пока я выгляжу как твоя

      — Я хотела поблагодарить тебя, — раздается голос справа от меня.       Я поднимаю глаза и вижу Лизбет, нашу Джульетту.       Она делает шаг вперед. — Я так устала от старых костюмов. Каждая маленькая девочка хочет быть Джульеттой с ее романтической прической и платьем принцессы, но… ну ты понимаешь.       — Дерьмо меняется.       Она смеется. — Да, именно так.       Мы стоим за кулисами, в коридоре кипит жизнь, люди спешат накраситься, починить в последнюю минуту порванные или потерянные пуговицы, ходят взад-вперед, отрабатывая свои реплики. Я прислонилась к стене, пытаясь привести себя в порядок. Пытаясь отодвинуть Чонгука и Рози на второй план на ближайшие два часа, потому что это мое время. Я умоляла об этом четыре года, и я не позволю им отнять его.       Лизбет опускает взгляд на мое тело, рассматривая готическое черное пальто, черные кожаные брюки и сапоги.       — Теперь я даже жалею, что я не Меркуцио.       — Да, я тоже.       Мое сердце не перестает колотиться, и меня тошнит. Мне кажется, что я не могу направить Меркуцио в нужное русло. Ни с того, ни с сего. Боже, я нервничаю.       Она улыбается, она намного круче меня, но она уже несколько раз выходила на сцену. Я должна это сделать, как бы сильно я этого ни боялась. Как я могу рассчитывать на то, что буду заниматься этим всю жизнь?       — Ну, удачи, — говорит она мне.       Я натянуто улыбаюсь, боясь, что меня стошнит, если заговорю. Она проходит мимо в черных джинсах и облегающей белой крестьянской блузке, черной военной куртке с золотыми пуговицами, волосы рассыпаются по спине. Хотелось бы мне переписать сценарий, как я переписала декорации и костюмы, но это уже дело другого дня.       Я смотрю на свой телефон, словно ожидаю увидеть что-то от Рози, но этого не произойдет. Она все еще заблокирована.       Возвращаясь в гримерку, я прохожу мимо медсестры — Иви Леонг взяла на себя мою роль — и убираю телефон, направляясь к занавесу. Я заглядываю в щель между занавесками, наблюдая за тем, как все садятся, когда гаснет свет.       Начинается снегопад, вечная ночь на фоне Королевства Нью-Йорк, а мечи меняются на луки и кунг-фу.       Публика замолкает, рассказчица выходит с правой стороны сцены, проходит мимо зрителей и как только заканчивает свой монолог, исчезает в левой стороне сцены. Театр темнеет, гремит гром, молнии сверкают за собором и небоскребами, когда дома Монтекки и Капулетти входят в переполненный Центральный парк.       Сэмпсон и Грегори говорят, подшучивая друг над другом.              — Так вот: всех мужчин из дома Монтекки я сброшу со стены, а всех девок – припру к стене.       — Да ведь ссорятся-то наши хозяева, а мы – только их слуги.       — Это всё равно. Я покажу свое злодейство. Когда справлюсь с мужчинами, жестоко примусь за девок; всем головы долой!       Одна только эта фраза заставила меня впервые задуматься о том, что я хочу эту роль. Мне было бы приятно выйти на сцену и сыграть одного из самых загадочных мужских персонажей постановки и показать, что «слабый» пол на что-то способен.       Но стоя здесь, наблюдая за развитием сюжета и приближением моего выхода, я не чувствую себя так, как думала буду чувствовать.       Меня уже даже не тошнит. Я снова выглядываю в зал и улыбаюсь, видя, что мои братья ссутулились и явно скучают, Арми и Бэмбэм сидят тихо, Лукас уже спит. Арми разбудит его, когда я выйду на сцену.       И тут дверь сзади открывается, и я замечаю высокого человека, который заполняет дверной проем.       Сердце слегка замирает. Тэн. Я смотрю, как он прячется у стены и стоит молча, потому что, как бы жестоко он себя не вел, я знаю, что он любит меня.       Но все же я не могу удержаться и снова сканирую толпу в поисках кого-то еще.       Бьют барабаны, Джульетта и ее мать говорят о сегодняшней вечеринке, я наблюдаю за Лизбет в новом костюме, желая, чтобы Рози была здесь. Надеюсь, что она здесь, потому что хочу, чтобы она это увидела. Я хочу, чтобы она гордилась мной.       Ромео и Бенволио выходят на сцену, я делаю глубокий вдох и на мгновение закрываю глаза, сердце внезапно заколотилось в груди.       Рози.       У меня голова идет кругом, и каким-то образом все слезы, гнев и горечь от многолетних обид и только что разбитого сердца проносятся как вихрь, и впервые я понимаю, что Меркуцио вовсе не динамичен. Он потерян. Ему не хватает того единственного, что дает любовь, и именно поэтому ему нужен Ромео. Вот почему он защищает его. Он живет для него.       Ромео должен быть защищен любой ценой.       И теперь я понимаю.       — Нет, милый друг, ты должен танцевать, — кричу я, выходя на сцену.       Я провожаю взглядом своего друга, свет прожекторов устремлен на меня и следует за мной, адреналин обжигает мои руки, что-то внутри указывает мне путь.       Я срываю с друга пиджак, вокруг которого танцуют Бенволио и другие люди с маскарада, и отбрасываю его в сторону, но Ромео сопротивляется. — Нет, поверь мне, — говорит он, продолжая.       Я пристраиваюсь рядом с ним, потому что Меркуцио обожает своего лучшего друга. Он нуждается в нем.       Зрители смеются, когда я шучу и прыгаю вокруг, и я чувствую ее глаза, я знаю, что она смотрит, грусть утраты, столь очевидную, когда я погружаюсь в монолог о царице Мэб. Его юмор и страсть — лишь защита от боли.       И он дает зрителю возможность заглянуть внутрь, прежде чем… снова закрыться. Занавес снова опускается.       Слезы текут по моим щекам, я тяжело дышу, друзья тянут меня на вечеринку, и я сжимаю руку Ромео, встречаясь с его глазами, чтобы никогда не смотреть в зеркало и не видеть себя.       Сцена завершается, мы уходим со сцены, и я слышу, как мои братья свистят, как люди хлопают.       — Ты была великолепна, — говорит Кларк.       Но я не могу на него смотреть. Я тяжело сглатываю, отчего сердце словно становится слишком большим для груди.       Я снова выхожу на сцену для вечеринки, для сцены с медсестрой, для битвы с Тибальтом… Для моей смерти.       Я кричу, слезы текут по моему лицу, когда я падаю на землю, и Меркуцио понимает, что это того не стоило. Он пытался защитить жизнь друга, но не смог уберечь его счастье. Он сделал только хуже. Всего лишь домино в трагедии, не сумевший понять, как мало у нас времени.       И что это не закончится, пока кто-то не изменит игру.       И как впервые я осознаю, что вопиющая сюжетная дыра в этой истории вовсе не была сюжетной дырой. Неважно, покинула ли Джульетта родительский дом собственными ногами или в гробу, у нее все равно была одна и та же конечная цель, так зачем вообще инсценировать свою смерть? Она просто должна была уйти, когда отец предоставил ей такую возможность.       Но она этого не сделала. Потому что она предпочла бы, чтобы родители видели ее мертвой, а не Монтекки. Потому что она любила их и не хотела их разочаровывать.       И теперь, возможно, я наконец-то понимаю, что Рози боится не потому, что не любит меня. А потому, что она тоже их любит. Она любит свою семью.       Я не хочу, чтобы с ней случилось то, что случилось с Элли. Лучше я буду видеть ее издалека, чем никогда.