Цветы из стали

О том, что глава Ордена отлучался из Пристани по делам, Лин узнала только в тот вечер, когда он вернулся после месячного отсутствия. К этому моменту она уже успела выспросить в каком качестве она тут существует и долго ли её планируют кормить и обучать. Ответ был странный — её приняли в ученицы в обход традиций и обрядов. Занималась она вместе с местными учениками, но быт и общежитие с ними не делила — тут было скорее похоже на то, как обходились с приезжими учениками из других кланов. До конца обучения несколько лет. А дальше — если выдержит испытание — то сможет стать адептом. Ну или как глава решит. «Как глава решит» здесь работало странно. Будто бы во все те моменты, когда люди обычно уповают на богов, местные поминали своего главу. «Он скажет как». Сначала Лин казалось, что так они прячут своё нежелание работать или принимать решения. Мать всегда учила, что думать, принимать решения и делать всё нужно самой. Потом выяснилось, что месяц главы не было, а ничего не развалилось за это время — и упоминание его в суе — это и правда жест похожий на обращение к божеству. Просто потому что к слову пришлось. Второй странной вещью касательно главы было то, что его боялись. И в то же время не боялись совсем. Им пугали учеников и младших адептов. И в то же время, «глава меня оправдает» говорили те, кого обвиняли зря. Это было смешно и путано. Лин вгрызалась в эти загадки с интересом, хоть и продолжала держаться особняком от прочих учеников. Наконец глава вернулся и пристать загудела ещё громче, чем до этого. А вечером того же дня наставники прогнали её с тренировки в купальню за пару часов до конца. Остальные проводили удивлёнными чуть завистливыми взглядами. Вместо ужина в трапезной накрытый стол ждал её в комнате. Там же обнаружился глава Ордена. Явственно усталый и измученный. А вместе с ним — чайник чая и кувшин вина. Лин замерла на пороге, и только спустя пару минут спохватилась и поклонилась должным образом. Она всё ещё испытывала жуткий стыд, что месяц назад заявившись сюда, совершенно ничего не понимала во всех этих движениях и расшаркиваниях — а потому скорее всего выглядела как неотёсанная деревенщина. Мать никогда не учила, кому и как нужно кланяться. А когда Лин попыталась при ней склонить голову перед старостой, как делали все остальные крестьяне, её дернули за ухо. «Моя дочь спину гнуть не будет, запомни. А кто посмеет придраться — иметь дело будет со мной», — сказала мать тогда. Она всегда была прямой как палка — и если и сгибала спину, то только за тем, чтобы помочь больному (только в этой ситуации она не считала зазорным для себя на колени вставать, лоскуты от платья отрывать и прочее). А теперь времена настали другие и Лин почувствовала впервые за последние недели настолько остро, что матери ей всё-таки не хватает. Глава удивленно приподнял бровь и махнул рукой, приглашая садиться. «Ешь», — сказал он, видя как Лин сомневается. Та всё же взялась за палочки. Суп был странный — отдавал чем-то пряным на вкус, а пах он так же, как местные озера. Дома такой не готовили никогда. Впрочем, было сносно. Глава сидел напротив, устало ссутулив плечи. Суп но ел странно медленно, зато обильно запивал вином из кувшина. Лин же покончив с едой потянулась к чайнику. Заметив это движение глава налил ей чаю сам. А потом слегка отодвинулся от стола и грустно посмотрел в кувшин. «А-Юн, принеси еще вина», — он сказал это негромко, но слуга зашёл практически тотчас — поставил новый кувшин и унес остатки трапезы. Глотнув прямо из горлышка, глава вздохнул. «Ну, как ты здесь?» «Спасибо, хорошо». «Есть такие вещи, которые надо научиться говорить — иначе однажды будешь повторять их в слезах», — задумчиво протянул глава. Лин не поняла, при чем здесь эти наставления. Мать редко снисходила до таких разговоров. Её волновали травы, трактаты и совсем немного помощь нуждающимся. Взаимоотношения же между людьми — нет, никоим образом. «Так она говорила когда-то, — пояснил непонятное непонятным глава. — Мой дурак-брат не понял до самого конца, а я, кажется, только сейчас. Когда давно уже прошла пора даже лить слезы». И после этого замолчал надолго. Настолько, что Лин поерзала от неуютности ситуации, а потом попыталась хоть что-то сказать. «У мамы тоже был брат, она говорила когда-то. Вроде бы ничего плохого никому не сделал, а на войне всё одно погиб. Так она говорила. А что за слова такие надо научиться говорить?» «Спасибо и прости. — грустно улыбнулся глава. — Она правда тебе ничего не рассказывала ни о себе, ни о своей семье, ни о войне?» «Брата упоминала случайно пару раз, семьи будто и вовсе не было, какие бы слухи по деревне не ходили, она и ухом не вела». — Лин вздохнула. Неожиданно поняв, что последние дни очень хотелось выговориться и спросить — все-таки спросить у этого всезнающего главы, кто же был её отец, что с ним теперь и как так получилось вообще… Глава подлил ей еще чаю, но заговаривать не стал. Пришлось Лин самой — тишина вдруг стала делом абсолютно неправильным и пугающим — продолжать разговор. «А про войну она говорила только, что это всегда дело неправильное и глупое. Что умереть можно намного проще. И героем стать тоже можно проще. Но не волновало её это. В основном всё про лекарское дело говорила, да про принципы… Она даже сказок нормальных не знала — только одна у неё была, и та про лекаря, сделавшего глупость». «Глупость? — вскинулся глава так резко, что чайник на столе подпрыгнул. — Вэнь Цин Золотые руки — и глупость? Что может быть глупее, чем прятаться на Луаньцзан, будучи…» — он проглотил конец фразы и махнул рукой. Лин подобралась. Уже второй раз глава при ней называл это имя. Имел он ввиду её мать или кого-то другого? При чём здесь Луаньцзан? Да, они жили близко, но всё-таки от их деревни пройти до могильника прилично нужно. «Расскажи её сказку», — попросил вдруг глава, сменивший гнев на милость. Он уперся локтем об стол, а на кулак водрузил голову. «Она коротка, — пожала плечами Лин, но всё-таки начала. — Была война. Один брат защищая второго душу потерял. А второй, дурак, не желая с этим мириться долго искал лекаря, способного это исправить. Нашел — а потом долго умолял, пока женщина не согласилась. Только по итогу всем им это боком вышло. И первому брату, которому душу вернули, и второму брату, который собой жертвовать вздумал, и лекарю». «А что именно сделал этот лекарь?» «Вскрыл одного, вырезал душу и пересадил другому. Совсем как вон в том трактате», — Лин махнула рукой в сторону лежащего у кровати трактата о пересадке золотого ядра. И тут же вскрикнула от грохота битой посуды. Бледный как смерть глава Ордена вскочил на ноги и выбежал из комнаты. Буквально сразу же вбежал в комнату перепуганный слуга и принялся собирать осколки и вытирать лужи. Он работал молча — лишь слегка покачивал головой и приговаривал «Ай-ай» укоризненно. Вскоре Лин осталась одна допивать остывший чай и рассуждать о странностях.