пока я выгляжу как твоя

      Нью-Йорк. Почему мысль о том, что я могу быть так близко к Лисе, делает меня такой счастливой? Я не могу быть близко к ней. Я бросила ее, а такая близость сделает невозможным двигаться дальше.       И даже еще хуже: быть так близко и знать, что она живет как ни в чем не бывало, живет без меня, будет невыносимо.       Я не могу поехать в Нью-Йорк. Уэйк-Форест — идеальный вариант. Он находится на полпути между домом и ней, и до нее будет не так-то просто добраться. Я должна оставить ее в покое. Как она и просила меня несколько недель назад.       Я поднимаюсь по подъездной дорожке, вижу светящиеся огни внутри дома и понимаю, что увижу маму, которая сидит за столом и ждет меня.       Не столько потому, что она волнуется, как это мог бы сделать любой другой родитель, ведь я оставила телефон в своей комнате несколько часов назад и она не смогла дозвониться, сколько потому, что будет плохо выглядеть, если она ляжет спать с расстроенной дочерью-подростком, гуляющей так поздно.       Я вхожу в дом, часы отбивают час ночи, и я закрываю за собой дверь.       Но когда я иду вверх по лестнице и пытаюсь спрятаться в своей комнате, чтобы избежать ее, я обнаруживаю, что прислушиваюсь.       Но ничего не слышу.       Я перехожу из комнаты в комнату, ища ее, гораздо спокойнее, чем несколько часов назад.       Они не всегда были такими. Я постоянно забываю об этом. Когда брат был жив, мы были вполне счастливы. Мои родители разочаровывают, но, когда я вспоминаю родителей, которых знал Феликс, понимаю, что мне их не хватает. Я скучаю по ним.       Картина сорвана со стены и лежит на мраморном полу лицом вниз, ваза с розами разбита, рядом с ней лужица воды, которая была внутри.       Я поднимаюсь по лестнице и вижу их свадебные фотографии, разбитые на полу в прихожей, а также разрушения, которые я устроила, прежде чем выбежать. Я нахожу маму в ее гардеробной: платья, туфли и блузки разбросаны повсюду, она прислонилась спиной к комоду в центре комнаты, держа между согнутых ног большую бутылку Evian.       Она встречает мой взгляд, и я на мгновение поражаюсь.       Она выглядит как я.       Неуверенная. Подавленная. Слишком много чувств и нет возможности выразить их словами.       Молодая.       На ней пара шелковых боксеров кремового цвета с белым кашемировым свитером, волосы в беспорядке, а вокруг глаз чернота от слез.       Не тот обычный шедевр, каким она была последние несколько лет.       Она поднимает почти пустую бутылку Evian, и я замечаю еще одну, осушенную и лежащую среди одежды.       — Я думала, что шампанское будет выходом, но…       — Углеводы — никогда не выход, — повторяю я наш девиз.       Я подхожу и сажусь рядом с ней, прислонившись спиной к комоду.       — Я все еще не решила, так это или нет. Так что будь готова к изменениям.       И тут она допивает остатки из бутылки.       Я смотрю на нее, гадая, могла ли она вообще представить, что этот день возможен. Когда она покупала свадебное платье или когда они покупали этот дом, знала ли она, что нет никаких гарантий? Что однажды она прервет беременность, потому что не сможет вырастить еще одного ребенка, полюбить кого-то так сильно и, возможно, снова потерять его? Что ее муж сдастся, и его боль в сердце заставит его причинять нам боль, в то время как ее сердце будет причинять боль только ей самой?       Она смотрит в сторону. — Я не знаю, как она это сделала, Розэ. Годами я пыталась разгадать секрет твоей бабушки.       Я слушаю.       — Когда я была маленькой, я просыпалась на следующий день после Дня благодарения, а дом уже был полностью украшен к Рождеству. Я ложилась спать на Новый год, а просыпалась, и всего этого уже не было. Это было похоже на волшебство, как она все успевала, как будто у нее была волшебная палочка, и ей никогда не нужно было спать.       Знает ли мама, что я ее воспринимаю так же? Каким-то образом она справляется со всем.       — Идеальная жена, идеальная мать. Идеальный дом, вовремя подготовленный на каждое мероприятие, всегда безупречно выглядящий, и эта женщина может поддержать диалог в комнате, полную норвежских инвесторов, не говоря ни слова по-норвежски, или комнату, полную старых добрых парней, которые считают, что упадок Америки начался с права женщины голосовать. Она могла все это сделать, Розэ. А я ничего не могу, — она поворачивает голову ко мне. — Я имею в виду, как она могла? Она бы никогда не позволила мне видеть ее такой. Как ты видишь меня сейчас. В чем был ее секрет?       Я чувствую, как мои губы сжимаются на долю секунды, прежде чем разомкнуться. — У Мими был роман со старым шерифом.       Ее глаза сужаются, и она слегка качает головой, ее грудь сжимается.       — Что?       Я киваю. — В течение тридцати четырех лет. Они встречались в Двух Замках.       Ее рот слегка приоткрывается, и я вижу ее задумчивое выражение лица, когда ее взгляд переходит от растерянности и неверия к осознанию.       — Вот как она это делала, мама, — я сохраняю мягкий тон. — Вот как она мирилась с дедушкой и жизнью, которую не любила.       Она сидит, а я наблюдаю за тем, как новости проносятся перед ее глазами, как соединяются точки. — Откуда ты это знаешь?       — У нее спрятаны его письма в камине.       Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что именно об этом говорила Мими за фондю с отцом. О том, что такие люди, как мы, рожденные с обязанностью увековечивать эту «империю», обязаны не следовать своим сердцам. Но это не значит, что мы не можем иметь то, что хотим. Просто нужно держать это в секрете.       Она знала это, потому что такова была ее жизнь. Она считает себя благородной за то, что отказала себе в мужчине, которого действительно любила, потому что, будем честны: роман длиной в тридцать четыре года определенно был любовью.       Она воспитала свою дочь в духе приверженности несчастью, и меня тоже воспитали так, чтобы я держала подбородок поднятым, а рот закрытым.       — Идеала не существует, — только и могу прошептать я. — И никогда не существовало.       У моей бабушки был выбор, хотя может, его и не было, но у моей мамы он есть.       И у меня тоже.       Через двадцать лет я могу сидеть здесь со своей дочерью и осознавать, что прожила жизнь во лжи, которая сделала меня несчастной, и отказалась от единственного человека, который питал каждый мой вздох. Я пойму, как разрушила свою жизнь такой огромной ошибкой.       Я смотрю на маму, слезы наполняют мои глаза. — Мама?       Проходит мгновение, и она, все еще погруженная в свои мысли, смотрит на меня.       — Мне нужно с тобой поговорить. Я не хочу беспокоить тебя сейчас, но мне нужно кое-что сказать. Мне нужно сказать это прямо сейчас.       Сейчас неподходящее время, но его никогда и не будет. Я сжимаю руки в кулаки и опускаю взгляд, пытаясь найти слова.       — В чем дело? — спрашивает она, когда я ничего не говорю.       Я открываю рот, но снова закрываю его, не зная, как сказать. Я ищу в своем мозгу самые мягкие слова — самый простой способ объяснить это, но все, что я вижу, — это то, что она снова сходит с ума и готова прятаться в этой комнате до конца недели, потому что она будет чувствовать, что потерпела неудачу. Но мне нужно с кем-то поговорить. Мне нужно сказать об этом вслух, и это так трудно, потому что мне нужна мама, даже если я просто увижу разочарование на ее лице.       Слезы текут по моему лицу.       — Розанна, боже мой, — выдыхает она, ее тон насторожен. — Что такое?       Я открываю рот. Просто скажи это. Просто скажи это, и тогда все закончится.       Я облизываю губы, уставившись на свои ноги.       — Я влюблена в Лалису Манобан, — говорю я чуть ли не шепотом.       Я чувствую, как рушатся стены, и закрываю глаза, ожидая этого. Жду срыва.       Она ничего не говорит, и я не поднимаю глаз. Я знаю, что она меня услышала.       — Я очень сильно ее люблю, — заканчиваю я.       Опять тишина.       Я жду.       А потом она снова приваливается к комоду, тяжело вздыхая.       — О, слава Богу, — задыхается она, тяжело дыша. — Боже мой, я думала, ты беременна. Господи, Розэ. Ты напугала меня.       Я перевожу взгляд на нее и вижу, что она прижимает руку к груди, пытаясь отдышаться. Что?       Она ведь слышала меня, верно? Это не шутка.       Она снова смотрит на меня, в ее глазах все еще читается беспокойство.       — Это все, что ты собиралась сказать? Это все? Больше ничего?       Что?       — Ты серьезно? — бурчу я, садясь прямо. — Ты даже не удивлена, что я…       — Ну, милая, мы вроде как знали.       Мои глаза расширяются, и теперь, когда страх ушел, я смотрю на нее.       — Что? — кричу я. — Как вы могли знать?       Я не знала! Откуда они..?       — И что значит «мы»?! Ты имеешь в виду, папа тоже знает?       Они серьезно?       Она мягко улыбается.       — Детка, когда тебе было тринадцать, у тебя на стене висели фотографии Тейлор Свифт и Пейтон Лист. А у Дженни были Бубу Стюарт и Гарри Стайлз. Да, у нас… вроде как возникла мысль.       — Почему вы ничего не сказали?       — Потому что тебе было тринадцать. Ты единственная, кто знает, кто ты есть. Мы не хотели делать предположений. Мы просто хотели, чтобы ты пришла к нам, когда будешь готова.       — Но душ в школе. Вы изменили душевые в школе из-за Лисы.       — Я проголосовала за то, чтобы изменить их, потому что ты попросила меня об этом.       — Я не просила.       — Да, в конце первого курса. Ты жаловалась на то, что Лалиса постоянно опаздывает на занятия, потому что ждет, пока все остальные закончат мыться до нее, а иногда она вообще не принимает душ и просто мажется духами и дезодорантом. Люди были грубы с ней, смеялись над ней… Я поняла это как то, что тебе жаль ее. Ты как бы намекнула, что отдельные кабинки сделали бы вашу жизнь намного проще.       Я делаю паузу, в голове всплывают смутные воспоминания. Точно. Я это помню. Мне было неприятно видеть, как она ждет в полотенце в одиночестве.       — Значит, тебя это просто устраивает? Серьезно?       — Сейчас да.       Я вскидываю бровь. Сейчас?       — Ну, поначалу, часть меня надеялась, что это неправда.       Почему?       — Мне жаль это признавать. Но я хочу, чтобы мы были честны друг с другом. Это была моя первоначальная реакция. «Боже мой, я сделала что-то не так? Это моя вина?» Я не могу ничего поделать с тем, куда ушли мои мысли, но это уже не то, Розэ. Я рада, что у меня было время подготовиться, потому что мне было бы стыдно за такую реакцию в твоем присутствии.       Чувствует ли она до сих пор что-то из этого, хоть немного?       — Никто не хочет, чтобы жизнь их ребенка была сложнее, а когда мы потеряли Феликса, я думала, что теряю контроль над всем. Я рада, что у меня было время разобраться в себе.       — А сейчас? — спрашиваю я, ожидая суровой правды. — Ты все еще думаешь, что сделала что-то не так?       Она мягко улыбается, ее глаза округляются.       — В мире нет ничего лучше, чем любовь. Ведь ты влюблена?       Мне не требуется ни секунды, чтобы кивнуть.       — Я все время думаю о ней, — говорю я ей, и в моем голосе звучат самые разные чувства. — Я хочу быть с ней постоянно. Все становится хорошо, когда она смотрит на меня, целует меня, дышит мне в шею и…       — Ладно, ладно… — она смеется. — Ты все еще мой ребенок.       Я кладу голову на ее плечо, а она тянется и касается моей щеки.       Через мгновение она тоже наклоняется.       — Я бы никогда не хотела, чтобы ты этого не чувствовала. Феликс никогда этого не почувствует.       Иглы вонзаются в мое горло, постоянное напоминание о том, что эта жизнь — наш единственный шанс за закрытой дверью комнаты маленького ребенка в конце коридора.       — Я всегда буду любить тебя, — она целует меня в лоб. — Несмотря ни на что.       Я хочу пойти в свою комнату прямо сейчас и проверить телефон, и если она не звонила, то я хочу позвонить ей, но я также боюсь этого. Я боюсь, что она бросит трубку. Или, что еще хуже, накричит на меня. Слышать ее ненависть будет еще больнее.       — Я умираю с голоду, — мама вздыхает. — Я голодаю уже двадцать лет, и мне это надоело.       Я смеюсь. — Попкорн и молочные коктейли?       Несколько лет назад мы раз в несколько месяцев наедались до отвала и смотрели «Бурлеск» с Шер и Кристиной Агилерой — мой любимый фильм, но уже давно этого не делали.       — Ты займешься едой, — говорит она мне. — Я поставлю фильм.