Огонь их души

Жить сиротой — тяжело. А быть сиротой при церкви — ещё тяжелее. Дом на отшибе города, выложенный из красивого резного камня, две монашки в няньках, десяток таких же детей, как ты, да святой отец, что никогда не просыхает. Пятнадцать лет подряд — в этой дыре... родной и любимой дыре. Утро начиналось с колокольного звона. Ансель просыпалась раньше других — ей нравилось слушать, как весь дом ещё дремлет. Деревянный пол был холодным, но она привыкла. Быстро натягивала простое платье, прикалывала волосы булавкой и шла на кухню помогать сестре Римель месить тесто для обеденного хлеба. — Тише ты, как слон! — шептала монахиня, подмигивая. — А то старик отец Тибалд проснётся и вспомнит, что у нас пост, и хлеба не даст вовсе. Ансель тихо хихикала, подсыпая муку. Иногда крошечный огонёк в печи казался ей волшебным существом, которое согревает их дом. После молитвы — уборка, стирка, шитьё. В полдень — короткий отдых во дворе. Младшие играли в «поймай платочек», бегали по кругу, кричали и ссорились. Она, старшая, должна была следить, чтобы никто не ушибся. — Лисенок! — кричала пятилетняя Лана, пряча платок за спиной. — А ну догони! Ансель притворно вздыхала: — Ну держись, шалунья! И бежала за ней, смеясь вместе со всеми. В такие моменты она забывала, что у неё нет родителей, забывала, что мир снаружи — холоден и опасен. После ужина — у окна. С книгой. Или с отцом Отте, аптекарем. У него всегда была работа. — Подай мне корень чернокниженника... Нет, не тот! Да что ты, дурёха, как ты их не различаешь? — Они одинаково пахнут! — хмурилась она. — Зато от одного понос, а от другого смерть. Век бы тебя учил... И всё же — учил. Иногда ворчал, но всегда объяснял, всегда ждал. Её травник, исписанный мелким почерком, был почти заполнен. Иногда он клал руку ей на макушку и бормотал: — Не ведьма, а толковая была бы. Если б не в церкви росла. На тихие вечера иногда накатывали воспоминания. Особенно после рассказов сестры Грете. Она садилась у очага, когда все собирались с чашками отвара, и начинала: — Ещё тогда, когда небо над землями Некропыля вечно хмурилось дождями, одна ночь была мрачнее прочих. Облака чернее крыльев дракона Тьмы окутали землю. Но язык не поворачивался назвать то место мёртвым... Ансель замирала. Она знала эту сказку наизусть, но слушала каждый раз с замиранием сердца. — Люди, вампиры и зверолюди собрались на ночь дарования — ритуал принятия нового вампира в род. Они плясали под мелодии мёртвых душ, без страха, без злобы — с безумной, лихорадочной радостью. Но треск родового кристалла в миг принятия дара высвободил шквал всех сил, хранимых в нём веками. Никто не погиб, но здание праздника и вся округа начали увядать и рушиться. С тех пор страна, некогда звавшаяся Эндросом — мировым центром веселья — обратилась в руины... — А волна силы прокатилась по всем землям, — шептала монахиня, — и изменила всех... После таких историй Ансель долго смотрела в потолок, а потом снова видела тот один и тот же сон. День, когда её оставили у врат приюта. Во сне мать — чёрные как ночь волосы. Кто-то позади неё, в тени. Паника. Шепот. Бегство по переулкам. Затем тишина. И лишь чувство — что её отдали, чтобы спасти. Утро снова началось рано, но вместо кухни — базар. День сбора трав и закупок. — Пять медяков за пучок петрушки? Ты что, Мира, грабишь честных людей? — прикидывалась Ансель сердитой. — За такие глаза хоть всю лавку отдам, — парировала тётка. — Держи корзинку. Только, ради всего святого, не перепутай шалфей и крапиву, как в прошлый раз! Она не перепутала. Старалась. В перерывах ела пирожки, болтала с торговцами, слушала сплетни. — Говорят, в столице нашли ведьму. Жива, но с рогами! — шептал мясник. — Ага, а я вчера ужинал с королём, — усмехалась старуха, торгующая пуговицами. Потом был обед в приюте, где каждый кусок хлеба сопровождался толчками локтей и шепотом: — А ты знаешь, что старшая сестра Ансель вчера подралась с котом за мяту? Она не злилась. Она улыбалась. Даже когда под вечер в приют заглянул Ивиан. Названный брат. Высокий, загорелый, с тёплыми руками и запахом дороги. — Принцесса трав! — обнял он её. — Всё ещё споришь с Отте? — Только когда он не прав. Он привёл с собой кобылу и шутливо предложил ей сбежать вместе в другой город. — Я б пошла... — ответила она, глядя в копыта лошади. — Да вот кто за малышами смотреть будет? Он понял. Оставил ей шкатулку с ракушками, обещал вернуться. Обнял крепко. Ушёл. Никто не знал, что инквизиция приедет. Просто в одно утро раздались рога. За стенами — конные, стройные, с алыми крестами. Дети жались к решёткам, глазели. Старики запирали ставни. Кто-то в панике выбегал из лавок, кто-то прятался. — Что им надо? — прошептала Римель. Ответа не было. Но лица уже становились бледнее. Ансель тем временем шла от Отте с корзиной. В ней — сушёная календула, пижма, немного зверобоя. Обычные вещи. Но не для них. — Девушка, постой. Что у тебя? Тон не терпел спора. Она замерла. Потом — рванула прочь. Не подумав. Не осознав. Просто — страх. Паника. Схватили быстро. Руки — за спину. Верёвка. Мешок на голову. Темнота. Пахло сыростью и плесенью. Кто-то молился за стеной. Кто-то плакал. Ансель — молчала. Ей принесли воду. Хлеб. Бумагу с вопросами. Она не писала. Мужчина с глазами цвета металла. Лицо — как вырубленное из камня. — Где ты училась? Кто обучил тебя зельям? Зачем ты скрываешь своё происхождение? Она молчала. Потом плакала. Потом снова молчала. Он злился. Он уходил. Молния. Удар в башню. Крики. Суета. Один из стражей бросился наружу. Замок не до конца защёлкнулся. Шанс. Она сбежала. Лес. Грязь. Ветер. Корни били по ногам. Мхи — скользкие. Ветки — как когти. Она падала. Поднималась. Шла. Во снах — голос. «Ты — часть мира. Ты помнишь, даже если не знаешь. Иди. Там, где ты нужна, тебя ждут.» На закате — свет. Старый дом. Заросший плющом. Дверь открыта. Внутри — сухо. Дом был как из сказки. Кривые балки. Пыльные окна. Ступка, будто бы сама просится в руки. Книги — старинные, потрёпанные, с закладками из засушенных листьев. В воздухе — мята, дым, тайна. Каждая полка — сокровище. Пузырьки с золотистыми настоями. Кристаллы, шепчущие в темноте. Рисунки на полу — неугасшие. Дом дышал. Дом знал её. Она находит сумку. Плащ. Кольцо. Свечи, не догоревшие. Мандрагора, высушенная. Пузырьки с метками: «сон», «ясность», «боль». Ночью — новый сон. Голос, шепчущий её имя. Руки, мягко касающиеся её лба. «Ты не потеряна. Ты просто ищешь.» Утром — сборы. Заворачивает книги. Зашивает травы в подкладку. Перевязывает ноги. Путь продолжается. Лес — тих. Но она чувствует, как он дышит рядом. Он ведёт. Обходит буреломы. Шепчет листьями. Отгоняет зверей. Иногда ей кажется, что свет между ветвями сдерживает тьму специально для неё. И на рассвете — деревня. Каменные дома. Дым из труб. Звук петуха. Она делает шаг. За ним — ещё один. И ещё. Её история только начинается.