Кабуки

Не прошло и десяти минут с момента начала выступления, как Жан погрузился в невесомость и начал храпеть, сидя при этом на переднем ряду. Он с самого начала понимал, что долго не продержится, но инстинктивно сел впереди Эрена, думая, что даже таким образом мотивирует его на межличностное соревнование. — Идиот, сел бы на последний ряд, раз уж все равно собирался дрыхнуть, — прокомментировал Конни нелепое поведение друга. Ему было по-прежнему нечем заняться в этом чуждом для себя месте и он развлекал себя тем, что проносил Саше еду под одеждой. — Ты бы все равно смогла пронести больше меня, — устало заметил он, закидывая на спинку переднего сиденья ноги, припомнив свои старые армейские привычки в непринужденной обстановке, — под платьем. Он пожалел, что сказал это, потому что это было сравнимо с добавлением лишней костяшки в длинную серию домино. Саша испытала глубокий стресс от его слов и только громче начала хрустеть рыбой в панировочных сухарях, которую Конни с особым трепетом проносил в это царство запретов, мастерски приглушая от посетителей театра ее запах. На нее и так раньше обращали внимание находящиеся здесь люди, но теперь на ее хруст оборачиваются даже те актеры, которые в данный момент времени не заняты в танце. Затылок Микасы с тревогой улавливал действия своих бушующих соратников, и она морально готовилась к тому, что ей придется за них вступаться с местными наблюдателями за порядком. На какое-то мгновение она решила потратить непозволительно много времени, изучая профиль Эрена, который казался ей расплывчатым из-за театрального дыма, дошедшего до их ряда, поэтому пропустила момент, когда Сашу с Конни начала выводить из театра невооруженная охрана. — Все пропустила, Микаса, — заметил Йегер, косясь на нее боковым зрением. Взгляд Эрена не выражал осуждения, но был наполнен какими-то скрытыми мыслями о побеге, как будто он проснулся обездвиженным посреди ночи и почувствовал рядом чье-то присутствие. Навязчивое ощущение, что он наблюдает за ней даже тогда, когда она этого не чувствует, заставило ее воспринять этот момент так, как будто она на несколько секунд опустила всю свою нежную руку в кипяток. — Извини, Эрен, — девушка облокотилась на спинку кресла и приняла вид волшебной сущности, которая родилась из лотоса и принесла в этот мир гармонию, согласно какой-то легенде, вычитанной из местной книги, — я пыталась их остановить. Сцена, на которую они с Эреном смотрели, постоянно переливалась искусственными цветами, которые являются базовыми для человеческого восприятия, и эти низкостелящиеся аномалии, обволакивающие ноги актерского состава, ассоциировались у нее с сигнальным дымом, который им уже приходилось использовать в прошлом. Понимая, что все вещи в этом мире сводятся к воспоминаниям о них, Микаса, осознавая сложность своей задачи, хотела подселить у Эрена новые впечатления от нахождения здесь. При этом ей не переставало казаться, что Эрен постоянно продвигается против ее воли, как участник фланговой атаки, который в силу своей роли просто обязан мыслить нестандартно. Микаса закрывала глаза и представляла, как Эрен раскачивает на качелях ее впечатлительное детское тельце, которого она лишилась уже много лет назад, и эти качели, насквозь пропитанные неподвластными внутренними желаниями Эрена, всегда обрываются сзади, резко соприкасаясь с бетонной стеной. — Я не про Сашу и Конни говорил, — Эрен случайно задел ее руку, когда она слегка переместила ее в направлении соседнего подлокотника, но сделал вид, что не почувствовал угрозы в сужающемся вокруг него пространстве. С пощипывающими глазами Микаса сфокусировалась на продолжении руки Эрена, который показывал указательным пальцем на деревянные декорации замка, где еще недавно стоял самый высокий в этой труппе актер, экипированный в набедренную повязку и серебряный лук, по сюжету украденный из арсенала семьи, в которой он служил телохранителем. Он был одет в огромные красные бусы, которые должны были перевешивать его голову, если бы он постоянно не держал в напряжении шею. — Актер, который тебе больше всего понравился, погиб. Микаса почувствовала себя человеком, который ровно за ночь до прохождения испытания на знание истории, пытается узнать о современной мировой ситуации посредством чтения газет. До этого в ней была уверенность, что ее наработанная с годами наблюдательность, приходящая только с военным опытом, помогает ей следить за всем, что происходит на сцене. Даже с учетом того, что большая часть ее времени уходила на то, чтобы предупреждать у Эрена усугубление его состояния. Когда он открыл ей глаза на то, что в погоне за этой целью Микаса перестала следить за всем, что происходит вокруг, у нее появилось скребущее ощущение, что она продолжает загонять себя в паутину, в которой каждая ниточка ведет к центру, свитому голодным пауком, питающимся выбросами человеческой паранойи. — Как ты это понял? — Микаса дала себе слово собраться с мыслями и преждевременно не посылать очистительное землетрясение на место, где, согласно задумке, они смогли бы спастить только вдвоем. Эрен задумчиво сложил руки в замок. — Ты возможно заметила, что это был единственный актер, который играл тут без маски. Наверное поэтому он тебе и понравился, хотя я и не могу судить о твоих предпочтениях, — посмотрев на реакцию рядом сидевшей девушки и удостоверившись, что она начала совершать одни из своих маленьких ритуалов, помогающих на время подавить сильное чувство стыда или избежать паники, Эрен продолжил. — Когда его окружили другие актеры, играющие убийц, подосланных для его ликвидации, он победил их всех. Но один из них незаметно подполз на руках, дал ему подсечку и на последнем издыхании надел на него маску, схожую с тем, что носили они, прямо перед своей смертью. Больше он после этого на сцене не появлялся. Эрен был или пытался быть хладнокровным, а его додумки и размышления звучали по-своему решительно, как действия официанта, который в последний день перед увольнением решил устроить диверсию и пересолить все мясо в заведении. Микаса, по сравнению с ним, сейчас казалась более прямолинейной, поэтому не понимала, как Эрен сделал вывод о смерти героя, который, согласно глобальной театральной постановке, победил всех врагов и даже благородно добил тех, кто уже не мог оказывать сопротивление. — Может быть он ушел излечивать свои раны, полученные им в ходе боя с этими наемными убийцами, — она пыталась перебирать варианты с такой скрупулезностью, как будто ей доверили важную продовольственную задачу отделить обычные хлебные крошки от тех, которые уже покрылись плесенью. — Мне кажется, что он должен вернуться в конце истории и рассказать выжившим о силе, которую он приобрел в том сражении. — Думаешь? Микаса почувствовала себя каким-то пошлым литературным пропагандистом, отстаивающим перед свободными изданиями веру в благодатный огонь цензуры. Ей показалось, что Эрен оценивает реальную ситуацию, а она только надеется на шаткое положение жизненного опыта и косвенных доказательств, как будто ее предположения всегда были приправлены большим количеством специй, из-за чего все они начинают выглядеть одинаковыми и до жути неуниверсальными. Эрену нравилось, что в Микасе отсутствует синдром поиска глубинного смысла, и он посмотрел на нее с ничем не утяжеленной улыбкой, впервые за эти дни, проведенные на материке. Под теплолюбивым взглядом Эрена она как будто начала нащупывать руками выступающие камни, которые помогут ей наконец выбраться из этого колодца, в который они упали, чтобы потом спустить ему веревку. — Микаса, помнишь, как мы на днях прогуливались по рыбному рынку, и кто-то из отряда подвел нас к месту, где маленькие дети уличных продавцов помогали своим родителям доставать крабов из панциря? Она кивнула в ответ, но не в состоянии была сразу дать себе объяснение, почему повседневные воспоминания Эрена, уже ставшие практическими нематериальными, вернулись к нему только тогда, когда в нескольких метрах от них на сцене происходила кровавая баталия, ради которой создатели не поскупились использовать как можно больше искусственной крови. — Мы тогда впервые увидели их вживую, — Микаса вспомнила, что они лежали в ведре с водой, забрасывая ноги друг на друга, как будто хотели выстроить своими телами лестницу до небес, чтобы хотя бы один из них мог спастить. — Жан еще тогда пошутил, что целого ведра этих существ хватит, чтобы Саша не чувствовала себя голодной весь день. Эрен помедлил, пытаясь обернуть свою мысль в конфетную обертку, под которую захочется заглянуть даже тем людям, которые равнодушно относятся к сладкому. — Как оказалось, большую часть их размера составлял панцирь, который оказался непригоден для использования человеком. Без панциря это были обычные подводные твари, которые настолько бесполезны для работы пищевой цепочки, что иногда кажется, будто люди вылавливают и съедают их из чистого гуманизма. Постановщики приглушили свет в зале до состояния естественной полутьмы, а декораторы убрали со сцены все то, что могло бросить нежелательную тень на лица героев. По сцене в очередной раз пустили искусственный туман, который на этот раз больше был похож на пар, вызванный опусканием очень горячего предмета в воду. Люди в масках животных, относящихся к неизвестным Микасе видам, исполняли свой полутанец, всплескивая руками на декорацию красной луны, которая светилась так, как будто оставшийся на сцене источник света преломлялся об грани рубинового сердечника, заключенного внутри этого жуткого планетарного образа. Предыдущий кровавый эпизод, который они частично пропустили из-за разговора друг с другом, был связан с отступлением благородного воина из деревни, в которой ему дала ночлег бедная крестьянская семья, и впоследствии сдавшая его за мешочек риса преследователям, пока тот спал у них в подвале. Воин, почувствовав угрозу своей жизни, взял в заложники ребенка из этой семьи, чтобы они были вынуждены помочь ему скрыться. Выбежав через окно на втором этаже, воин осознал, что их уже окружили окончательно. Он начал прибегать к хитрости и говорить, что причинит своему заложнику вред, так как понимал, что никто не будет приносить в жертву ребенка ради того, кто сбежал от своего прошлого хозяина по политическим мотивам. По итогу, один из лучших лучников, состоявших в отряде преследователей, выстрелил в их сторону отправленной стрелой с расстояния ста метров, прошив насквозь ногу им обоим. Пока другие уничтожали жителей деревни, чтобы замести свои следы, сжигали дома и разоряли храмы, луна на небе медленно окрашивалась в красный цвет. Благодаря ее направляющему свету раненому воину с ребенком получилось отползти в лес. Там он наглухо затянул себе ногу, уже до бедра посиневшую от яда, и пустил отравленную кровь мальчику, который в силу своего маленького роста уже успел полностью покрыться трупным окоченением. Воин начал переливать ему всю кровь, что была выше ноги, и в конце концов бесшумно ушел из жизни из-за поразившей его смертельной анемии. После момента с самопожертвованием воина, события перестроились на изображение будущего, где его возлюбленная, одетая в маску лисы, предлагает красной луне забрать своего ребенка, зачатого почти год назад от погибшего мужчины, прося лишь о том, чтобы поменять их местами. Микаса еще раз внимательно посмотрела на лицо Эрена, которое уже наполовину было скрыто в темноте. Его черты выглядели жестче, чем изделия из выдубленной кожи, а зрачки были расфокусированы, как будто его вынудили своими собственными глазами прочитать древнее знание, благодаря которому можно было полностью потерять зрение в обмен на приобретение бесконечной мудрости. Искусственный красный цвет забирался в углубления под его глазами, как птичий пух скапливается в покинутых земляных гнездах, из-за чего со стороны казалось, будто Эрен плачет кровавыми слезами. Микаса почти пожалела, что привела его сюда, потому что местная сказка показалась ей почти ничем не лучше, чем окружающая реальность, и, по своей сути, просто рассказывала все то, что за этот век пережили жители Элдии, но только в поэтической и символической форме. Глядя на то, как актер, переодетый в женщину в лисьей маске протыкает деревянным мечом куклу ребенка, Микаса поняла, что у них вряд ли до конца вечера получится отвлечься, только если она не найдет какой-то иной способ. — К чему ты вспомнил эту историю на рынке, Эрен? — Микаса начала стряхивать невидимую пыль со своей юбки и тянуть ее вниз. Под сверлящим взглядом Эрена ей показалось, что нижний элемент ее одежды полностью промок под дождем, о котором в условиях жаркой Марлии оставалось только мечтать, и теперь некрасиво прилипает в углубление между ее бедрами. — Чтобы сказать, что существа, которые не могут себя защитить, не заслуживают места в этом мире? Кресло под Эреном жалобно скрипнуло после того, как он закинул ногу на ногу и снова обратил глаза на сцену, подперев щеку своим неразжимающимся кулаком. Микасе казалось, что он продолжает говорить с ней, но уже на каком-то неуловимом подсознательном уровне. — Просто хотел сказать, что некоторым существам не повезло иметь панцирь, который можно так легко сломать. Он вспомнил, как дети с огромным задором выковыривали ржавыми разделочными ножами живое мясистое желе из крабовых панцирей и слегка поморщился. — Что касается того актера, про которого мы говорили. Я думаю, что он погиб, потому что на него надели маску убийцы, и он не смог дальше продолжать свое прежнее существование. Возможно, он совершил какое-то ритуальное самоубийство. В своих словах Эрен звучал так уверенно, как будто показывал людям дорогу на местности, в которой прожил всю свою сознательную жизнь. Микаса перевела взгляд на затылок Жана, который в этот момент времени видел уже десятый сон, и начала сомневаться, что ее версия со счастливым концом, связанным с торжеством физической силы над примитивным злом, хоть когда-то обретет популярность среди тех, кто увлекается написанием сценариев. — До конца представления еще есть время, Эрен. Микаса выпрямилась в кресле и до конца вечера решила концентрироваться на музыке и на костюмах, понимание смысла которых могло бы стать для девушки тем самым подводным камнем, в символической форме рассказывающим ей о месте ее происхождения. Она понимала, что ее взгляд, учитывающий в себе все пережитые лишения, охоту ради выживания и сон на холодному полу, вряд ли подготовлен и художественно подкован для осмысления такого красочного буйства, которое они сегодня имели честь наблюдать. Единственная мысль, пережившая естественный отбор в сегодняшнем потоке сознания, и с которой Микасе хотелось по итогу покинуть этот зал - это мысль, что за этими безэмоциональными напудренными лицами по-настоящему скрывается желание донести историческую несправедливость их жестоких сюжетов. Микаса по-другому бы посмотрела на происходящее, если бы выяснилось, что эти до отвращения яркие люди просто веселятся на сцене, осознавая безнаказанность своего положения, и выполняют красивые хореографические приемы на сценах, заставляющих плакать женскую половину зала, просто для того, чтобы сказать: убийство – это тоже искусство. Микаса в задумчивости полузакрыла глаза и очнулась только в момент, когда из глубины зала начали доноситься первые аплодисменты присутствующих. Актеры на сцене, выжившие и убитые в недавней красочной бойне, встали в один ряд и совершили глубокий поклон в сторону зрителей, не снимая при этом своих масок и по-прежнему оставаясь в роли скрытого наваждения для публики. Когда хлопки стали громче и переросли в один общий взрыв, из-за кулис появилась женщина, по фигуре которой можно было сказать, что это не переодетый мужчина, и поклонилась наравне со всеми, чуть ли не касаясь головой пола. В отличие от нереалистичных актеров, стоявших рядом с ней, женщина была одета в классический костюм, а ее темные и немного растрепанные волосы были собраны в пучок, внутри которого крест-накрест торчали палочки, похожие на карандаши, и эта мелочь делала ее сопричастной той жизни, которая проходила внутри театра, приехавшего из далекой Азии. Мужчины начали вставать и пробираться между рядами, прижав к груди свои шляпы. Некоторые женщины, которых пока еще не успели забрать с собой к выходу, пробегали по невысокому лестничному препятствию, ведущему к сцене, немного задрав юбки, чтобы не запутаться в оборках и не покатиться вниз по этому склону, чтобы напрямую передать цветочные букеты самым молодым актерам из труппы. Микаса вспомнила слова цветочника, который говорил о том, как пренебрежительно эти таланты относятся к проявлениям симпатии со стороны местных женщин, поэтому с усмешкой заметила, как огненноволосый герой, которому повезло сорвать самый большой цветочный куш из всех присутствующих, отбрасывает дорогостоящие розы за кулисы, стоило женщинам отвернуться и направиться к выходу с чувством полного смущения от его доброжелательной улыбки, брошенной на прощание. — Мы передаем огромную благодарность всем жителям Марлии и приезжим гражданам свободных государств за то, что они нашли время посетить наш театр на своем пути, — женщина в костюме, оказавшаяся по виду организатором этого представления, в свободной форме помахала уходящим людям, а для развлечения оставшихся в зале зрителей, заставила актеров взяться за руки и синхронно подпрыгнуть, отчего они, как казалось, были в полном раздражении. Становилось понятно, что в этом пространстве, полностью вышедшем из-под контроля обычных человеческих реакций и стандартных ассоциаций, не нашлось место для субординации, потому что женщина, транслирующая свое творческое виденье на всех присутствующих, заставляла подпрыгивать даже актеров, которые почти были в возрасте. — А? Что? — Жан встрепенулся у себе в кресле, вытер с уголков губ застывшие кристаллики слюны и повернулся на задние ряды. — Ребята, вы еще здесь? Он посмотрел на сидящих позади Эрена и Микасу красными глазами, как будто заснул лицом в траве, где через его глазницы едва не проросли опыленные цветы. По своей воле он бы и дальше продолжал оставаться в полусне и не стеснялся зевать на весь зал, показывая актерам, что они полностью провалились в развлекательном плане, если бы не заметил, как его ненавистный Йегер легко дотронулся рукой до коленки Микасы, из-за чего та резко почувствовала во рту вкус тех самых кисло-сладких конфет, которые местные жители называли вишней в сахаре, и это отразилось на ее лице с тем выражением, которого Жан больше всего боялся. — Микаса, подожди меня здесь. Эрен медленно вышел из ряда, который они с Микасой занимали, и пошел в сторону сцены. — Он что, совсем сбрендил? — проговорил Кирштейн сквозь зубы и сделал вид, как будто закусывает между ними колосок какого-то очень горького растения. — На дворе уже темнее некуда, с кем он там пошел говорить? — Это в помещении темно, Жан, — удручающе сказала Микаса, осознав, что тот настолько был изолирован от процесса, что даже не заметил отсутствие окон в комнат. — Мы заходили сюда днем, а само представление длилось не больше часа. Жан, доверившись биологическим ритмам Микасы, стукнул себя по лицу ладонями с обеих сторон, чтобы окончательно проснуться, и в печальном раздумье потер свою многодневную щетину, которой он намеренно позволил так отрасти. — Я что, всего час тут спал? Мне казалось, что прошла целая вечность. — Соглашусь с тобой. Отвлекшись от Жана, Микаса с небольшой нервозностью смотрела на то, как Эрен, расслабляя на шее свой галстук, разговаривал с той самой женщиной со сцены, а та через слово отвечала ему смущенной улыбкой. Микаса мысленно ударила себя в подвздошную область, сопротивляясь желанию подойти к ним, потому что Эрену, скорее всего, не понравилось бы, что она встревает в разговор, как запряженная телега на дорожном перекрестке, в обход которой пешие люди едва протискиваются. Пытаясь хоть как-то скоротать время без Эрена, Микаса принялась считать людей, которые остались сидеть в зале даже спустя десять минут после окончания представления. Большинство из них спали, как Кирштейн, и лишь редкие типы остались сидеть, чтобы дочитать сегодняшнюю газету, которую они зачем-то пронесли с собой в зал и все это время не могли сосредоточиться на чтении из-за темноты и громкой музыки. — Ты еще вовремя проснулся, Жан, — иронично заметила она. — Заснул, чтобы не мешать вам с Эреном. В глубине души его коробило от мысли, что она с Йегером как минимум час просидела там в темноте на удаленных от сцены сиденьях. — А еще мне почему-то снилось, как мы ловим крабов, — протяжно заметил Кирштейн с таким выражением, как будто провалился глубоко в детство и долго не понимал, почему не может с помощью грубой силы поймать солнечного зайчика на стене. — Не помню, чтобы мы хоть раз так делали. Признание Жана в том, что Эрен со своими разговорами о рыночных крабах пробрался в его совершенно нечуткий сон и легко вскопал его подсознание, как землю после паровой обработки, заставило Микасу повеселеть. — Эрен хотел угостить нас, — сказала она первое, что пришло в голову, и немигающим взглядом посмотрела в сторону парня, который уже приближался в ее сторону с уже знакомой женщиной позади своей спины. Когда они поравнялись, женщина дружелюбно пригласила Микасу встать, объясняя это тем, что в их традиции принято говорить с человеком на одном уровне глаз. — Господин немного сказал мне о вас, — она слегка поклонилась в сторону Микасы и игриво поправила на переносице свои маленькие прямоугольные очки, которые Микаса не замечала до этого, потому что их оправа оказалась почти что телесного цвета. – Меня зовут Сумин. Вы действительно немного похожи на актеров из моей труппы, как он и сказал. У вас случайно не было родственников в континентальной Азии? Своей детской любознательностью и тягой к знаниям женщина напомнила собой Ханджи, поэтому Микаса слегла потеплела, понимая, что та рассматривает ее не с точки зрения того, какой она человек, а просто как музейный объект. — Я мало что об этом знаю, — Микаса покосилась на Эрена, пытаясь спросить его, зачем он привел к ней Сумин, которая по-ребячески покачивалась на месте, показывая что не может больше минуты сосредоточиться на каком-то одном занятии. Эрен, кажется, понял ее и немного вступил вперед. — У нас с госпожой возник небольшой спор на тему того, куда посреди представления подевался тот актер с серебряным луком. — А, вы про Сохэя? — ей не требовалось больше объяснять, кто именно из актеров их интересует, потому что она разбиралась в них лучше, чем любая мать разбирается в личностях своих детей-близнецов. Сумин сделала задумчивое лицо и потопталась на месте, как будто закапывала в землю свои личные сценарии, так и не прошедшие театральную цензуру. — Вы не поняли его сюжетное развитие? Тон ее голоса стал похожим по форме на голоса коренных марлийцев, которые прямо при компании замечали, что те приехали в их цивилизацию из глубокой деревни, но Сумин решила не выставлять своих гостей дикарями, так как в театре ее буйного воображения каждому была отведена своя роль. — На самом деле его роль переписывалась несколько раз, поэтому неудивительно, что вы не поняли, — она печально развела руками. — На самом деле сценарий еще слегка сырой, я пыталась избежать сюжетных дыр, но видимо не вышло… — Вы только скажите, погиб он в итоге или нет, — немного поторопил ее Эрен, слегка смутившись того, что попросил творческую женщину соображать быстрее. Он посмотрел в сторону Микасы, которую не переставал удивлять тот факт, что Эрену жизненно необходимо было знать правду про судьбу актера, принадлежащего миру вымышленной истории. — Большинство зрителей, наверное, подумало, что он умер. Но это не совсем так. Эрен отвел от нее взгляд, потому что его видение сюжета не восторжествовало над версией Микасы, и ему больше нечем было ее крыть. — Но его не было в конце истории, - решила дополнить Микаса, раз уж они все равно с ним на пару притворялись театральными критиками. — Значит он и не выжил? Сумин сделала в воздухе движение, похожее на то, как любители показательных боевых искусств разбивают пополам твердые предметы незащищенными участками своего тела. — Что-то вроде того. — А что, может быть другой вариант? — уже с легким раздражением спросил Эрен. Она до сих пор не могла понять, почему этот вопрос волнует лично его. Женщина слегка засмеялась, и глаза ее заблестели, как у любой дамы с экзотическими интересами, которые другим понять не дано, поэтому Микаса в этот момент снова припомнила Ханджи. — Лично мое видение, как постановщика. После того, как на Сохэя надели маску убийцы, он больше не мог вести прежнюю жизнь и начал подумывать о том, чтобы благородно уйти из жизни. Нам бы все равно не позволили показать что-то вроде ритуального самоубийства, так как это повысило бы входной порог нашего представления до небес, а нам надо было обеспечить максимальную посещаемость, чтобы окупить затраты, — Сумин виновато откашлялась и продолжила. — Так как Сохэй, несмотря на свою силу, был глубоко ранен после этой драки, ему пришлось принимать помощь от любого, кто проходил поблизости. К сожалению, эти оказалась другая шайка бандитов, которая, даже не спрашивая его мнение, согласилась поставить его на ноги и вынудила сражаться на своей стороне. Один из актеров в боевой раскраске подошел к Сумин и предложил ей отпить вина из общей бутылки, видя, как она забалтывается, на что она без брезгливости согласилась. После этого она продолжила рассказ с еще большей победоносностью в голосе. — Вы наверное помните тот момент, когда лучник подстрелил сбегающего воина с ребенком и заставил их делать выбор на грани жизни и смерти. Вот так этим лучником был Сохэй. Пока воин умирал, переливая незнакомому мальчику свою кровь, Сохэй пришел к осознанию, что не может быть благодарен тем бандитам просто за то, что они его спасли. Он понял, что стал таким же убийцей, как они, просто потому, что те дали ему шанс на вторую жизнь, а он считал нужным их отблагодарить, так как был пропитан благородством до мозга костей. Сохэй обратился к луне, умоляя забрать его к себе, чтобы спасти жизнь воина, которого он нежеланно убил, и его душа переселилась на небо, окрасив луну в красный цвет. Она на секунду остановилась, глядя на то, насколько внимательно они ее слушают, и сказала как будто бы на опережение: — Возлюбленная воина пыталась принести в жертву своего ребенка, потому что не знала, что ради него уже постарался другой человек. Сохэй, после перемещения на небо, теперь мог влиять на решение богов, которым приносились кровавые жертвы. Он не принял кровавый дар женщины и, получается, что она зря лишила жизни своего ребенка, но это уже ее личная эпизодическая драма, не влияющая на глобальный сюжет. Сумин улыбнулась с чувством гордости к своей богатой творческой жилке, которая все время выскальзывала из рук собравшихся, как только что вытащенный из воды угорь, и ее радостные реакции никак не вязались с сюжетом тех жестоких историй, которые она рассказывала. — Получается, что он ни жив, и не мертв, но существовал в виде бессмертного тела на луне, наводя порядок среди выживших? — уточнил у нее Эрен, и его тон зазвучал так предвзято, как будто кто-то с менее развитой физической силой поспорил, что обгонит его на длинной дистанции. Женщина уловила в голосе Эрена высказывания о бредовости ее замысла, поэтому взглянула на него взглядом матерого конного инструктора, у которого одного из учеников на его глазах отпинули копытами в корыто с водой. — Господин, театр идет в ногу со временем. Мы делаем развернутые сюжеты на современные философские темы, будоражащие общество, среди которых и вера в незыблемость природы, и связанность с законами вселенной, и реинкарнация… — Понятно. Эрен слегка дернул Микасу за рукав, пока девушка завороженно смотрела, как изо рта вечно все драматизирующей Сумин вылетает поток новых, незнакомых Микасе слов. — Госпожа, нам наверное уже пора идти. Большое спасибо за оказанное гостеприимство. Владелица театра уже почти что сыграла у себя на лице самую драматичную за сегодняшний вечер эмоцию, делая вид, что ей невероятно жаль, что ее слушатели уходят прямо посреди разговора на тему будущего развития искусства, но внезапно вспомнила о чем-то, заметив, как Эрен берет Микасу за руку и подталкивает к выходу. — Госпожа, совсем забыла. Ваш мужчина попросил меня сделать вам персональный подарок от нашего театра. Убедившись в вашем происхождении, я подумала, что он вам идеально подойдет. С этими словами она достала из кармана своих брюк маленький чехольчик, который она тут же развернула, как свиток, и который на самом деле оказался листком плотной бумаги, сложенной в несколько раз по типу гармошки. На нем были орнаменты, похожие на те карикатурные образы, которые они сегодня со всех сторон успели изучить на сцене. Видя, что посеяла смуту в Микасе, самоопределив Эрена в категорию ее мужчин, она с гордым видом протянула свой подарок девушке и хлопнула ее по плечу так, как будто знакома с ней с самого детства. — Наш фирменный веер, — весело подсказала Сумин. – В Марлии сейчас лютая жара, поэтому можно попытаться спастись хотя бы им. Она чуть-чуть согнулась над Микасой, как будто хотела поведать ей какой-то женский секрет, который будет достойна услышать только та, кого Сумин хотя бы разок видела без одежды в женской раздевалке. — Кстати, женщины из высшего общества часто скрывают за такими вещами свой милый румянец, который выступает в самый неподходящий момент, если внезапно, посреди светского вечера, им взбредает в голову подумать о мужчине, который с самого утра ждет их с билетиками на скачках. Микаса уже не знала, где искать глазами тот театральный люк, куда на протяжении всего представления затаскивали тела лежащих на сцене и убитых героев, потому что ее лицо горело ярче, чем внутренности марлийской красной рыбы, которую решили разделать прямо на бочке на закате дня. Сумин будто намеренно делала вид, что не замечает присутствие Эрена рядом. Жизненное пространство Микасы лопнуло, как капсула с янтарной кислотой, и она почувствовала, как в ее груди растекается дорожка жидковатого пепла, от которого она начала немного кашлять и задыхаться, как от симптомов редкого тропического укуса, эпидемию которого, по словам марлийских публичных медэкспертов, держат здесь под контролем. — С-спасибо, — пролепетала Микаса и слегка наклонила голову, пытаясь подражать фирменным движениям Сумин, после чего направилась в сторону выхода вместе с Эреном. — Кстати! - женщина продолжала закидывать их в спину интересными фактами из мира театра, как будто перед ней стояла цель прыгнуть на самое высокое место в доме и забросать любыми подручными предметами дикого зверя, который случайно залез к ней во двор. — У Сохэя были красные бусы и именно они визуально связали его судьбу с красной луной в конце! В драматургии это называется «ружьем» и... Эрен не дослушал и закрыл за собой дверь, от спешки чуть не прищемив подолы платья Микасы. В конце коридора их с Эреном уже ждал яркий залп искусственного освещения, и за порог полуоткрытой двери уже начало просачиваться зарево заходящего солнца, переплывающего с места на место, как кусочки раздавленной рябины, поливаемой из садового шланга. Все-таки они пробыли здесь дольше, чем показалось Микасе. На выходе их ждала троица, которая покинула стены театра гораздо раньше, потому что, по их словам, уже за все заплатила. — Что так долго-то? — А ты вообще когда смыться успел, Жан? — Эрен впервые заговорил с ним за этот вечер и приобрел тем самым тактическое преимущество в виде эффекта неожиданности. — Ушел сразу, как только начал слышать умные слова от той женщины? Собравшейся компании оставалось только наблюдать за тем, как быстрым движением Жан метнулся к Эрену сзади и сделал ему захват головы, одновременно с этим начав пятиться в сторону фонтана, стоявшего здесь больше для декоративных целей. Тот перемахнул его через себя и уложил Жана на спину в бурлящий поток воды. Кирштейн сполз головой по стенкам, которые уже как будто поменяли свой естественный белый цвет от того количества монеток и зеленых морских камней, которые в него бросают дети. — Да уж, — Конни медленно перевел глаза с плюющегося от воды Жана на Микасу, разыскивая у нее в глазах подтверждение, что все идет по плану. — Нас-то с Сашей вообще на первых минутах вытурили. Пришлось выкручиваться. Интересно там хоть было? Эрен, как ни в чем не бывало, нагнулся вниз и отряхнул свою шляпу, повалявшуюся несколько минут в городской пыли, упав на землю после удушающего приема Жана. — Та, кто придумывал эту постановку, потом лично подошла к нам и извинилась за то, что у нее в сценарии были огромные сюжетные дыры. Микаса, которая сейчас только и следила за тем, чтобы Саша не утопила в фонтане ее новый подарок, поняла, что к Эрену вернулось чувство юмора, которое больше было похоже на изображение иронии, происходящей в моменты, которые никто не ожидал. Из-за этого внезапно нахлынувшего чувства спокойствия ее тело расслабилось, и ей показалось, как будто ее пощекотали по ногам большим птичьим пером, выпавшим из подушки через маленькое отверстие размером с игольный прокол. Находясь слегка поодаль от все остальных, ее раскачивало на ветру, как фонарик, сделанный из бумаги и запущенный по воде, ведущей прямо к водопаду, с маленькой догорающей свечкой внутри. Вдыхая на улице посторонние запахи, максимально отдаляющие ее от жизни в диких условиях, вроде аромата женских духов или странного зеленого чая, перемолотого тут до состояния крошки, который требовалось просто залить горячей водой, и снова представляя себя под прицелом большого трехногого аппарата, который в первый день нахождения здесь сделал точную копию их нелепого и счастливого портрета, Микаса пыталась наслаждаться моментом, который, по ее привычным ощущениям, должен был закончиться быстрее, чем эхо от ее душевного крика долетит до того, кто сейчас ждал ее на другом конце садового лабиринта. — Даже не смогла убить своих героев, которые были предназначены для того, чтобы умереть. — Разве плохо, что она никем не пожертвовала для сохранения сюжета? Она даже не успела понять, как сказала это, но у нее перед глазами всплыл образ Сумин, которая посылала ей воздушные поцелуи за защиту своей личности перед критиками. Микасе было видно, что Эрен пытается что-то разрыть в этом сюжете, созданном какой-то взбалмошной поклонницей современных мифов под бутылку вина, которую она так жадно пила при разговоре с ними. Не зная, к какому выводу хочет подвести себя Эрен, она просто старалась создавать противовес его мыслям, понимая, как уязвимо начинает себя чувствовать пропаганда, если какие-то другие идеи начинают открыто бросать ей вызов. Прикрываясь от солнца своими пальцами, которые казались еще тоньше из-за внутренней тени, и улавливая заливистый смех Саши, спугнувшей с фонтана городских птиц, благую ругань Жана и неуместные шутки Конни, Микаса не сразу заметила, как у нее над головой щелкнул раскрывающийся зонтик, и знакомая фигура загородила ее от солнца. — Забыла, что отдала его мне? Эрен выглядел на удивление умиротворенно, и в уголки его глаз снова прилила живая влага, размывшая под своим напором непрочную земляную плотину. Микаса ощутила такое тепло от его нахождения рядом, что, сама того не осознавая, потянулась к нему, как маленький зверь за угощением, которое человек, гуляющий в парке, протянул на руке, но Эрен передал в ее руки зонтик, вернув его законному владельцу, и произнес ей слова, после которых замолчал на весь оставшийся путь до гостиницы. — Микаса, когда мы вернемся, будет уже поздно. Пожалуйста, не закрывай дверь, пока я не постучусь.