пока я выгляжу как твоя

      — Ты в порядке? — спрашивает Дженни.       Я убираю книги в шкафчик, достаю учебник испанского языка и экземпляр «Отелло» для домашнего задания на сегодня. — Я в порядке.       Лиса стоит в другом конце коридора, болтая с Хлоей, и я слышу смех. Я оглядываюсь через плечо, стараясь не выглядеть так, будто точно знаю, где она находится каждый момент. Хлоя наклоняется и приветствует подошедших Джессу Вашингтон и Эрин Мерлуцци. Девушка определенно быстро заводит друзей. Они завязывают разговор в своей маленькой группе, Лиса улыбается и чертовски активно участвует.       — Ты уверена? Ты выглядишь голодной, как будто не ела несколько дней и собираешься превратиться в нечто возмутительное, если в ближайшее время не пообедаешь некрещеным младенцем.       Я закрываю шкафчик и закрываю сумку, отводя глаза прежде, чем Лиса заметит, что я смотрю.       — Розэ…       Она прикасается к моей руке. Но я отстраняюсь.       — Я сказала, я в порядке.       — Ты сказала ей, что любишь ее?       Я перевожу глаза на Дженни и ловлю ее пристальный взгляд.       — Я не люблю ее.       Я опускаю глаза и начинаю возиться с сумкой.       — Просто мне было очень хорошо с ней. Я не знаю, я…       Раздается смех, и я оглядываюсь через плечо, наблюдая, как все четыре девушки направляются по коридору мимо меня. Лиса не бросает на меня ни единого взгляда, словно не замечает, что я нахожусь прямо здесь. Я сглатываю.       — Я просто запуталась.       — Ты уверена?       О, заткнись.       Я ухожу, не попрощавшись, и покидаю школу вместе с большинством других учеников, Лиса, вероятно, снова задержалась на репетиции.       Она даже не посмотрела на меня. Она не смотрела на меня уже несколько дней, как будто не умоляла меня не покидать ее постель в прошлые выходные. Ушла. Освободилась. С нами покончено. Она просто живет дальше.       И, судя по всему, живет хорошо. Для той, кто с тревогой относился к новенькой, она очень быстро превратила ее в подружку. Теперь у нее есть люди.       И все, что мне нужно, это она. Что, черт возьми, произошло?       Я добегаю до машины и еду домой, голова раскалывается от боли, вызванной тем, что я весь день сдерживала слезы. Но в конце концов я даю им волю.       Я не ела уже два дня. Я не могу перестать думать о ней. Если бы она позвонила прямо сейчас, я бы бросилась к ней, где бы она ни была, чтобы получить шанс на еще одну ночь.       Боже, я так сильно скучаю. Почему она не может быть более терпеливой? Почему она не может дать мне это время? Почему кто-то должен знать о нас? Почему она была готова отказаться от меня из-за того, что я просто хотела, чтобы она была только моей еще немного? Если я прошу, чтобы меня не торопили, это слишком много?       Просто проявить понимание. Просто любить меня. Я любила ее так хорошо. Этого должно было быть достаточно.       Забыв сумку в машине, я пробираюсь к входной двери, не замечая никого и ничего. Я вхожу в свою комнату, закрываю дверь и направляюсь к кровати. Я падаю на нее и сворачиваюсь калачиком, натягивая на себя плед, пряча голову внутрь.       Я переживу это. Первая любовь никогда не длится долго. Я знала, что будет больно, когда мы в конце концов разойдемся.       Но рано или поздно, это пройдет.       Но мысль о том, что Лиса может забыть меня, заставляет слезы течь все быстрее и быстрее. Ненавижу это чувство в животе. Ненавижу мысли, кружащиеся в моей голове, как торнадо, о том, что кто-то другой занимается с ней любовью, танцует для нее и просыпается с ней.       Я ненавижу это так сильно, что кажется, будто я схожу с ума. Я злюсь. Даже несмотря на то, что я порвала с ней, и это все моя вина, я зла на нее настолько, что хочу сделать все, чтобы никто не смог сравниться со мной. Чтобы она навсегда осталась несчастной, не в силах забыть меня. Никто больше не сможет сделать ее счастливой. Никто не будет чувствоваться так же, как я. Она должна была дождаться меня.

***

      Я не знаю, когда я заснула, но, когда я просыпаюсь, солнечный свет, проникающий в окна, исчез, в комнате темно. Я моргаю, голова все еще болит, но я различаю голоса. Те самые, что разбудили меня.       — Убирайся! — кричит мама. — Уходи! Беги к ней.       — Дело не в ней!       Я сижу со слезами и отяжелявшими веками, слушая из своей комнаты.       — Я даже не влюблен в нее! Черт возьми, Клэр!       — Просто уходи!       Шаги раздаются по лестнице.       — Все, что тебя волнует — это ты сам. Тебя все равно никогда здесь не бывает.       — А ты бываешь здесь? — возражает он. — Это то, о чем ты думаешь? Я больше так не могу! Я вернусь за остальными вещами позже.       Что-то ломается, хлопает дверь, и я слышу, как заводится машина.       Я сбрасываю с себя одеяло и выбегаю из комнаты.       — Папа…       Я распахиваю дверь своей комнаты и мчусь вниз по лестнице, видя, как мама стоит в коридоре, а свет фар с улицы перебегает от одного окна к другому.       Я бегу к входной двери, открываю ее и выпрыгиваю на подъездную дорожку, пока его задние фары уносятся все дальше и дальше.       — Пап!       Нет! Я спешу к своей машине, залезаю внутрь, достаю из школьной сумки телефон и набираю его номер.       — Детка, нет! — зовет мама.       Но я качаю головой, вся ярость, отчаяние и душевная боль скапливаются в чертовом котле внутри меня, и я не могу остановиться.       Он бросил меня. Он не поговорил со мной, не попрощался, не…       Я возвращаюсь в дом, иду и даже не обращаю внимания на то, куда иду, мама в слезах шагает за мной.       Я слышу, как поднимается трубка, и говорю, прежде чем он произносит хоть слово. — Никогда не возвращайся.       — Рози… — шепчет он, и я слышу слезы в его горле. — Детка, я.… я…       — Рози, детка, — передразниваю я. — Я.… я.… я… Боже, хватит!       — Просто скажи, что ты нашел новую жизнь и мы тебе больше не нужны! Просто имей, блять, хребет! Я ненавижу тебя! Скажи это, и мы наконец-то сможем освободиться от тебя! Скажи, что мы тебе больше не нужны!       Глаза горят так сильно, что я едва могу держать их открытыми, но мне приятно, что есть на ком это выместить.       — Послушай меня, — говорит он.       Но я не хочу. — Не возвращайся. Мы всегда были слабыми, не так ли?       Я поднимаюсь по лестнице. — И не смей называть меня Рози!       Это только для Феликса.       И Лисы.       — Без него мы ничто, и очень скоро будет так, как будто его никогда не существовало!       Я срываю портрет Феликса со стены в коридоре, мама всхлипывает позади меня. — Как будто мы никогда не были семьей!       Я плачу так сильно, но не могу остановиться. Я бросаю телефон, несусь по коридору и срываю со стены все наши фотографии, стекла в рамах бьются об пол.       — Розанна, остановись! — умоляет мама.       — Это всегда был карточный домик! Потому что мы слабые! Мы всегда были слабыми!       Я всегда была слабой, а теперь потеряла все. Я отказалась о Лисы. Я хотела быть идеальной, и ради чего? Ради этого?       Я рычу, беру наш семейный портрет — последний, на котором был изображен Феликс и швыряю его на пол, стекло разбивается вдребезги.       Мама хватает меня, но я бьюсь, убегая.       — Оставьте меня в покое!       Я сбегаю вниз по лестнице, выбегаю за дверь и мчусь в ночь мимо своей машины. Я не знаю, куда иду. У меня нет ни денег, ни телефона, но мне уже на все наплевать. Мне все равно, если я никогда не вернусь. Я отказалась от единственного, что заставляло меня чувствовать себя живой и радоваться завтрашнему дню, с ней я могла выдержать все.       Но теперь все чужое. Школа, дом, даже моя кожа.       Я бегу, пока воздух в легких не начинает болеть, и не могу понять, пот или слезы на лице, но когда я останавливаюсь, то понимаю, что нахожусь перед Домом Ветров.       Я обхожу здание сзади, спускаюсь по небольшому склону и подхожу к задней двери. Внутри горит свет, и я не знаю, который сейчас час, но, возможно, она там. Я забыла ключи.       Я сильно стучу, надеясь, что сегодня вечером есть работа несмотря на то, что на самом деле мне хочется, чтобы кто-то умер, чтобы мне было чем заняться.       Я стучу снова и снова, готовая рухнуть на пол, потому что не могу удержаться на ногах.       Дверь открывается, и на пороге стоит миссис Гейтс в халате. Я задыхаюсь от облегчения и пытаюсь протиснуться мимо нее.       Но она останавливает меня. — Розэ, нет.       Я вытираю слезы. — Я справлюсь с этим. Я в порядке.       Она не знает, в чем дело, но видит, что я расстроена.       Я пытаюсь обойти ее, но она заслоняет собой дверной проем. — Розанна…       — Пожалуйста! — умоляю я, проталкиваясь мимо нее. — Мне нужно быть здесь.       — Розанна, это ребенок.       Я останавливаюсь, и смотрю на пол.       Дети появляются нечасто, но, когда они появляются, она старается, чтобы меня не было рядом. Может, это из-за Феликса. Может, потому что она знала, что мои родители не в курсе, что я приезжаю сюда, а смерть ребенка, даже незнакомого, будет тяжелой.       Я не оборачиваюсь, чтобы посмотреть на нее, а просто перевожу взгляд на стальные двойные двери впереди. Ощущение, будто мое сердце разрывается.       Я продолжаю идти, слыша, как она спешит за мной. — Розэ, пожалуйста.       Но я игнорирую ее. Протиснувшись в двери, я вхожу в комнату и вижу мальчика — маленькое тело, обтянутое простыней.       Он накрыт простынею до груди, какая-то жидкость выливается в канализацию, но я не смотрю, что именно.       Я подхожу к нему.       — Розэ…       Я знаю, что она волнуется, но я не знаю… Может, я просто слишком оцепенела сегодня, чтобы бояться дальше. Мне нужно это сделать.       Подойдя к мальчику, я вижу, что его мокрые каштановые волосы зачесаны назад, челюсть отвисла, а глаза частично открыты, коричневые зрачки затуманены.       Она только что вымыла его. Вода все еще стекает в сток под столом, а его ладони лежат по бокам. Под ногтями грязь, на предплечье царапины, вероятно, от игры с кошкой или собакой.       У меня в горле встает ком, я всегда находила эту часть самой тяжелой. Свидетельства их жизни. Синяки, ободранные колени, старые шрамы, сколы лака на ногтях…       У меня наворачивается слеза, когда я смотрю на его худые руки. — Он…       — Как Феликс, — говорит она, видя то же, что и я. Цвет волос разный, но они примерно одного возраста. Десять или одиннадцать.       — Что с ним случилось? — спрашиваю я, все еще блуждая глазами в поисках следов насилия.       — Он утонул. Он плавал в заливе Мертау. Унесло течением.       Это не редкость. Во Флориде мы много плаваем. Утопления случаются.       Самое тяжелое, что это не быстрая смерть. С каждой секундой он понимал, что помощь не придет.       Прямо как Феликс.       — Его брат целовался со своей девушкой в машине и не заметил его пропажи в течение десяти минут, — шепчет она, ее горло сжалось.       Мне почти жаль его. Ошибка, которая будет преследовать его вечно.       И я здесь. Живая. Здоровая. Постоянно усугубляю проблемы, потому что делаю вид, будто ничего не понимаю.       Я приглаживаю его волосы, забыв на время обо всем, что происходит дома, потому что где-то там, в городе, живет опустошенная семья, которая никогда больше не увидит улыбку своего сына.       Я делаю глубокий вдох и сглатываю слезы, которые хотят вырваться наружу, когда поднимаю глаза на миссис Гейтс. — Бальзамирование?       — Да. В четверг будет просмотр, а затем кремация.       Я киваю и снимаю резинку с запястья, собирая волосы в хвост. — Я сделаю всю работу.       Мы работаем следующие два часа, не разговаривая, кроме ее указаний то тут, то там. Я не могу смотреть ему в лицо, когда вводятся иглы, чувствую, как поднимается желчь, потому что трудно не видеть Феликса на столе. Мы готовим его к тому, чтобы он сохранился до похорон, и я вернусь через пару дней, чтобы позаботиться о макияже и одеть его, но процесс бальзамирования занимает больше времени, когда я здесь, потому что я делаю все заново, как будто в первый раз. В случае с Феликсом для меня важнее всего было то, что миссис Гейтс была нежна с моим братом. Поэтому с этим мальчиком я обращаюсь особенно осторожно.       — Я когда-нибудь рассказывала, что какое-то время жила в Нью-Йорке?       Я встречаю ее взгляд, пока мы работаем.       — Я любила это время, — она слегка улыбается. — Слишком холодно, но было очень весело. Там я училась, чтобы стать директором похоронного бюро.       Кажется, я знала это, но не могла быть уверена.       Она выключает машину. — Это один из лучших колледжей в стране, где преподают мортологию.       Мортология?       — Я могу помочь поступить тебе туда, если ты захочешь.       Я останавливаюсь, встретившись с ней взглядом. Мой первый инстинкт — рассмеяться или насмехаться. Я не могу сказать людям, что я гробовщик. Это не романтично, как актер или художник, и не героично, как адвокат или врач.       Но ведь и большинство людей не видели того, что видела я. Миссис Гейтс находится рядом в один из самых важных периодов в жизни человека.       — У тебя крепкий желудок. Ты сопереживаешь. Тебе не все равно. Я думаю, что лучше всего помогают попрощаться те, кому пришлось сделать это самим.       Я продолжаю работать и слушать.       — Ты знаешь, что нужно этим семьям.       Она бросает инструменты на поднос и берет другой. — Похороны — это не для мертвых, в конце концов.       Они для живых.       Идея нелепая. Все будут смеяться.       У моей бабушки случился бы сердечный приступ.       Но потом я смотрю на ребенка, Митчелла Хиггинса, судя по имени в его личном деле, и понимаю, что завтра я могу оказаться на его месте.       Если не завтра, то на следующей неделе. В следующем году. Через пять лет, потому что неважно, когда это произойдет.       — Я знаю, что твои родители хотят, чтобы ты поступила в Уэйк Форест, но, если ты решишь, что твоя жизнь должна пойти по другому пути, я стану твоим спонсором.       Что?       — Ты будешь работать здесь во время каникул и отработаешь два года после получения степени, и я оплачу твое обучение.