Цветы из стали

Вечер прошёл на удивление тихо — Лин дали отдельную комнату, притащили туда горячий ужин и оставили одну (даже на кухню не пришлось бегать). Тот мужчина, что кричал про солнце Цишани (наверное слуга дома, раз показал ей дорогу до комнаты, проводил до купален, принес ужин) больше не открывал рта и ничего предосудительного не делал. После его криков такое поведение сбивало с толку. Не было похоже, что гостей вроде неё он видит часто. И в то же время, он не пытался ни навредить ей, ни по крайней мере явно продемонстрировать свою настороженность. Глупо как-то выходило, если честно. Тишина и спокойствие царили вокруг — закончив с ужином она подумала о том, что стоило бы пройтись и подышать. Мысль, что за такое могут по головке не погладить, она запихала в дальний угол — и в качестве компромисса с совестью оставила меч в комнате — а сама потопала по галерее. Оказалось, что если перегнуться через перила, то видно цветущие в прудах лотосы. А если присесть пониже и протянуть руку, то можно потрогать лепестки ближайшего к мостками цветка пальцами. Словом, так Лин и развлекалась, пока где-то сверху не раздался громкий голос: «Что ты делаешь?» — она обернулась (прямо как была, стоя на коленях). Над ней возвышался глава Ордена. Суровое выражение лица не вязалось с в удивлении поднятыми бровями. «Они красивые. Никогда таких не видела в живую. Я правда не собиралась их рвать! Только потрогать». Его удивленно поднятые брови надломились, а глаза сощурились. Только спустя несколько секунд Лин поняла, что ничего страшного не произошло — он просто смеётся. «Пойдем, — сказал глава, отсмеявшись. — А лотосы рвать удобнее не тут, а на самом озере — заходишь в воду по пояс — или с лодки», — добавляет он непонятно зачем. Лин же тихо идёт следом. Они сели у неё в комнате — на столе уже стоял горячий чайник и две чашки. Глава клана разлил чай сам. «Спасибо» — тихо выдавила из себя Лин, вспомнив, что вообще-то весь день вела себя очень грубо по отношению к этому человеку. «Как тебя зовут?» — отмахнулся он от благодарности. «Лин». «А фамилия?» «Полагаю, что Вэнь», — тихо проговорила Лин и потупилась в кружку. Мать никогда не поминала фамилий, а ее саму звали максимум лекарем, чаще госпожой. Или ведьмой. «Ничего смешнее придумать не смогла, да?» — спросил глава. Лин промолчала. «Слушай, кто бы не передал тебе эти вещи, вряд ли он имел отношение к клану Вэнь. Скорее всего, это просто самое ценное, что было в доме. Не стоит взваливать на себя чужие грехи». «Я мало что знаю. Ма… — она запинается, а потом все-таки говорит детское «мама», — она ничего толком не рассказывала. Она была лекарем, владела заклинательскими техниками, но ядра у нее уже не было. А теперь умерла». — вот почему-то только сейчас к горлу подступали предательские слезы. «Что значит была заклинателем без ядра?» — спросил глава Ордена как-то насторожено. «Она знала, как надо тренироваться, как считывать с помощью своей ци состояние чужих меридианов, как вливать духовную энергию… и учила меня. Но сама не могла так делать — у неё вместо меридианов были сухие русла…» — глава вздрогнул от этих слов. «Она учила тебя обращаться с мечом?" «Нет, только чуть-чуть летать. Но редко — и приходилось уходить далеко от дома, практически на могильник Луанцзан, чтобы тренироваться. Когда травы собирали, мы так делали». «Как она умерла?» «Сгорела. А перед этим выпила яд и начертила на себе талисманы рассеивающие душу. Сказала, что не хочет никогда больше возвращаться в этот мир». «Рассеять собственную душу, умереть в огне...» — бормотал глава Ордена в странной задумчивости, будто бы не верил, что все это происходит именно с ним. «Еще она приказала мне сжечь все её трактаты». «Что?» «Она писала. Много. Про исцеление, про техники, в том чесле те, которые могут применять только лекари-заклинатели». «И ты сожгла всё?» — Лин потупилась, а потом вытащила из котомки обгоревшую рукопись. Только глянув на название глава вздрогнул. «Я не могла оставить её там. Если матушка умела пересаживать ядра, почему не пересадила его себе. Зачем чахла от болезни все эти годы, когда был путь…» — она шмыгнула носом, пытаясь сдержать всхлипы. Глава протянул руку и выхватил книгу — а Лин с изумлением смотрела, как впервые кто-то кроме неё и матери прикасается к рукописям. Как осторожно держит, с недоверием перебирает страницы. «Не сделала для себя, так как ей нужен был по меньшей мере ещё один лекарь и ещё один человек, готовый добровольно ядро отдать», — прошипел или как-то странно-глухо проговорил глава. Отложил рукопись и зажмурился. Повисло странное молчание. «Да как же так!» — прокричал он и грохнул кулаком по столу. Лин в изумлении смотрела на него. Было страшно. Но гнев явно был направлен не на неё. А на кого? На её мать? «Вэнь Цин, как? Почему спустя столько лет ты вдруг снова объявляешься? Почему сейчас? Почему не 13 лет назад? — он медлит, помакивая рушником выплеснувшийся из пиалы чай — потом брезгливо отбрасывает его в сторону. — И что это, — он тычет пальцев в трактат, — такое?!» Кольцо на пальце главы сверкает. И приглядевшись Лин понимает, что по нему прокатываются маленькие молнии. Тут она отчетливо представляет себе, что этот взбешенный мужик разнесет сейчас комнату в щепки. Она видела в деревне, как дебоширят пьяные — иногда от приличного дома после такого оставались хорошо если стены. Странно, но в такие моменты звали в первую очередь даже не старосту, а ее мать. Она приводили пьяного в чувства парой ловких движений рук, а затем уже староста разбирался с остальным. Только вот сейчас мамы рядом нет. Есть только этот взбешенный непонятно чем мужик — чьё кольцо мечет искры вокруг. Лин поняла, что впервые в жизни ей страшно. И в первый раз за эти 10 дней по-настоящему холодно и одиноко от осознания, что матери больше нет. И теперь она такая же, как и все остальные люди, и ей придется научиться жить со страхом. Так же быстро, как начал кричать, глава и успокаивается. Бросив взгляд на Лин вдруг спрашивает: «Что ты планировала делать после?» «Шататься по свету, попрошайничать. Может быть травами займусь, а может в Орден заклинательский подамся — если кому-то такие недоучки нужны», — как-то все равно ей было после того пожара. Хотелось доделать то, что мама завещала. А потом уже не важно было остальное. «Останешься здесь тогда». — бросает глава. А после этого встает и уходит.