Цветы из стали

Проснувшись утром Лин с изумлением обнаружила, что вчерашний чай убран, лужи затерты (не придется корячиться самой, какая удача), а на столе рядом с рукописью лежит мамин шнурок с лотосом. Не долго думая, она вяжет его обратно себе на шею. «Остаться здесь» звучит очень странно. Куда идти, что делать? Где искать, например, завтрак? И что глава хочет в обмен за ужин и ночлег? Вопросов становится ещё больше, когда приходят двое мальчишек её примерно возраста и зовут в трапезную, а затем с удивлением косятся на её платье и шушукаются о чем-то меж собой. Дойдя до трапезной она видит большую толпу мальчишек, одетых так же как и её конвоиры в фиолетовое. Она садится за стол с ними и чувствует себя белой вороной. «А это кто?» — справшивает парнишка напротив (высокий, вихрастый — непокорные волосы торчат из пучка во все стороны). «Новенькая — шисюн просил заняться ею». «Из какого ордена? Как твоя фамилия? Во сколько лет сформировала ядро? Как попала сюда?» — вопросы сыплются, а отвечать Лин на них не желает. «Угомонились!» — раздается командный рык. «Да, глава!» — вскрикивают мальчишки и принимаются за еду, а грозная фигура в фиолетовом скользит взглядом по столам, но не задерживается на Лин. Глава кивает и уходит. После обеда её отводят к какому-то древнему старику. Тот щупает запястье, щекочет немного своей ци, а потом улыбаясь говорит, что у неё крепкое ядро, но нужно продолжать усердно тренироваться, чтобы его развить. Она пытается открыть рот, чтобы спросить — что это значит, но её утаскивают с собой те самые мальчишки в фиолетовом и очень быстро выясняется, что тренировки — это очень шумно, очень тяжело и непременно всем скопом: бегать, повторять заковыристые движения, нырять в реку, сушиться на солнце и рисовать зубодробительные печати прямо на песке. День пролетает с пугающей быстротой не оставляя времени на посторонние мысли. К вечеру голова идёт кругом от непрекращающегося галдежа всей этой своры мальчишек (оказывается, среди них есть и девчонки, но их не вдруг отличишь), от непривычных запахов и палящего солнца, от которого не спрятаться. Сил хватает только доползти до комнаты — Лин чудом запомнила дорогу — упасть лицом в подушку и отключиться. Никакие вопросы о том, что она здесь забыла, до утра не заботят. А утром повторяется все то же самое. Так же проходит третий и четвертый день. А на пятый, когда она с удивлением обнаруживает, что к вечеру ещё способна связно соображать — она оказывается в павильоне у лекаря и тот внезапно спрашивает её о семье. Она не моргнув глазом говорит, что мать умела лечить травами и немного смыслила в иглоукаловании. А потом, умирая от болезни, отдала подвеску с лотосом и отправила сюда. Старик заинтересовался и, пожевав губу, попросил показать. Разглядывая, поцокал языком. «Такими расшивали ханьфу старших адептов и доверенных лиц предыдущего главы. После пожара в пристани Цзян Ваньинь не вернул эту традицию, а серьезно упростил форму. Людей, кто носил такое и мог передать, даже на момент начала войны можно пересчитать по пальцам. Разве что снимали с трупа — но Вэням не было резона мародерствовать, а никто из Юньмэн Цзян не посмел бы спарывать лотосы с ханьфу мертвеца. Занятно». — он вздохнул, а потом протянул подвеску обратно и погладил Лин по голове. «Послушай совета. Носить её носи, но особо никому не показывай, особенно из старшего поколения. Молодежь в таких тонкостях не разбирается. А то боюсь, что главе придется затыкать не в меру болтливые рты». «Я привыкла, что у меня за спиной болтают невесть что. Это вряд ли когда-то исправится». «Как знаешь», — пожал плечами старик и не стал настаивать. Ну, Лин храбрилась, говоря что привыкла. Тут было совсем не как в деревне — где её мать уважали и чуть-чуть боялись. Соответственно и к ней относились неизменно хорошо. Тут она была сама за себя — и нежелание отвечать на вопросы выстроило вокруг неё стену отчуждения. Нет, ей не делали гадости, но приближаться близко не планировали. А потом поползли слухи. Дурацкие. Что она неугодная дочь кого-то из старших адептов. Что после смерти матери родственники закатили скандал, потребовав от отца взять ответвенность. Что тот оказался, дело дошло аж до главы и вот теперь им всем приходится возиться с неумехой, которая и меч-то держать не умеет. А было и хуже — истории о том, что она дочь проститутки. Что отца её обманули, подставили, растоптали честь… Отца… отца, отца. Это слово дома всегда было под запретом. Даже болтливые соседи не смели при маме вспоминать о том, что у Лин вообще-то когда-то был отец. Ей это всегда казалось само собой разумеющимся. Нет отца — значит нет. Какой прок говорить о нём тогда? Что, он вдруг услышит и объявится? Не надо — и без него живут спокойно. Пусть и вдвоём. Когда выдавался свободный вечер она садилась на причале и смотрела на закат над лотосовыми озерами. Почему-то сейчас впервые стало интересно, что отец всё-таки был за человек. И следом за этим вопросом всё ещё стоял второй: зачем мать отправила её в Пристань Лотоса — и долго ли будет продолжаться спокойная жизнь здесь?