Цветы из стали

Лин проснулась рывком — так же резко она вчера вечером и провалилась в сон. Утро начиналось как всегда: с умывания, завтрака и тренировок. Разбавляли это однообразие два факта: первое — адепты начали шептаться у неё за спиной с удвоенной силой, второе — вчерашний плакса тоже участвовал в рутине и не прекращал ныть Лин на ухо ни на минуту. У него, как и у неё, не было друзей здесь. От издевательств и травли — о, Лин прекрасно представляла себе, как это работает — их двоих защищала только фигура главы за спиной. Они были слабее сплетников: и физически, и по мастерству и по сплоченности духа. Объединяться же друг с другом не хотелось. Слишком много было недомолвок. У Цзинь Жуланя была цепкая память и он быстро вспомнил рассказ Лин про меч матери. И все клянчил возможность посмотреть на него. Лин от ответа уходила. Не хочешь ничего говорить — молчи — такого правила придерживалась мать. Но с этим несносным мальчишкой работало плохо. Он просто не понимал, что его могут хотеть целенаправленно игнорировать. Поэтому вился ужом вокруг Лин, всячески привлекая внимание. После обеда наконец Жулань куда-то пропал, и получилось выдохнуть. Но тут же появился лекарь и утянул её опять к себе в павильон. Там что-то долго и невнятно причитал, а потом — враз утратив всю свою мягкость — сказал прямо: «Шла бы ты отсюда подобру-поздорову», — Лин только бровь приподняла. «Ни к чему было кровь мешать. Но когда вскроется всё — загрызут тебя. Как пить дать загрызут». — Старик посмотрел жалостно, а потом рукой махнул. «Учили его, учили осторожности. Вроде всё понимает, на ошибки шисюна своего насмотрелся. Да только порода такая же. Сколько в грудь он себя не бил — мальчишкой был, мальчишкой и останется». — Лин скосила глаз. За окном явственно слышался шум чьего-то шебуршания. Их подслушивали — скорее всего, кто-то из учеников. «Глава принимает решения сам. Я на них влияния не имею. Если лекарю есть, что сказать, это должно быть высказано главе лично». — Старик побледнел, округлил глаза и посмотрел на Лин почти испуганно. А та чувствовала, что терпение её на исходе — и она скоро пойдет к главе чтобы предъявить целый ворох претензий. Почему смел решать сам, её не спросив? Почему после этого позволяет кому-то третьему, не вовлеченному в конфликт, вмешиваться. И как, во имя всех богов пантеона, глава предполагает тайну хранить, если каждый второй тут ознакомлен и лично заинтересован. Она ничего не понимала в том, как всё тут устроено. И меньше всего хотела разбираться и грызться за место, которое ей навязали не спросив. От волнения Лин начала думать формалистким книжным стилем — тем, которым мать писала свои книги. Это всегда усложняло течение мысли, заземляло её и помогало лучше формулировать. Лин ушла от лекаря не прощаясь. Когда-то волновавшее её неуважение по отношению к тем, кто дал приют, сейчас не значило ровным счётом ничего. На нее пытаются давить. Такое прокатило бы вон с тем плаксивым мальчишкой — двоюродным братом — но не с ней. Куда идёт, она не думала, пока не уткнулась носом в филотеловое ханьфу и суровый голос главы не спросил: «В чём дело?» А затем — она даже не с разу поняла, что именно произошло — её сдавили под мышками, а ноги оторвались от земли. Лин охнула — удивлённое лицо главы оказалось прямо перед ней. Чувство некотролируемого полета оказалось неприятным — но руки держали крепко. Продлилось всё это, впрочем, не долго. Снова оказавшись на земле, Лин недовольно одернула ученическое ханьфу. Глава же усмехнулся — это он тоже делал как-то осмысленно, но Лин пока не разобралась. «Пойдем, поговорим». — Лин кивнула. Глупо тянуть дальше. Они прошли по мосткам вдоль берега озера и устроились в беседке у самой кромки воды. На столе был горячий чай и какие-то странные местные сладости. Скорее всего из лотоса. Тут всё из лотосов. «Я сделал то, что должен был, — задумчиво протянул глава, словно отвечая на невысказанный вопрос «Зачем?». — Если кто-то посмеет идти против этого решения — то будет иметь дело со мной. Ты останешься здесь — и я не позволю никому смотреть косо». Лин насупилась. Вот, опять. Решение он принял сам — и: «Даже если я буду против?» «Что?» «Даже если против этого решения буду я?» — лицо главы на пару мгновений исказилось — как от жуткой зубной боли. А потом он вдруг расхохотался и хлопнул рукой по лбу. Лин вздрогнула, это было что-то неожиданное и непонятное. Глава наконец-то успокоился — и улыбнулся. «У тебя были другие планы? Тогда рассказывай». — Лин замялась — из разрозненных мыслей не складовалось внятного альтернативного плана. «Цветы из стали, — тихо проговорил глава. — Разумеется, ничего другого под её руками бы не выросло». — Он тряхнул головой и снова заглянул в глаза. «Нужно было спросить, прежде чем делать. Возможно, лучше будет, если я уйду — по крайней мере, не будет сплетен про солнце Цишани». «Тебя волнуют сплетни?» «Это мерзко. Как и тайны». — Лин снова запнулась. «Я заткну всякого, кто будет попусту чесать языком». «Уйти проще». «Как ты себе это представляешь?» «Утоплю меч, сожгу бумаги, выброшу подвеску. Я понимаю достаточно в травах, чтобы пойти в ученики к аптекарю…» «Ты мало знаешь о мире — это будет опасно». «Да, но решать, куда и как идти — буду я». Он снова засмеялся, а потом вдруг улыбнулся. Спорить, пугать тяготами пути и тем, что очень-очень многие вещи нельзя побороть только силой желания он не стал. Лин понимала, что звучит как наивная дурочка — но уйти сейчас значило отстоять свою свободу. «Вы похожи на цветы из стали. Кажется, что лепестки нежные — только тронь и рассыплются, но попытавшись прикоснуться — только пальцы изрежешь». «Зачем мне оставаться здесь?» «Ты нужна здесь — мне, этим дурацким мальчишкам и вечно ворчащему старику в лекарской будке», — это звучало как обращение к младенцу, не желающему хлебать кашу. Глава ухмыльнулся одной из своих сложных ухмылок, заметив как скривилась Лин. «Мне нужен наследник, это чёртова правда. Но это не значит, что мне всё равно, что стало с Вэнь Цин или что будет с тобой. Просто так от хорошей и спокойной жизни не сжигают себя заживо и не рисуют печати разрушения души». «Не заживо. Мать приняла яд — он должен был парализовать и отключить чувствительность», — машинально поправила Лин, но потом зацепилась за это просто так. Верно. Именно так она подумала — слишком счастливая была последняя улыбка. А тепрь глава Ордена пытается сказать, что не всё так просто. Может и этот месяц он вовсе не по своим делам ездил? Глава поджал губы: «Там всё правда сгорело дотла. Что хотела — она сделала». — он вздохнул. А потом снова посмотрел Лин в глаза. «Цинхао, останься здесь со мной, пожалуйста», — это звучало практически жалобно. Лин вздрагивает. Вместо того, чтобы приказать (а это глава точно умеет делать мастерски, она сама видела), он пытается уговаривать. Почему-то только сейчас появляется четкое кристально ясное понимание, что она осталась одна. В горле стоит ком и впервые с момента бегства подступают слезы. Лин всхлипывает: матери, которая учила ничего не бояться, больше нет. Есть только новоявленный папаша. Но он в разы слабее матери, раз рядом с ним не отступает страх. На голову ложится большая ладонь, и Лин утыкается носом в жесткую фиолетовую вышивку. Ощущения странные — мать редко касалась просто так: если не надо было осмотреть, залатать, отмыть… Пахнет уже ставшими привычными лотосами, немного болотом и ещё чем-то непонятным, но смутно родным. Лин ревёт в голос, фиолетовая ткань намокает и чернеет от этого, но остановиться она не может. Её обнимают и тихо шепчут в макушку: «Прости, что ничего не сделал для вас». — Лин только прижимается ближе. Идти, нужно куда-то идти — эта мысль бьется на границе сознания и ничего не объясняет. Куда идти? Зачем? Она не хочет уходить. Мать учила быть бесстрашной и говорить словами через рот. А здесь, быть может, её научат справляться со страхом. «Пойдём», — внезапно говорит глава и Лин всхлипывает в последний раз — коротко и уже не особо жалобно. Они движутся в дальнюю часть Пристани. Лин сюда забредала только пару раз и, судя по неприветливым лицам часовых, вход сюда не для семьи главы был ограничен. За парой красивых арочных мостов — здесь было очень много воды и, соотвечтвенно, лотосов — стоял резной павильон. Наверное, он был старый, потому что не смотря на богатство резьбы был весь черный. Внутри находилось семейное святилище. Лин замерла на пороге, не решаясь войти. Рука главы опустилась на плечо и слегка подтолкнула вперед. На подушках перед табличками предков скрючился Цзинь Лин — похоже, тоже лил слезы. Носом он утыкался в собственные колени, а длинный хвост подметал пол, когда его спина сотрясалась от рыданий. «А-Лин, поднимайся. Наказание на сегодня оконченно», — мальчишка сразу встрепенулся, и, утирая широким рукавом сопли и слезы, поднялся на ноги. Лин с интересом рассматривала таблички с именами — слишком мало она знала об истории великих орденов, чтобы разбираться, кто есть кто. Интересно, кто из них — сестра главы, мать Цзинь Лина? Мальчишка быстро убрался за пределы храма, а глава опустился на колени перед подставкой для ароматических палочек. Лин, немного подумав, заняла соседнюю подушку. Глава поджег палочки и установил на подставку — Лин тут же вспомнила, как мать рассказывала про эти традиции, но сама никогда ничего из них не повторяла. Почему так — Лин никогда не спрашивала. Глава протянул ей три палочки — она приняла но замялась, не совсем понимая, чего от неё ждут. «Я не умею», — тихо прошептала она. Глава вздохнул — как-то странно и судорожно. А потом принялся рассказывать: сначала он говорил, кто кем кому приходился, потом — о том, какими они были при жизни. А потом, немного помявшись, он вытащил из рукава две таблички и поставил их на свободную полку. «Это давно нужно было сделать. Пусть их души и уничтожены, все же это не повод забывать». — Лин смотрела на имена. Одно из них глава упоминал раньше, когда речь заходила о матери —там было выведено только одно, причем короткое и скорее всего молочное имя. Вэнь Цин. Созвучное с Цин из Цинхао. На второй же был записан Вэй Ин Вэй Усянь. Глава долго говорил — успели прогореть первые палочки, затем он поджег еще, но и они тоже прогорели. Всего, что он говорил, Лин не запомнила. Она сама повторила движения главы и все-таки зажгла свои палочки — сидела и смотрела, как осыпаются аккуратные столбики пепла. В голове было пусто — вроде бы это было то самое время и место, когда можно было обратиться к маме, понять что-то про главу и разобраться… А Лин просто наблюдала замерев, как колышется огонек лампадки у подставки для благовоний. Потом, когда слова у главы наконец-то кончились, они ещё долго сидели молча. Странно бессмысленно казалось всё, но внутри растекалось странное спокойствие. Лин привыкла, что нужно задавать правильные вопросы, чтобы получить необходимые ответы. Здесь же не надо было ни спрашивать, ни слушать. Достаточно просто быть. Лин пропустила все слова главы мимо ушей. Врезалось в память только то, как в конце — перед тем как подняться и покинуть храм — он проговорил: «Спасибо тебе за всё, Вэнь Цин». Может быть, с этого момента стоит начать называть его отцом?