Medicum morbo adhibere

Уже знакомый Даниилу диван опять успел зарасти хламом. Артемий вручил другу подрезанные и промытые прутья, а сам принялся расчищать рабочую поверхность. — Ложись, — наконец коротко приказал он, забирая розги обратно и располагая их в ряд на столе. Данковский подчинился, предварительно скинув брюки и исподнее. В этот раз Артемий не стал размениваться на разговоры. Свистнула розга, бледные ягодицы пересекла первая полоска, сразу налившаяся кровью. Данковский сдавленно ухнул, напрягшись всем телом. — Ну как? — Спросил Артемий, помахивая прутом. — Нормально, — ответил Бакалавр, восстановив дыхание. — Просто… неожиданные ощущения. Другие. — Да. Кусачий инструмент. Жестокий, даже. — Я бы поспорил с Вами о том, справедливо ли характеризовать неодушевленный предмет… Ох! — Бурах не дал ему договорить, оставив второй пульсирующий след на бледной коже. — Лучше поберегите силы, доктор. Он снова с силой опустил руку. От удара тонкий кончик розги отломился и отлетел, а в месте соприкосновения расцвела очередная полоса. Бурах ударил еще раз. Приспособившийся к ощущениям Бакалавр больше не дергался, только мелко вздрагивал и комкал в руках диванную подушку. Артемий продолжал. Тонкие царапины постепенно покрыли всю поверхность ягодиц. Кое-где пробивались россыпи красных точек от неровностей прута. Гаруспик сменил измочаленную розгу на новую, обошел диван, встав с другой стороны от лежащего на подлокотнике тела. Новый удар лег на покрасневшую кожу, но Бакалавр не издал ни звука. И после десятка следующих — тоже. Поддавшись странному порыву, Артемий ударил сильнее. Вспыхнул темный след, ярко выделившись на фоне предыдущих. Розга обломилась, царапнув кожу. Бакалавр вытянулся на диване, впиваясь ногтями в обивку подушки с такой силой, что Гаруспику послышался треск. — Не порть казённое, — буркнул он, просто чтобы что-то сказать. Даниил обмяк, но подушку не выпустил. — Можешь… — Он сглотнул скопившуюся слюну. — Можешь продолжать вот так? Артемий неуверенно посмотрел на обломленный кончик прута, потом, как мог, смахнул щепки с ягодиц и поясницы Данковского, осматривая промежуточные результаты. — Кожу пробью, если продолжу в том же духе, — резюмировал он. — Пускай. — Данковский… — Что ты, мало крови в жизни пускал? Цааш, яргачин. Бурах поморщился. — Если уж решил обзываться, то хоть над произношением поработай. — Как раз хотел попросить дать мне несколько ур-Ах! М-м… — Очередной удар оборвал столичного врача на полуслове. Данковский принял стратегическое решение отложить диалог до лучших времен, и снова зарылся лицом в подушку. Артемий взял новую розгу и опять сменил сторону. Вдохнул-выдохнул, собираясь с духом, и принялся опускать удар за ударом на услужливо подставленную задницу Бакалавра. Даниил глухо стонал, сцепив зубы, и слегка дергался из стороны в сторону, машинально пытаясь уйти от болезненного соприкосновения. Приведя очередную розгу в негодность, Артемий дал другу передохнуть. Прутьев осталась примерно половина от изначального количества. Немного подумав, Гаруспик разделил их на равные части, сформировав три пучка. Взяв один из них в руки, он повернулся к Даниилу. — Продолжаем? Данковский опасливо покосился на связку, но кивнул, закусывая подушку. Бурах подошел, бурча под нос что-то про «редкостных упрямцев». Розги в связке били ощутимей, чем по одиночке, Артемий отчетливо видел, каких трудов стоит Даниилу удерживать себя на месте. Щепки летели во все стороны, следы вспыхивали всё ярче. На одной ягодице уже начали пробиваться первые бисеринки крови. Бурах цыкнул, мысленно припоминая, где в хаосе дома можно будет найти медицинский спирт. Когда в ход пошел второй пучок, стоны Бакалавра перешли в крики, мешаясь со сдавленными ругательствами. Гаруспик чувствовал, как его самого слегка ведёт от оглушающих звуков, вида перекатывающихся под кожей мышц, едва уловимого запаха крови. Противоречия раздирали изнутри: часть его хотела отбросить прутья, разорвать вуаль этого странного транса, остановить чужие страдания. Другая же наслаждалась тем, что причиной этих страданий был он сам. Внезапно вспомнилось, как ощущалось в руках еще трепещущее сердце, которое он вырезал из несчастной Травяной Невесты. Так же искаженно-хорошо. Он — менху, в этом его предназначение. Видеть линии чужих тел. Чертить свои. Артемий сменил розги в последний раз. Бакалавра всего трясло, как в лихорадке, но блеснувшие из-под растрепанной челки глаза смотрели ясно. Он проследил за Бурахом, не сказав ни слова — и тот счёл это сигналом довести начатое до конца. Последние удары вышли слабее, но вряд ли Даниил заметил разницу. Артемий бросил истрепавшийся «веник» на стол. Данковский продолжал тяжело дышать, плечи его мелко подрагивали, как будто от рыданий. Гаруспик шагнул было к дивану, но передумал. Вряд ли Бакалавру нужны сейчас его утешения, и вряд ли он хотел бы, чтобы кто-то видел его слёзы, если они есть. Артемий ушел за водой и спиртом, оставляя столичного врача наедине со своей болью и, менху надеялся, тишиной, которую тот так жаждал.

***

Даниил перенес обработку поврежденных тканей стойко, не издав ни звука. Гаруспику даже показалось на мгновение, что друг задремал, но тот внезапно подал голос: — Моя жизнь кончена, — хрипло начал он. — Это было очевидно давно, даже до того, как получил известия о судьбе лаборатории, но я, как истинный слепец, еще верил в чудо. В себя. Верил, что нужно просто еще немного поднажать, постараться, и все получится. Передо мной открылась дверь возможностей, но когда я вошел, за ней оказалась глухая стена. И теперь мне некуда податься. Здесь я бесполезен, на малой родине — в опасности. Бежать за границу — да кому я там нужен? А на фронт я не… — он оборвал сам себя. Помолчал, потом продолжил: — Мы с Блоком говорили об этом. Когда эпидемия только кончилась, и Армия покидала Город, он предложил отправиться с ними. Сказал, что поедет со мной в Столицу, будет ходатайствовать за меня перед Властями, просить позволить искупить вину, отдав долг родине. «Врачи на войне всегда в дефиците, а хирурги Вашего уровня — на вес золота» — так он сказал. И, знаешь, я думаю это даже могло бы сработать. Они бы согласились. До конца войны я бы все равно не дожил. Я попытался объяснить Александру, что «отсрочка» не равно «помилование», и что эта авантюра трагически отразилось бы и на нем тоже, но он, кажется, так и не понял. — И ты остался, — отозвался Артемий, отставив сосуд с антисептиком в сторону. Бакалавр кивнул. Сел, чуть поморщившись, не заботясь о своей наготе. — Не смог уехать. В Столице меня ждут руины Танатики и эшафот. Буду ошиваться с Генералом — наврежу и ему. Я разрушаю все, к чему прикасаюсь, Бурах. Многогранник, и тот… Он судорожно выдохнул, сжав руки в кулаки. Гаруспик тоже присел рядом, бедром к бедру. — Многогранник разрушил я. Так было надо. — Знаю. Знаю, что для тебя это выглядит, будто я ставил собственный идеал выше жизней людей. И знаю так же, что Многогранник — не только моя утрата. Но у детей есть время, на то, чтобы забыть свое горе, Стаматины есть друг у друга, а что есть у меня? Артемий задумался на мгновение. — А Ева? — Ева… — Бакалавр выдавил из себя грустную улыбку, которая расцветала на его губах каждый раз, когда он говорил о ней. — Ева хорошая девушка, но она очень… эфемерна. Она легка и неуловима, как маленькая птичка, бьющаяся в стекло, пока не разобьет себе голову. Я не могу пытаться опереться на неё, иначе потоплю нас обоих. — Тогда у тебя есть я, — предложил Гаруспик. — Уж я-то на призрачную птаху не тяну? Данковский не удержал слабого смеха. — Нет, Бурах, Вы — медведь. — Он непроизвольно поерзал, до сих пор ощущая жар исполосованных ягодиц. — Или бык, если Вам будет угодно. Что-нибудь крупное, прожорливое и… — И с тяжелым ударом, я понял, — докончил за него Артемий. — Что ж, раз уж мы убедились в моей реальности и приземленности, то мне остаётся только предложить тебе держаться за меня. Вместе выплывем. Он протянул Даниилу руку ладонью вверх. — Мне тоже многое предстоит. Город — живой организм, и ему очень давно необходима помощь опытного лекаря. А лучше — двух. — Гаруспик заглянул в карие глаза Бакалавра. — Я буду резать, ты — сшивать. Идёт? Даниилу показалось, будто по всему телу разлилось странное тепло. Словно замершее до сей поры сердце снова начало гнать кровь по каналам вен. Он вложил свою руку в ладонь Артемия и слегка сжал. — Идёт.