Услышь мелодию моей души

Он всю ночь не спал, хотя в доме и не было суеты. Он просто лежал и смотрел в потолок, слушая тиканье настенных часов, постоянно проверяя время на телефоне и ожидая хоть какой-то информации. Особенно давило осознание того, что Кинн прикрыл Вегаса собой. Это был настоящий шок. Ведь он мог этого не делать — жизнь главы Первой семьи ценилась неизмеримо выше, чем жизнь будущего главы Второй. То, что он спас Вегаса ценой собственной жизни, ломало все представления об их вечной вражде, вспоминающейся Поршу за всё время их совместного существования. Так он и лежал, поглаживая рукой живот, который ныл от напряжения, но ничего не мог с собой поделать. В четыре часа утра, когда отец наконец вернулся домой, Порш выбежал ему навстречу и увидел, что костюм Патчары полностью покрыт пылью, грязью и сажей. На его лице следы порезов, мелких ожогов и размазанной грязи. Мама заботливо усадила мужа, принесла аптечку и без лишних вопросов начала обрабатывать его тело, лицо и руки, покрытые ссадинами. — Папа, как ты? — Порш присел перед ним на корточки и коснулся его колена. — Это ты как, сынок? — Не переводи тему. Что там случилось, расскажи мне, пожалуйста, — почти умолял Порш. — Мы стояли в центре бетонного склада. Я слева, рядом Кинн, справа — Вегас. Телохранители, а перед Кинном — Юсуф. Не знаю, в курсе ли ты, но Юсуф уже пытался убить их по дороге назад, но чутьё Кинна спасло обоих. — Пат, прекрати! — Резко оборвала мать. — Ты же знаешь, что ему нельзя нервничать. Зачем ты это рассказываешь? — Нет, мама, пусть расскажет. Я буду нервничать ещё сильнее, если не буду знать, что на самом деле произошло, и стану себя накручивать. Так я хотя бы пойму, к чему готовиться. Женщина покачала головой и ушла с тазом, чтобы поменять грязную воду. — Юсуф заявил, что ему не нравится такая сделка, и никто не смеет ему перечить. Каждый, кто попробует, пожалеет. И он показал нагрудник с бомбами. Такие же были у его телохранителей. Правда, как выяснилось позже, большинство были фальшивыми, лишь у нескольких — настоящие. Но… Юсуф выхватил пистолет и направил на Вегаса. Кинн опрокинул их обоих и утащил за каменную стену. И тогда рванул первый смертник. Здание стало стремительно рушиться, стены обваливались, поднялись клубы дыма, огня и пыли. Мы ничего не видели. Меня с моими телохранителями отрезало от остальных. Останки Юсуфа погребены под плитой, которую сейчас поднимают прибывшие люди главной семьи. Они же разбирают завалы. Я не знаю, был ли выстрел — не слышал. Возможно, в последний момент он прозвучал и ранил Кинна… Или его ранили обломки и осколки. Но Вегас крикнул, что с ним всё в порядке, а тот ранен, и он ему помогает. Я не разобрал, что именно… Но твой муж в порядке, и это главное. Хоть я и не люблю Вегаса, но не хотел бы, чтобы ты остался вдовцом, да ещё и с прицепом. — Пат! — Мать возникла будто из ниоткуда и дала ему подзатыльник. — Ты можешь контролировать свой грязный рот хотя бы рядом с нашим сыном? Какой «прицеп»? Это ребёнок, обычный младенец, который станет в будущем главой всех трёх кланов! Ты вообще понимаешь, о ком говоришь? — Вот когда он родится, тогда и поговорим, — жёстко отрезал отец. Порш понимал, что отец, как никогда, был прав. Порш медленно поднял голову. Слёзы высохли, оставив на его лице лишь холодную, отточенную ясность. В его глазах, обычно скрывавших усталость, теперь горел огонь, который Патчара не видел с тех пор, как сын вёл переговоры о слиянии своего бизнеса с империей Терапаньякул. — Он не сломал меня, отец, — голос Порша прозвучал тихо, но с неожиданной твёрдостью. — Он показал мне дно. И, достигая его, я нашёл то, о чём ты говоришь. — Его рука легла на живот. — Ответственность. Не та, что навязывают другие, а та, которую я выбираю сам. Он сделал шаг вперёд, его взгляд не отрывался от отца. — Ты прав. Этот ребёнок родится в ад. Но он не будет в нём один. Я буду с ним. Каждый день, каждый час. Я научу его не выживать, как научили Кинна и Вегаса. Я научу его править. Так, как не смогли они. — В его словах не было высокомерия, лишь холодная решимость. — И если Вегас посмеет поднять на него руку… он будет иметь дело не с испуганным омегой, а с матерью его наследника. А материнская ярость, отец, куда страшнее альфа-гнева. Патчара замер, глядя на сына. Гнев в его глазах уступил место сложной смеси уважения и новой, ещё более глубокой тревоги. Он видел не сломленную жертву, а будущую гладиаторшу, готовящуюся к бою за своего детёныша. — Ты… — он попытался найти слова. — Ты понимаешь, что это за путь? — Я понимаю, что у меня нет другого выбора, — Порш повернулся и направился к выходу. На пороге он остановился. — И, отец? Не ломай Вегаса. Он мой. Моя проблема. Моя ответственность. И мой… муж. С этими словами он вышел, оставив родителей в гробовой тишине, где только тиканье часов нарушало тяжёлое молчание. Патчара медленно опустил голову на спинку дивана. — Боги, — прошептал он. — Во что мы тебя втянули, сынок?

***

Порш медленно брёл по бесконечным коридорам поместья, его взгляд был пустым и отсутствующим. Он почти не видел окружающего, пока не столкнулся плечом с знакомой субтильной фигурой, окутанной терпким ароматом дорогих духов. Таван. Но сегодня всё было иначе. Ни намёка на привычную усмешку, ни колкости. Таван лишь тихо пробормотал «извини» и прошёл мимо, словно призрак. Казалось, взрыв на складе повлиял на всех обитателей дома. В помещении царила неестественная, зловещая тишина, нарушаемая лишь эхом собственных шагов Порша. Он понимал, о чём говорил отец. Это была жестокая логика их мира — первый ребёнок всегда становился мишенью, особенно этот, рождённый от союза второй и третьей ветвей. «Вот если бы ребёнок был от Кинна…» Мысль пронзила его, как лезвие. Порш замер, прижав ладонь к животу, и уставился в окно. Ребёнок от Кинна… Раньше он даже не смел мечтать об этом, а теперь сама мысль казалась унизительной — пинком по собственному достоинству. Пора было принять правду: Кинн уехал в Америку и не возвращался годами, потому что не нуждался в Порше. А тот сам придумал их былую близость, накрутил себя иллюзиями. А опасения отца насчёт Вегаса… Они были обоснованны. Если тот уже поднимал руку на него, что помешает ему сделать то же с ребёнком? Но Порш твёрдо знал: один-единственный вред, причинённый его сыну или дочери, станет точкой невозврата. Он без раздумий возьмёт пистолет и нажмёт на курок. Даже сейчас, когда их отношения висели на волоске, мысль о возможной жестокости по отношению к ребенку заставляла кровь стынуть в жилах. «Может, ребёнок спасёт наши отношения?» Нет. Так нельзя думать. Ребёнок — это ответственность, а не разменная монета. Им нельзя склеить то, что уже рассыпалось. Напротив, он станет главной жертвой этой разрухи. Стоя у окна, Порш дал себе обещание: если после рождения ребёнка ничего не изменится, он подаст на развод. Чистая совесть будет дороже распадающегося брака. Его дитя должно видеть перед собой пример здоровых отношений, счастливых родителей, а не еженедельные ссоры на почве ревности и пустых поводов. Да, мысль о чужой жизни внутри, за которую он будет нести ответственность всегда, пугала его до дрожи в коленях. Но в то же время он чувствовал к этому существу странную, зарождающуюся любовь — будто это часть его самого, посланная свыше в награду за годы отрицания своей природы, за ингибиторы и отравление собственного тела. Этот ребёнок выжил, чтобы спасти их всех. Или, по крайней мере, чтобы спасти самого Порша. Когда завалы раскопали, отец нашёл Порша с книгой по воспитанию детей в их с Вегасом пентхаусе. Он уже выглядел получше, в чистой одежде, с опрятным видом прошёл внутрь, тихо прикрыв за собой дверь, и сел напротив в кресло. Он уже хотел бы открыть рот, но Порш опередил его. — Папа, пожалуйста, если ты хочешь сказать что-то ещё, я… — Я хотел бы извиниться перед тобой. Я лезу не в своё дело. Ты уже взрослый человек, ты уже как минимум замужем, и я не могу тебя контролировать, я не могу тебе приказывать, указывать, с кем тебе быть, как тебе жить. Я просто… Я переживаю за тебя, понимаешь? В Киме для Че я вижу защиту, опору и каменную стену. Он защищает его от всех, даже от себя. А Вегас… он разрушительный, понимаешь? Он тот человек, который рос с тираном всю свою жизнь. Я понимаю, что дети не ответственны за своих родителей, но я очень боюсь… я очень боялся, когда ты выходил за него замуж, поэтому я был категорически против этого брака. А сейчас, когда в тебе мой внук или внучка, я сильнее нервничаю, я переживаю в два раза больше, понимаешь? Я боюсь, как Вегас может отыгрываться на тебе, на ребёнке, потому что у него сейчас огромный стресс, сейчас много сделок, Кан везде его таскает, заставляет с собой ездить, решать какие-то вопросы… Ты ведь сам понимаешь, какие между ними отношения. Ты ведь сам понимаешь, что Вегас нестабилен, и он ещё не готов встать отцом, как бы ему хотелось. Чтобы ему стать отцом, ему надо как минимум пройти психолога, может быть, даже психотерапевта. А тут — просто гром среди ясного неба. Понимаешь, когда появляются дети, всё по-другому, надо перестраиваться полностью. А в нашей мафиозной семье нам придётся усилить охрану втрое, я не знаю, вчетверо, ещё больше, потому что на этого ребёнка будут зариться все, понимаешь? А как уберечь от внешних опасностей, если есть внутренняя опасность в лице родного отца-альфы, который по факту должен оберегать, защищать, а он будет разрушать изнутри эту маленькую жизнь, которая только начала жить. Вот что я хотел тебе сказать. Я не хочу сейчас тебя настроить против твоего мужа или ещё что-то, я это уже давно прошёл, когда ты улетел от меня жить за границу, потому что ты хотел сбежать от этого всего. Я уже миллион раз пожалел, что отпустил тебя за эту границу. Но уехав, ты вырос, ты наконец-то освободился от мыслей о Кинне, о том, что он тебя бросил, уехал, ты наконец-то освободился от этой грёбаной дружбы, которая тебе по факту и не была никогда нужна. Но, блядь, я очень сильно боюсь за тебя. Я очень сильно боюсь тебя потерять, понимаешь? Патчара тяжёло вздохнул, проводя рукой по лицу, прежде чем продолжить. — Их привезли в больницу. Вегас отделался ранами — ссадины, ушибы, пара швов. А у Кинна… — отец замолчал, его голос дрогнул. — У Кинна дыра в животе от пули. Пуля прошла навылет, но врачи борются за его жизнь. Если бы не он… — Патчара сжал кулаки, его взгляд стал остекленевшим. — Если бы не он, эта пуля была бы в Вегасе. И она была бы… в сердце. Юсуф целился точно. Вегас бы не выжил. Он посмотрел на Порша, и в его глазах читалась не просто тревога, а нечто большее — осознание того, насколько хрупка жизнь в их мире. — Кинн прикрыл его собой в последний момент. Буквально подставил свою грудь под выстрел. И теперь… теперь твой муж жив только благодаря тому, кого он всю жизнь считал врагом. Я не знаю, что это — искупление, судьба или простое безумие. Но это случилось. И теперь ты должен понять, Порш… Ты должен решить, готов ли ты жить с человеком, чья жизнь висит на волоске из-за чужих решений. И готов ли ты к тому, что однажды его может не стать, и ты останешься один с ребёнком на руках.

***

Слова отца засели глубоко в сердце. Уже в машине, по дороге в госпиталь главной семьи, Порш не переставал думать о том, что сделал Кинн. Для Корнвита? Или он прикрыл мужа Порша, чтобы искупить вину перед ним за всё содеянное раньше? Хотя нет, это бред, и Порш уже сходил с ума от этих навязчивых мыслей. Кинн просто выполнял приказ — чтобы все выжили и никто не погиб. Войдя в больницу, он сразу увидел сидящего на пластиковых креслах Вегаса и рванул к нему со всех ног. Он буквально с разбега запрыгнул на руки к своему мужу, который прошипел от боли. — Извини! Ты в порядке? Точнее… Господи, ты… ты точно не в порядке… — Порш залепетал, отскакивая назад, но Вегас резко потянул его за собой, прерывая поток слов горячим поцелуем. Он давно не целовал его так. Не как муж, а как голодный зверь, как партнёр по сексу, но никак не супруг со всей нежностью, на которую был способен. И Китисават с облегчением ответил на этот поцелуй, прижавшись к его крепкой груди. И наконец-то тягостное напряжение внизу живота успокоилось, уступив место давно забытому чувству безопасности. Вегас, всё ещё придерживая бок, отвёл Порша в ближайшую свободную палату и прикрыл дверь. Он аккуратно сел на край кровати, с облегчением выдыхая, и потянул Порша за руку, усаживая рядом. — Как ты? — Его голос прозвучал непривычно мягко, почти трепетно. Он положил ладонь на живот Порша. — Малыш не беспокоил тебя? Не было никаких болей, пока меня не было? Порш положил свою руку поверх его и покачал головой. — Всё в порядке. Просто… очень переживал. А сейчас всё спокойно. — Он посмотрел на перевязанное плечо Вегаса и сжавшиеся губы. — А ты? Расскажи, как всё было. Пожалуйста. Вегас глубоко вздохнул, его взгляд стал отстранённым, будто он снова переживал те секунды. — Юсуф… он был как одержимый. Говорил, что если уж ему суждено пасть, то он заберёт с собой самого перспективного наследника клана. — Вегас горько усмехнулся. — Он направил ствол прямо на меня. Я видел его палец на спусковом крючке. Уже мысленно попрощался со всеми… с тобой. Он замолчал, сжимая руку Порша. — А потом… Кинн. Он был ближе. Он не кричал, не предупреждал. Просто бросился вперёд, толкнул меня так, что я отлетел, а сам… — Голос Вегаса дрогнул. — Пуля, предназначенная мне, попала в него. Вошла чуть выше живота. Если бы не он… она бы вошла мне прямо в грудь. Я бы не выжил. Он поднял глаза на Порша, и в них читалась сложная смесь стыда, благодарности и невероятного облегчения. — Я всю жизнь видел в нём врага. Соперника. А он… он ценой собственной жизни спас меня. Я никогда не смогу отдать этот долг. Порш молча слушал, его сердце сжималось от боли за Кинна и одновременно переполнялось благодарностью. Он прижался к Вегасу, чувствуя, как тот дрожит. — Он выживет, — прошептал Порш, больше убеждая себя, чем Вегаса. — Он сильный. Он должен выжить. На самом деле Порш больше успокаивал этим себя. — Да, — твёрдо сказал Вегас, обнимая его. — Он должен. Не имеет права сдохнуть. Они не успели даже расслабиться, как в больницу ворвался Кан. Не говоря ни слова, он почти за шкирку выдернул Вегаса из палаты, чтобы немедленно отвезти его во второй дом. Порш остался в коридоре, ссылаясь на то, что ему нужно зайти к своему доктору в другом крыле за новым рецептом. Но вместо этого он направился по длинному хирургическому коридору, сердце его бешено колотилось. — Извините, — он остановил молодую женщину в медицинском халате, спешившую по делам. Девушка сняла маску, и её глаза расширились от удивления. — Вам сюда нельзя, — начала она автоматически, а потом, приглядевшись и поспешно протерев очки, чуть не взвизгнула. — Господин Порш! Простите, я вас не узнала! — Да ничего страшного, — он мягко улыбнулся, его взгляд скользнул по её бейджу. — Нана, помогите мне, пожалуйста, найти палату господина Кинна. — Конечно, — она кивнула, оглядываясь по сторонам. — Наденьте халат и маску. — Спасибо. Девушка провела его по лабиринту белых коридоров до заветной двери. — Вообще, посещение строго запрещено, но так как вы… — она замешкалась, глядя на его полные решимости, но полные тревоги глаза, — я просто вижу, что вам это нужно. Шапочка, маска, бахилы и халат на входе слева в шкафу. Наденьте и можете зайти. Он будет в глубине палаты. — Спасибо вам, — тихо сказал Порш, и его голос дрогнул от переполнявших его эмоций. Он быстро облачился в стерильную одежду, словно готовясь к операции, и сделал глубокий вдох, прежде чем толкнуть тяжёлую дверь. Палата была погружена в полумрак, нарушаемый лишь мерцанием мониторов, отбрасывающим синеватые блики на стены. Воздух был густым и тяжёлым — пахло антисептиком, лекарствами и подспудным страхом. Кинн лежал неподвижно в центре кровати, его мощное тело казалось уязвимым и хрупким под тонкой больничной простынёй. Лицо было бледным, как мрамор, губы — слегка приоткрытыми в беззвучном стоне. Грудь, обычно такая уверенная и прямая, теперь была скрыта под толстыми слоями бинтов, вздымаясь неглубокими, прерывистыми движениями. Из-под повязки на животе угадывался грозный контур дренажной трубки. Порш замер у порога, сердце его сжалось от щемящей боли. Он сделал несколько беззвучных шагов вглубь палаты, его бахилы шуршали по полированному полу. Он остановился у изголовья, не решаясь прикоснуться, боясь нарушить хрупкое равновесие, удерживавшее Кинна в этом мире. — Зачем? — Прошептал он так тихо, что слова едва коснулись воздуха. — Зачем ты это сделал? Он смотрел на знакомые черты лица, на те самые губы, что когда-то говорили с ним то с холодной насмешкой, то с редкой теплотой. На те самые руки, что могли как сокрушить, так и… нет, он не должен был об этом думать. Внезапно пальцы Кинна на простыне дёрнулись — едва заметное, судорожное движение. Китисават инстинктивно шагнул вперёд, его собственная рука непроизвольно потянулась, чтобы накрыть его холодные пальцы, но он остановил себя в сантиметре от прикосновения. Он не имел права. Он не имел права, но всё же его пальцы, будто помимо воли, коснулись щеки Кинна. Кожа была прохладной и бледной, но всё такой же удивительно гладкой. Он осторожно провёл подушечками по скуле, стараясь не задеть кислородную маску, затем его пальцы вплелись в тёмные, чуть влажные у висков волосы. И тут же, как по волшебству, все внутренние тревоги, всё напряжение, что сжимало его грудь все эти дни, стали тихо отступать, растворяясь в тишине палаты. Возле него всегда было так — тихо и мирно, как в глади омута. Он — замужний человек. Ему явно не следовало здесь быть. Но… Порш был бесконечно благодарен. Искренне, до слёз благодарен, что этот человек не позволил его ребёнку остаться сиротой, а ему — вдовцом. Разве можно не прийти и не проведать того, кто совершил такой благородный, пусть и отчаянный, поступок ради его семьи? Порш опустился на стул у кровати и снова накрыл своей ладонью ледяные, неподвижные пальцы Кинна, пытаясь согреть их своим теплом. — Спасибо, — его голос прозвучал сдавленно, шёпотом, полным неподдельной эмоций. — Спасибо, что спас мою семью, Кинн. Одна-единственная слеза скатилась по его щеке и упала на синий больничный халат, оставив тёмное пятнышко. Он не забудет этого. Никогда.

***

После этого дни сменялись один за другим. Кан, как и предполагалось, даже не дал Вегасу как следует отдохнуть и восстановиться. Тот уезжал затемно, а возвращался глубокой ночью, когда Порш уже спал. Но и Порш время не терял. Он стал регулярно ездить к Кинну в надежде, что тот очнётся. Медсёстры уже начали добродушно подшучивать над ним: — Господин Порш, вы так часто здесь, что даже господин Таван не навещает своего мужа с такой регулярностью, — улыбались они, и в их глазах читалось не осуждение, а лёгкая симпатия. — Ну как я могу бросить друга, который спас жизнь моему мужу? — Отзывался Порш, разминая затекшую спину. — Сейчас я, наоборот, должен помочь ему выкарабкаться. А дома… дома я чувствую себя как в клетке. — Прогнозы у него хорошие. Со дня на день должен прийти в себя. — Я очень на это надеюсь, — улыбался им Порш и заходил в палату. Он облачался в привычный стерильный халат, бахилы, шапочку и маску, словно ритуал, и усаживался на свой стул рядом с кроватью. — Не знаю, что тебе рассказать… — начинал он тихо, глядя на неподвижное лицо Кинна. — Ничего особенного не происходит. После взрыва Кан сразу забрал Вегаса, и они решают какие-то свои «сверхважные» дела. Я его почти не вижу. Он приезжает, когда я уже сплю, и уезжает, пока я не проснулся. Мама с папой уехали в Манилу по своим делам. Порче с Кхуном… а я, как всегда, остался один. Даже Пита нигде не видно, хотя мельком встречал его пару раз, но мы лишь пересекались спинами. Тавана вижу… Он выглядит не очень. Как будто мало спит и ест. Непривычно видеть его таким подавленным. Порш положил руку на свой живот, по которому провёл ладонью. — А я… я более-менее нормально. Малыш тоже. Надеюсь, самый опасный период позади. Затих и последнее время почти не беспокоит. В палате повисла тишина, нарушаемая лишь мерным писком аппаратуры. И сквозь этот гул, едва слышно, прозвучал хриплый, сорванный шёпот: — Я рад… — прохрипел Кинн, медленно открывая глаза. Его взгляд был мутным, но осознанным. — Что с тобой и с ребёнком всё хорошо. Я переживал… как ты воспримешь эту новость и… Китисават вздрогнул, услышав этот тихий, хриплый голос. На мгновение он замер, не веря своим ушам, а затем резко вскочил. — Ты… ты пришёл в себя! — Его собственный голос дрогнул от облегчения и неожиданности. Он тут же потянулся к кнопке вызова медсестры, нажимая на неё с лихорадочной поспешностью. — Сейчас, сейчас позову врача. В палату почти сразу же вошла дежурная медсестра, а следом за ней и лечащий врач. Начался быстрый, но тщательный осмотр: проверка зрачков, реакции на свет, показаний датчиков, смена повязок. — Добро пожаловать обратно, господин Кинн, — врач улыбнулся, делая пометки в планшете. — Вы нас изрядно напугали. Но витальные признаки стабильны, сознание ясное. Это очень хорошие новости. Мы продолжим наблюдение, но самый критический период, похоже, позади. Когда медики, закончив свои процедуры, вышли из палаты, они намеренно оставили дверь приоткрытой, давая понять, что дают им немного времени, но не нарушают правила полного уединения. В палате снова воцарилась тишина, но теперь она была другой — наполненной не тревожным ожиданием, а лёгкостью и смутным смущением. Порш медленно вернулся на своё место, его пальцы нервно теребили край стерильного халата. — Как… как ты себя чувствуешь? — Тихо спросил он, наконец осмелившись встретиться взглядом с Кинном. Тот слабо улыбнулся, и в уголках его глаз легли морщинки усталости. — Как после встречи с грузовиком, — хрипло пошутил он, но тут же повёл плечом и сморщился от боли. — Не рекомендую. А ты? — Его взгляд стал серьёзным, скользнув по фигуре Порша. — Ты сказал, что всё хорошо, но… ты правда в порядке? Не напрягаешься? Медсёстры говорили, ты здесь почти каждый день. Порш смущённо потупился. — Я… мне просто не сиделось дома. А здесь… спокойно. — Он быстро перевёл тему: — Тебе не стоит обо мне беспокоиться. Я взрослый человек и… с малышом всё действительно в порядке. Врач говорит, самый опасный период позади. — Это главное, — Кинн закрыл глаза на мгновение, словно собираясь с силами. — Я рад. Правда. — Он снова посмотрел на Порша. — А Вегас? Он… не донимает тебя? После всего этого? В его голосе не было ревности или осуждения — лишь тихая, искренняя забота, которая заставила сердце Порша сжаться. — Нет… то есть, он… очень занят. Но он… — Порш запнулся, не зная, что сказать. Их с Вегасом отношения сейчас были слишком сложными, чтобы объяснять их лежащему в больнице человеку. — Он знает, что я здесь. Не против. Кинн медленно кивнул, будто понимая больше, чем было сказано. — Хорошо. — Он помолчал. — Спасибо, что приходишь. Эти простые слова тронули Порша глубже, чем любая жалоба. Он видел, как Кинн пытается сохранить своё обычное самообладание, но в его глазах читалась усталость и потребность в простом человеческом участии. — Я буду приходить, пока тебя не выпишут, — пообещал Порш, и в его голосе зазвучала твёрдость. — Если, конечно, ты не против. — Не против, — тихо ответил Кинн, и его губы снова дрогнули в слабой, но самой искренней улыбке за все эти дни. Порш нерешительно потянулся к вазе с водой на тумбочке. — Тебе… может, воды? — Его голос прозвучал особенно мягко в тишине палаты. Кинн кивнул, и Порш осторожно поднес к его губам стакан с трубочкой. Его пальцы слегка дрожали. — Знаешь, — прошептал Кинн, сделав несколько глотков и откидываясь на подушки, — когда я был без сознания… мне снилось, что я слышу твой голос. Ты рассказывал что-то о том, как Порче пытался испечь торт и устроил пожар на кухне. Порш широко улыбнулся, и его глаза засияли. — Это был не сон. Я действительно рассказывал. На третьей день, когда ты был совсем бездвижен, я решил, что тебе надоело слушать про скучные дела семьи, и начал вспоминать смешные истории. — Спасибо, — Кинн закрыл глаза, и на его лице появилось выражение глубокого покоя. — Это было… лучше, чем тишина. Намного лучше. Он медленно протянул руку — движение давалось ему с трудом, и на мгновение коснулся тыльной стороны ладони Порша. — Ты… будь осторожен, ладно? Возвращайся домой до темноты. И не засиживайся здесь слишком долго. Тебе нужно отдыхать. — Я буду осторожен, — пообещал Порш, чувствуя, как тепло от этого мимолетного прикосновения разливается по всему телу. — Но и ты… выздоравливай. Обещай. Порш задержал дыхание, когда пальцы Кинна коснулись его руки. Это был мимолётный, почти невесомый контакт, но он словно обжёг кожу. — Обещаю, — выдохнул он, слишком тихо, почти шёпотом. Он не хотел уходить. В этой стерильной, пахнущей лекарствами палате, рядом с этим обессиленным, но всё ещё невероятно сильным человеком, он чувствовал странное, давно забытое чувство — будто он на своём месте. Это было неправильно. Это было предательством по отношению к Вегасу, к их браку, к ребёнку, что рос внутри него. Но в тот момент Порш позволил себе просто быть. Быть здесь. Быть рядом. — Знаешь, что я тебе принесу завтра? — Сказал он, пытаясь вернуть лёгкость в голос. — Настоящий том ям кхун, из того маленького магазинчика, который ты любил в школе. Помнишь, мы тайком бегали туда между переменами? Глаза Кинна, до этого прикрытые веками, снова открылись. В их глубине вспыхнула тёплая искорка узнавания. — Ты… ты помнишь это? — Его голос был полон нежного изумления. — Я помню всё, — тихо признался Порш, и в его словах было куда больше смысла, чем он намеревался вложить. Он отвёл взгляд, внезапно смущённый собственной откровенностью. В палате снова повисла тишина, но на этот раз она была тёплой, наполненной невысказанными словами и воспоминаниями, которые, казалось, витали в воздухе, как пылинки в луче заходящего солнца. — Мне, наверное, пора, — тихо сказал Порш, с трудом поднимаясь со стула. Его движения были медленными, нежелающими. — Я уже, наверное, утомил тебя своими разговорами. — Никогда, — мгновенно ответил Кинн, и его пальцы снова слабо сомкнулись на крае простыни, словно пытаясь удержать этот миг. — Твои разговоры… они лучше любого обезболивающего. Порш почувствовал, как по его щекам разливается тепло. Он поправил маску, пряча смущённую улыбку. — Тогда… до завтра? С том ям кхун? — Его голос звучал почти что надеждой, детской и хрупкой. Кинн кивнул, и его глаза, всё ещё отягощённые болью и усталостью, смотрели на Порша с такой нежностью, от которой перехватывало дыхание. — До завтра, Порш. С этими словами Порш развернулся и вышел из палаты, чувствуя, как каждый шаг отдаётся странной, сладкой болью в груди. Он шёл по коридору, и эхо его шагов смешивалось с настойчивым стуком сердца, выбивавшего один и тот же вопрос: «Что же мы делаем?»

***

Порш замер в дверях кухни, сжимая ключи в кармане. Воздух был густым и тяжёлым от запаха дешёвого виски. Вегас сидел за столом, его голова бессильно лежала на столешнице, а пальцы судорожно сжимали почти пустую бутылку. — Ты пьян, — констатировал Порш, его голос прозвучал ровно, но в нём слышалось отчаяние. Он попытался пройти мимо, в спальню, надеясь избежать сцены. — Где ты был? — Рывком подняв голову, прошипел Вегас. Его глаза, мутные от алкоголя, пылали знакомым огнём ярости. Порш почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Я не собираюсь разговаривать с тобой в таком состоянии, — он попытался вырваться, но железная хватка на его запястье лишь усилилась. Боль, острая и жгучая, заставила его вскрикнуть. — Где ты был, сука?! — Вегас рванул его к себе, его дыхание, пахнущее перегаром, обожгло лицо Порша. Взгляд Порша метнулся к столу, где лежала пачка смятых отчётов с подписью Кана. Всё снова. Та же история. Только всё начало налаживаться… — Ты делаешь мне больно, — тихо, но чётко произнёс Порш, глядя прямо в воспалённые глаза мужа. Его собственный голос дрожал, но в нём не было страха. Лишь горькое разочарование. — Отпусти. Сейчас же. — Больно? — Вегас горько усмехнулся, его пальцы впились в руку Порша ещё сильнее. — А ты не думал, как мне больно? Прихожу домой, а тебя нет! Нигде! Снова нет! — Я был в больнице! — Выкрикнул Порш, пытаясь высвободиться. — У Кинна! Того, кто спас тебе жизнь, если ты забыл! — О, конечно! — Голос Вегаса взорвался ядовитой насмешкой. — Мой герой! И ты, конечно, должен был сидеть у его постели днями и ночами! Может, ты уже и кровать с ним делишь? Порш замолчал, поражённый до глубины души. Боль от сжатого запястья смешалась с острой душевной болью. — Он один, Вегас. Он чудом выжил. А ты… — Порш сглотнул ком в горле, глядя на пьяное, искажённое злобой лицо мужа. — Ты даже спасибо ему не сказал. Ты просто напиваешься и приходишь вымещать на мне свою злость. Как всегда. — Я вымещаю злость? — Вегас резко дёрнул его за руку, заставляя споткнуться. — А ты что делаешь? Ты смотришь на него так… Ты говоришь с ним так, как никогда не говорил со мной! — Потому что он не смотрит на меня, как на вещь! — Наконец сорвался Порш, и слёзы брызнули из его глаз. — Он не хватает меня за руку, не кричит на меня, когда у него плохой день! Он почти умер, чёрт возьми! А ты можешь думать только о своём ущемлённом эго! Корнвит застыл, его дыхание было тяжёлым и прерывистым. Гнев на его лице начал медленно сменяться чем-то другим — осознанием, стыдом. Его пальцы ослабили хватку. Порш вырвал руку и отшатнулся, потирая покрасневшее запястье. — Я не могу так больше, — прошептал он, и в его голосе слышалось полное опустошение. — Я просто не могу. Порш выпрямился. Слёзы высохли, оставив после себя лишь ледяное, безразличное спокойствие. Он посмотрел на Вегаса не с ненавистью, а с таким глубоким, окончательным презрением, что тому стало физически плохо. — Пошёл к чёрту, ублюдок, — произнёс он тихо, чётко, без единой дрожи в голосе. Он развернулся и вышел из кухни, не оглядываясь. Его шаги по мраморному полу отдавались гулко и безжалостно. Он уже протянул руку к ручке двери, ведущей из их пентхауса, когда сзади в его волосы на затылке вцепилась железная хватка. — Ай! — резкий, непроизвольный взвизг вырвался из груди Порша, когда Вегас с силой дёрнул его назад. Мир опрокинулся, закружился. Он потерял равновесие и тяжело упал спиной на грудь Вегаса, тотчас ощутив сковывающие руки, обвившиеся вокруг его талии. Запах алкоголя и отчаяния снова окутал его, едкий и удушливый. — Куда?! — Прошипел Вегас прямо у него в ухо, его голос был хриплым, полным ярости и чего-то ещё, похожего на животный страх. — Я сказал, ты никуда не уйдёшь! Порш отчаянно забился, пытаясь вырваться, но хватка была стальной. Его собственное дыхание стало частым и прерывистым, сердце колотилось где-то в горле, смешиваясь с привкусом страха и горького разочарования. Колени Порша подкосились, став ватными и непослушными. Он повис на сковывающих его руках, его собственное тело предательски слабело, подчиняясь грубой силе и тому, что было страшнее любой физической хватки — удушающим феромонам Вегаса. Они не просто витали в воздухе — они впивались под кожу, как отравленные иглы, парализуя волю, затуманивая разум. Это был не просто запах, это был ядовитый туман, в котором тонули все его попытки сопротивляться. Каждая клетка его омега-сущности кричала от перегрузки, одновременно пытаясь сжаться в комок и подчиниться. — Перестань… — его собственный голос прозвучал слабо и хрипло, больше похожий на стон. Он пытался вырваться, но его движения стали вялыми, беспомощными. Воздух, который он пытался вдохнуть, был густым и тяжёлым, словно сироп, пропитанный дурманящей агрессией альфы. Эти феромоны не несли в себе привычного дурманящего соблазна. Они были густыми, едкими, как ядовитый смог, и каждый вдох обжигал лёгкие изнутри, вызывая не возбуждение, а тошнотворную, сдавливающую виски боль. Они не звали, а подавляли, выжигая всё на своём пути. Пьяный Вегас лишь хрипло усмехнулся, чувствуя, как тело в его руках обмякло. Он вцепился мёртвой хваткой в одежду Порша и, не церемонясь, поволок его за собой, как мешок. Порш, хоть и не был хрупким омегой вроде Тавана, сейчас был беспомощен — его собственная сила парализована ядовитым выбросом альфа-воли. Он волочился за Вегасом, как тряпичная кукла, его пятки беспомошно бились о полированный паркет. Альфа в своём угаре совершенно не контролировал ни мощь своих феромонов, ни физическую силу, и каждое его движение было грубым, несущим угрозу. Он втащил Порша в свой кабинет, тяжёлая дверь с грохотом захлопнулась, отсекая последний намёк на внешний мир. Одним резким движением Корнвит смахнул со стола всё — бумаги, планшет, дорогие ручки полетели на пол с оглушительным лязгом. Прежде чем Порш успел опомниться, его с силой уложили на холодную деревянную столешницу животом вниз. Воздух вырвался из его лёгких с глухим стоном. Вегас, тяжело дыша, грубо оттянул воротник его толстовки, обнажая шею. Там, под тонкой кожей, пульсировала артерия, а чуть ниже виднелась бледная, едва заметная полоска — след старой, почти исчезнувшей метки. Словно хищник, видящий свою добычу, Вегас с низким рычанием вцепился зубами в это место. Боль была острой, пронзительной, заставляя Порша вскрикнуть и беспомощно забиться под тяжёлым телом альфы, прижимающим его к столу. Холодная поверхность дерева леденила щёку, а в ушах стоял оглушительный рёв собственной крови, смешанный с хриплым дыханием Вегаса. — Думаешь, можешь играть со мной, да? Ведёшь себя как проститутка, — Вегас немного отклонился, его грудь тяжело вздымалась. Он провёл тыльной стороной ладони по губам, смазывая капли крови по коже, и его глаза, мутные от алкоголя и ярости, с ненавистью впились в Порша. — Бегаешь к нему, как сучка в течке, а ко мне поворачиваешься спиной? Его пальцы снова впились в бедра Порша, оставляя синяки на бледной коже. — Я твой муж! Ты носишь мою метку! — Он проревел эти слова прямо в его лицо, и запах перегара и крови смешался в удушливую смесь. — И ты будешь помнить, кому принадлежишь! — Я с тобой разведусь! — Выкрикнул Порш, отчаянно пытаясь вывернуться и нанести ответный удар. Но Вегас среагировал с пугающей, отточенной жестокостью. Слова Порша будто сорвали с цепи последние остатки его самообладания. С оглушительным хлопком его ладонь со всей силы врезалась в щёку Порша. Удар был настолько силён, что голова Порша дёрнулась влево с неестественной резкостью. В ушах зазвенело, мир на мгновение поплыл перед глазами, окрасившись в белые искры. По щеке разлилось жгучее онемение, сменяющееся пульсирующей болью. Всё внутри Порша замерло. Он не видел перед собой своего прежнего любимого мужа, который когда-то оберегал его. Он видел монстра. Того самого монстра, про которого ему с такой болью говорил отец. Не успел он опомниться от удара, как Вегас с грохотом отодвинул массивный деревянный шкаф. Его движения были резкими, отточенными годами жестокости. Железные наручники с глухим щелчком затянулись на запястьях Порша за его спиной, холодный металл впился в кожу. С подавленным стоном Порш снова оказался уложенным на стол животом вниз, теперь полностью обездвиженный и беззащитный перед тем, в кого превратился человек, давший ему когда-то клятву защищать его. Он грубо стащил с Порша штаны, и те сползли на пол. Воздух холодом коснулся обнажённой кожи. Первый удар обрушился на него без предупреждения — тяжёлый, оглушающий, отпечатавший на коже жгучую боль. Это была просто ладонь, но вложенная в неё вся ярость и обида пьяного альфы. «Спасибо, хоть не ремнём,» — промелькнула в голове Порша истеричная, горькая мысль. Тот самый ремень с тяжёлой пряжкой, что был сейчас на Вегасе, мог бы разорвать кожу в кровь. Но от этого осознания не становилось легче. Каждый следующий шлепок обжигал уже покрасневшую плоть, унижая больнее, чем любая физическая рана. Он лежал, вцепившись в край стола стиснутыми зубами, и чувствовал, как рушится последнее, что держало его в этом браке — иллюзия, что где-то внутри Вегаса ещё остался тот человек, которого он когда-то полюбил. — Доволен? — Выдохнул Порш, его голос был хриплым от слёз, которые он отчаянно сдерживал. — Ты доказал свою силу? Что ты альфа, который может избить своего беременного мужа? — Заткнись! — Рыкнул Вегас, его дыхание было тяжёлым и прерывистым. — Ты сам всё испортил! Сам! — Я испортил? — Горькая усмешка вырвалась у Порша. — Я просто хотел помочь человеку, который спас тебе жизнь! А ты… ты превратился в своего отца. Поздравляю. — Не смей сравнивать меня с ним! — Очередной шлепок, более сильный, обжёг кожу. — А чем ты лучше? — Порш закричал, наконец сорвавшись, боль и предательство переполняли его. — Ты обещал не бить меня! Ты обещал, что с ребенком все будет хорошо! Ты перешёл все границы, Вегас! Ты стал тем, кого всегда ненавидел! Внезапно Вегас замер. Его рука, занесённая для очередного удара, застыла в воздухе. Тишину нарушало только его тяжёлое, хриплое дыхание. Он смотрел на покрасневшую кожу Китисавата, на его сведённые наручниками запястья, и будто впервые увидел ситуацию со стороны. — Чёрт… — это сорвалось с его губ почти беззвучно, сдавленно. Его руки дрожали, когда он расстёгивал наручники. Металл щёлкнул, высвобождая запястья. И прежде чем Вегас успел что-либо понять, Порш, собрав в кулак всю свою ярость, боль и унижение, со всей силы ударил его в челюсть. Глухой звук удара кости о кость оглушительно прозвучал в тишине кабинета. Китисават не стал ждать реакции. Он, шипя от боли, наклонился, подхватил свои штаны и, прижимая смятую одежду к груди, почти выбежал из кабинета. Задница горела огнём, шея пульсировала дикой болью, но он почти не чувствовал ничего, кроме всепоглощающей потребности убежать. Он ворвался в их спальню и, тяжело дыша, захлопнул дверь, с силой задвинув старую, но надёжную щеколду. Спина прислонилась к дереву, и тут же по его лицу беззвучно потекли слёзы. Горло сжалось так, что не было возможности даже всхлипнуть. Внутри всё кричало. Было так плохо, так грязно и безнадёжно, что мысль о том, чтобы подойти к окну и распахнуть его, показалась пугающе соблазнительной. Но вместо этого он, почти на автомате, побрёл в ванную. Скинул с себя остатки одежды, глядя в зеркало на бледное, искажённое страданием лицо и синяк, расцветающий на щеке. Тело болело везде — от удара по лицу до жгучих полос на ягодицах и рваной раны на шее. Он включил воду и зашёл под почти кипящие струи, пытаясь смыть с себя ощущение чужих рук, запах алкоголя и боли. Потом, насухо вытершись, с дрожащими пальцами намазал гематомы охлаждающей мазью. А когда дотронулся до укуса на шее, его снова передёрнуло. Вегас никогда не кусал его так — с такой первобытной жестокостью, будто хотел не пометить, а вырвать кусок плоти. Он заклеил рану пластырем, но ощущение, что шрам останется навсегда, не отпускало. Его всё трясло, хотя за дверью стояла мёртвая тишина. Никто не стучал, не звал, не просил прощения. И казалось, что их отношения окончательно рухнули.