       — Лиса? — Бэмбэм спрыгивает с барной стойки. — Господи, почему ты не позвонила, чтобы я приехал за тобой?       Вода стекает по ногам и капает с одежды. Я иду к лестнице.       — Эй, — он хватает меня за руку. — Что случилось?       Он смотрит на меня сверху вниз, но я не могу поднять глаза. — Я в порядке.       Я не могу остановить набежавшие слезы, надеюсь, он не заметит разницы из-за дождя на моем лице.       — Эта чертова сука, — говорит Даллас, проходя мимо. — Она порвала с тобой или ты с ней?       Я качаю головой и поднимаюсь по лестнице.       — Лиса? — окликает Бэм.       Но я продолжаю идти.       — Пора ужинать. Приходи. Пожалуйста.       Я слышу беспокойство в его голосе, и это напоминает мне о маме. Как мы наблюдали, как она избегала нас и исчезала в своей комнате.       Но я просто хочу побыть одна.       — Лиса! — кричит Бэм, когда я поднимаюсь по лестнице.       — Вот что они делают, — процедил Даллас. — Используют и издеваются, пока не насытятся. Я же говорил тебе! Мы все тебе говорили!       Я толкаю дверь и захлопываю ее, роняя сумку на пол.       — Тэн! — слышу я внизу крик Бэма.       Я сползаю по стене, сажусь на пол в своей темной комнате и откидываюсь назад, положив руку на согнутое колено.       Я здесь. Она где-то на другой стороне путей — ходит по магазинам, или делает уроки с подругами, или встречается с ним, или…       Если бы она хотела быть со мной, она была бы здесь. Она не хочет.       Она не хочет меня. Я ей не нужна. Она не думает обо мне сейчас. Она хочет быть свободной от меня.       Тихие слезы текут по лицу, и я откидываю голову назад, сжимая кулак, когда слышу шуршание бумаги.       Я смотрю на руку и вижу в ней комок бумаги, который, как я даже не заметила, вытащила из школьной сумки.       Я разжимаю кулак, узнавая линованную бумагу и черный почерк. Это ее записка. Я не помню, чтобы по дороге домой я доставала ее из сумки.       Она хочет быть свободной от меня. Еще вчера она была моей.       Я сгибаю второе колено и упираюсь в него локтями, зарывая голову в руки.       Да пошла она.       К черту Розэ Пак, кусок дерьма из Сент-Кармен с ее деньгами, волосами и…       Но я не могу перестать плакать, почти задыхаясь.       Дверь распахивается, и я чувствую запах жира на руках Тэна, когда он приседает рядом со мной.       — Пожалуйста, не кричи на меня, — умоляю я, не глядя на него. — Просто дай мне пережить это, хорошо? Я справлюсь. Я преодолею это. Мне просто нужен один вечер.       Моя семья хорошо относится к тому, чтобы не лезть в дела друг друга, но, когда кто-то из нас расстроен, все приходят в боевую готовность. Поскольку наша мать страдала клинической депрессией, вполне логично, что один или несколько из нас унаследовали ее проблемы.       У меня нет депрессии. Я просто… чувствую себя расщепленной.       — Посмотри на меня.       Он кладет свои руки на мои. — Лиса…       Я качаю головой. Пожалуйста, уйди. В горле встает комок, такой большой, что становится больно. Просто позволь мне пройти через это.       — Ты должна встать.       Меня трясет, в горле стоит крик.       — Я не могу…       Я задыхаюсь, борясь за воздух. — Я не могу дышать.       Он убирает мои руки от головы, и я вижу, как он нависает надо мной и берет мое лицо в свои руки. — Ты встанешь, сделаешь домашнее задание и пойдешь на выпускной.       Желудок скручивается в узел, и я качаю головой. Я не могу.       — Ты будешь находиться с ней в одной комнате с понедельника по пятницу до конца учебного года, и ты не будешь жертвовать собой из-за страха. Ты сделаешь все это, Лиса.       Я плачу еще сильнее, зажмуривая глаза. Я не люблю ее. Я не могу любить ее. Этого не должно было случиться.       — Ты уедешь Дартмут.       Он опускает свою голову рядом с моей, удерживая мой взгляд.       — Ты вступишь в клуб, заведешь друзей, и через пару месяцев у тебя будет своя жизнь.       Как? Как я блять смогу это сделать?       — Ты уедешь. Ты уедешь отсюда и забудешь о ней. Ты сделаешь самое трудное, что тебе когда-либо приходилось делать, потому что это спасет тебя, Лиса. Потому что ты — дочь Читтип Манобан, и мы делаем то, что она хотела бы, чтобы мы делали, но у нее самой не хватило смелости. Мы продолжаем давать сдачи. Мы продолжаем кусаться. Мы выживаем, потому что иногда это самое жестокое, что мы можем сделать по отношению к другим людям. Мы просто остаемся в живых.       Мое тело дрожит от льющихся слез.       — А через год ты даже не будешь понимать, как ты могла так сильно любить ее. Я обещаю тебе.       Как он может это обещать? Он не знает. Никто не знает. Я не думаю, что смогу увидеть завтрашний день, а тем более месяцы спустя. Боже, как мне уйти?       — Я обещаю, — снова говорит он, его глаза тверды. — Я обещаю.       Но я не могу представить, что не хочу ее. Я не могу представить, что не буду ненавидеть ее с кем-то другим и хотеть кого-то еще так же сильно, как хочу ее. Я плачу, снова закрывая лицо руками, чтобы он не видел, какой чертовски жалкой я стала из-за нее.       Как я позволила этому случиться?       Но на мгновение, возможно, я понимаю хотя бы часть того, что чувствовала моя мать всю свою жизнь. Отчаяние. Боже, как же я это ненавижу. Я ненавижу это так сильно.       Тэн больше ничего не говорит. Он подхватывает меня на руки и выносит из комнаты. Крепко держа, он несет меня в свою, где до сих пор стоит старое отцовское кресло, и садится, крепко обнимая.       — Пепперони, — приказывает он, укладывая мою голову себе на шею.       И я слышу ворчание Лукаса:       — Ненавижу пепперони. Она царапает нёбо.       Но он уходит, следуя инструкциям, и через мгновение я позволяю своей руке обвить шею брата, пока он обнимает меня.