Услышь мелодию моей души

Истинность между альфой и омегой — это не просто редкое явление. Это миф, перешептываемый в темноте, несбыточная мечта, которую носят в сердце, но боятся произнести вслух. Представьте две сложнейшие мозаики, разбросанные по разным уголкам мира. Шанс, что их частицы не просто соединятся, а сложатся в идеальный, безупречный узор, где каждая выпуклость находит свою впадину, каждое движение одного находит отклик в другом — стремится к нулю. Большинство пар являются компромиссом. Это договорённости, удобные союзы, привычка или, что хуже. Зависимость, рождённая из токсичной химии, которая больше похожа на болезнь, чем на связь. Они терпят, потому что так принято. Потому что «альфа и омега» — это ярлык, который общество на них наклеило, и они носят его, даже если он жжёт кожу. Но истинность… Это не про терпение. Это про то, как феромоны одного становятся для другого не инструментом давления, а глотком воздуха. Как прикосновение не обжигает, а заземляет, снимая всю накопленную боль мира. Это когда альфа инстинктивно гасит свою бурю, чувствуя хрупкость омеги, а омега, в свою очередь, даёт ему ту самую тишину, которую альфа ищет в глубине своей мятежной души. Это когда ты не просто «подходишь» друг другу. Ты — продолжение. Ты — дом. Ты — ответ на вопрос, который твоя душа задавала все предыдущие жизни. Киму и Че выпала та самая, почти мифическая удача, которую в их мире называют Судьбой. В мире, где связь между альфой и омегой чаще напоминает поле боя или сделку, их союз это тихая гавань, возникшая посвередине шторма. Их не свела случайность — их столкнули друг с другом сами звёзды, словно понимая, что два этих сердца, бьющихся в унисон, способны создать ту самую редкую мелодию, которую все ищут, но почти никто не находит. Они — живое доказательство того, что истинность не вымысел. Что где-то существуют два человека, чьи души являются зеркальным отражением друг друга. Чьи достоинства и недостатки не сталкиваются, а дополняют, создавая идеальный баланс.

***

Метка на шее Порша никогда не была символом связи. Она была шрамом, который болел и кровоточил, и дело было не в глубине укуса, а в той пустоте, что зияла между их душами. Тело Порша на инстинктивном уровне отвергало знак принадлежности тому, кто не был его истинной половиной. Плоть отказывалась принимать чужеродную сущность, не находя в ней ни утешения, ни гармонии. Каждая клеточка его омега-естества восставала против этой печати, воспринимая её не как объединяющую нить, а как насилие, как чужеродный имплант, который организм пытается отторгнуть. Рана заживала мучительно долго, воспаляясь и садня даже после того, как с поверхности кожи сходили краснота и отёк. Под кожей оставалась глубокая, ноющая боль — постоянное напоминание о дисгармонии, о насильственной связи, лишённой истинной основы. Это была не метка. Это была рана. И она кровоточила ровно столько, сколько его душа отказывалась принимать ту ложь, в которой они жили. — Вы нервничали последнее время? — Спросила врач, надавливая аппаратом УЗИ на низ живота Порша. Холодный гель и лёгкое давление датчика заставили Порша невольно сжаться. Вопрос врача повис в стерильном воздухе кабинета, и Порш почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. — Это… так заметно? — Тихо выдохнул он, глядя на мерцающий экран, где угадывались размытые контуры его ребёнка. Врач, женщина с усталыми, но добрыми глазами, бросила на него быстрый, оценивающий взгляд. — Организм омеги во время беременности достаточно высокоточный инструмент, господин Порш, — её голос был ровным, но в нём слышалась лёгкая упрёк-озабоченность. — И он чутко реагирует на состояние матери. Мы видим повышенный тонус матки, некоторое напряжение у плода. Это классические признаки длительного стресса. Она перевела взгляд на экран, её пальцы ловко перемещали датчик. — Вам нужно срочно снизить уровень тревоги. Ради вашего здоровья и здоровья малыша. Стресс на таком сроке уже не просто плохое самочувствие, это реальная угроза. Вы понимаете? Взгляд врачи смягчился, наполнившись безмолвным сочувствием. Она видела таких пациентов слишком часто — омег, чьи глаза становились пустыми, а души будто увядали заживо, пока внутри них росла новая жизнь. — Беременность от неистинной связи всегда тяжело даётся организму, — произнесла она тише, её голос потерял профессиональную отстранённость и приобрёл человеческое тепло. — Особенно первая. Тело инстинктивно сопротивляется, не находя гармонии с отцом ребёнка. Оно воспринимает это как постоянный, изматывающий стресс. Она аккуратно вытерла его живот салфеткой и помогла ему присесть. — Но это не приговор, — продолжила она, глядя ему прямо в глаза, стараясь донести каждое слово. — Современная медицина может скорректировать многое. Я выпишу вам препараты, которые помогут снизить тонус, поддержат вашу нервную систему и помогут малышу чувствовать себя спокойнее. Но таблетки — лишь половина дела. Вам нужен покой. Настоящий. Вдали от… — она слегка запнулась, подбирая деликатные слова, — от источников напряжения. Она протянула ему распечатку с изображением УЗИ, где маленькое, размытое существо казалось таким беззащитным. — Боритесь, господин Порш. Ради него. Найдите в себе силы создать для него тихий уголок в этом хаосе. Хотя бы на время. Китисават вышел из кабинета на ватных ногах. Воздух в коридоре казался густым и вязким, каждый вдох давался с усилием. Он обещал Кинну навестить его, принести ту самую еду из их старого кафе, но сейчас в нём не было сил даже на то, чтобы просто стоять. Абсолютно никаких. Он даже не хотел идти, но ноги сами понесли его по знакомому маршруту, в другое крыло больницы, будто движимый отчаянием. Найдя нужную дверь, он механически поднял руку и тихо постучал. В этот самый момент из-за поворота вышла медсестра и, увидев его, торопливо предупредила: — Господин Порш! У господина Кинна посетитель! Но было уже поздно. Дверь была приоткрыта, и взору Порша открылась картина, от которой кровь застыла в жилах. Таван сидел на краю кровати, его стройная фигура склонилась над Кинном, а их губы были соединены в нежном, интимном поцелуе. Кинн, услышав щелчок двери, распахнул глаза. Его взгляд на мгновение встретился с взглядом Порша, но он… не оттолкнул мужа. «Правильно,» — промелькнуло в голове Порша с ледяной ясностью. — «В адекватных, нормальных отношениях всё должно быть именно так. Муж навещает своего раненого супруга.» Тогда почему внутри всё будто перевернулось с ног на голову? Почему душа с грохотом отделилась от тела, оставив после себя лишь пустую, зияющую рану? Он кивнул Кинну. Коротко, почти незаметно и, пока Таван не успел развернуться и увидеть его, резко захлопнул дверь. — Я должна была предупредить вас, — проговорила медсестра, с виноватым видом склонив голову. Затем она протянула ему небольшой пакет с баночками. — Это то, что прописал вам врач. — Спасибо, — он улыбнулся ей. Улыбка получилась натянутой, хрупкой, словно сделанной из стекла, и он почувствовал, как она тут же треснула и осыпалась, едва он отвернулся. Развернувшись, он побрёл прочь, сжимая в руке пакет, будто последнюю нить которая держала его в этом мире.

***

— Господин Порш, мы приехали, — голос водителя, ровный и терпеливый, прозвучал словно издалека. Ноп внимательно посмотрел на него в зеркало заднего вида, заметив отсутствующий взгляд и бледность. — Вы плохо себя чувствуете? — А? — Порш буквально вынырнул из омута своих мыслей, моргнув так, словно только что очнулся ото сна. — Я сказал, что мы приехали, — мягко повторил Ноп. — Спасибо, Ноп, — Порш автоматически потянулся к ручке двери, но его пальцы замерли в сантиметре от металла. Он медленно повернул голову. — Ты не знаешь, вернулся ли Вегас из дома отца? — Такой информации мне не докладывали, господин, — последовал вежливый, но ничего не значащий ответ. Порш лишь коротко кивнул, словно и не ожидал другого. Он вышел из машины, и тяжёлый воздух от палящего солнца тут же обволок его, как саван. Он остановился и поднял взгляд на огромный, холодный особняк, возвышавшийся перед ним. В его глазах отразились не величие и роскошь, а безмолвные стены, видевшие слишком много его слёз и унижений. Глубокий, усталый вздох вырвался из его груди, затерявшись в тишине. «Почему я веду себя как тряпка?», — пронеслось в его голове с внезапной, острой ясностью. — «Разве меня так воспитывали?» Он вспомнил лицо отца — сильное, волевое, с прямым и гордым взглядом. Тот, кто построил бизнес с нуля. А он… он стоял здесь, боясь зайти в собственный дом, потому что не знал, в каком настроении вернулся или вернётся его муж. Без лишних разговоров и встреч Китисават поднялся на лифте в пентхаус. Тишина, встретившая его, была гулкой и давящей. Он бросил пакет с лекарствами на кухонный стол и направился в спальню. Там достал из гардероба спортивную сумку и начал методично, почти автоматически скидывать в неё свои вещи с полок. Движения были резкими, лишёнными всяких эмоций. Омега вытащил из ящика пачку денег — тех самых, что когда-то дал ему Кинн. Затем снял с вешалки подвеску. На мгновение он задержал взгляд на блестящем металле, а затем швырнул его в сумку с таким видом, словно избавлялся от чего-то ядовитого. С сумкой в руке он побрёл обратно на кухню, закинул внутрь все свои лекарства и с лёгким, почти небрежным движением руки застегнул молнию. Звук показался ему невероятно громким в тишине. Он подошёл к панели связи и нажал кнопку. — Арм, отправь ко мне кого-нибудь, — его голос прозвучал ровно, но с непривычной властной ноткой. Пять минут спустя перед ним стоял Сато, его поза была собранной, а взгляд — внимательным. — Господин? Увидев того, кому доверял как самому себе, Порш резко встал со стула и буквально кинулся к нему в объятия, цепко вцепившись в его плечи, словно в спасательный круг. — Тебя наконец-то отпустил дядя Корн? — Голос Порша дрогнул, выдавая накопившееся напряжение. — Да. Мы с Чаном решили все вопросы с новенькими телохранителями. Я полностью в вашем распоряжении, — Сато мягко коснулся его плеч, и его брови сдвинулись в тревожной складке, когда он отодвинулся, чтобы лучше разглядеть Порша. — Вы вообще отдыхаете? — Сейчас всё… сложно, — уклонился от ответа Порш, отводя взгляд. — Пит тоже в доме? — Да, занимается сейчас с Полом и Армом в бассейне. — Я хочу уехать. Куда-нибудь подальше отсюда. Хотя бы на неделю. — Конечно, — Сато бросил взгляд на собранную сумку на столе. — Я смотрю, вы уже и сумку собрали. Хотите выехать прямо сейчас? Я отвезу вас в загородный дом главной семьи. — Пусть Пит поедет со мной. Ему можно дать отпуск? — Ваше слово — закон. Захотите, чтобы он поехал — я оповещу Чана. — Тогда давай встретимся через пятнадцать минут внизу. — Хорошо. Я пока схожу до Чана и подготовлю машину. Сато развернулся и вышел, его шаги были быстрыми и чёткими. Порш остался стоять посреди кухни, глядя на застегнутую сумку. Если ему нужно уехать чтобы сохранить жизнь ребенку — он сделает это без колебаний. Он зашёл в кабинет Вегаса. Воздух всё ещё был тяжёлым, пахнущим старым дымом и алкоголем. Следы вчерашнего хаоса — сброшенные со стола бумаги, опрокинутый стул, заставили мелкую дрожь пробежать по его спине. Воспоминания ударили с новой силой, но он сжал кулаки, заставив себя взять под контроль. Подняв с пола чистый лист и ручку, он нацарапал чёткие, безжалостные строки: «Не ищи меня и не пытайся выйти на связь. Если ты сделаешь это, я исчезну из твоей жизни. И ты никогда ни меня, ни ребёнка не увидишь, Вегас. Не испытывай судьбу и не играй со мной, как с глупым омегой. Я далеко не такой, и у меня есть собственное достоинство, которое я никому не позволю унижать.» Он не подписался. Просто оставил записку на пустом столе, как приговор. Внизу, у чёрного внедорожника, его уже ждали Пит и Сато. Пит молча забрал у него сумку и убрал в багажник. Они тронулись в путь, и когда машина выехала на трассу, Порш вдруг вспомнил кое-что важное. Резко открыв окно, он выбросил свой телефон в придорожные кусты. Он помнил — там был маячок. Теперь его невозможно было отследить. Ни Пит, ни Сато не проронили ни слова. Они просто позволили ему делать то, что он считал нужным. — Вам привезти новый телефон? — спокойно спросил Сато, глядя на него в зеркало. — Не надо, — тихо ответил Порш, его рука инстинктивно легла на живот. — Я буду держать связь через вас обоих. Впервые за долгое время он чувствовал, что снова контролирует свою жизнь.

***

Вилла главной семьи оказалась не роскошным особняком, а уютным двухэтажным домом из тёмного дерева и камня, стоявшим прямо у кромки быстрой реки. Неприметная, она словно растворялась в пейзаже. Крошечный причал с мостиком, где можно было рыбачить, три скромные спальни, две ванные, просторная кухня-гостиная — здесь не было ни намёка на показную роскошь, лишь тёплый, обжитый уют. И, разумеется, круглосуточная, но неброская охрана, чьё присутствие ощущалось скорее как спокойная уверенность, чем угроза. Пит заметил, насколько Порш был подавлен, грустен и закрыт. Он словно ушёл в себя, не желая ни с кем говорить. Войдя в дом, они кивнули дежурным телохранителям Первой семьи и постоянной охране виллы. Порш, измождённый дорогой, без сил рухнул на диван в гостиной и прикрыл глаза ладонью. Он резко дёрнулся и вздрогнул всем телом, когда Пит тихо сел рядом с ним. — Ты чего так дёргаешься? Тебе что, бьют что ли? — Удивился лучший друг, его брови сдвинулись в тревожной складке, когда он не услышал мгновенного отрицания в ответ на свой вопрос. — О чём ты вообще? Ты меня напугал, — буркнул Порш, отводя взгляд. — Я заметил, что ты стал какой-то дёрганый… Для тебя это не свойственно. Не расскажешь мне, что происходит? Сато ты можешь, конечно, не говорить, но я ведь твой лучший друг и всегда тебя поддержу. Ты же помнишь это, да? Ты помнишь, что ты не один? Находясь в браке с Вегасом, Порш совершенно забыл, что он не один. Что у него есть полная семья: любящая мать, которая о нём заботится, отец, который о нём переживает, брат, который делает то же самое. На крайний случай, у него есть Кхун, который всегда за него горой. Он не один. Но сейчас, в этой проблеме, он чувствовал себя одиноко, потому что не мог ни с кем поделиться тем, что происходит между ним и Вегасом. Он прекрасно понимал, что услышит в ответ лишь неприятные вопросы. И это было понятно — кто сможет понять, почему такой волевой и характерный человек, как Порш, живёт с тем, кто буквально изнасиловал его, заделал ребёнка без его желания, а потом начал бить, зная прекрасно, что каждый удар может стать последним для их ребёнка? С тем, кому совершенно всё равно, как Порш переносит свою беременность, тяжело ли ему. Вегас просто жил в своём мире, с отцом, который привык использовать его как грушу для битья. Вот так он и существовал. Если Порш думал, что, вернувшись из Нью-Йорка, они не погрязнут в том дерьме, в котором были до свадьбы, то он сильно ошибался. Раньше он, ослеплённый чувствами, возможно, не замечал, насколько сильно Кан давил на Вегаса. На него, Порша, впервые посмотрели как на равного, а не как на подстилку. А сейчас Вегас приравнивал его к давалке, к проститутке, которая прыгнет на любой член, лишь бы получить долю внимания. — Пит, я совершенно запутался и… я не знаю, хочу ли я вообще это обсуждать. — Хорошо. Ты можешь поговорить со мной в любой момент, когда захочешь. Это твоё право, понимаешь? И я не смею требовать от тебя чего-то, как и любой другой человек. Просто знай, что ты не один, и я всегда помогу тебе. Мы всегда поможем тебе, понимаешь? Порш коротко кивнул, и Пит решил оставить его в покое. Он закрыл дверь в зал и вышел на улицу, где уже собирался дождь. Под крышей веранды стоял Сато и курил, внимательно вглядываясь в стремительно бегущую реку. — Я не знаю, что с ним происходит, и он отказывается мне говорить что-либо, — тихо сообщил Пит. — Может быть, на него так влияет беременность? Или гормоны? Я просто никогда не видел беременных омег, и у меня нет опыта, как с ними общаться, чего от них ждать… — Нет, Пит. Конечно, они капризничают, просят больше внимания, некоторых беременность совершенно не украшает. Но Порш… Он сильный. Он рос на моих глазах, и я его не узнаю. Его как будто сломали. Вегас точно не измывается над ним? — Я не думаю… Потому что за границей у них всё было хорошо. Вспомни, каким он приехал — красивым и крепким. По нему даже нельзя было сказать, что он омега. А сейчас он похож на тех самых омежек, которые морят себя голодом, лишь бы добиться шикарной фигуры. Только к этому ещё добавились синяки под глазами… И не только под глазами. — Я думаю, Вегас над ним измывается. Может быть, да, он его не бьёт, но морально? — Лучше бы он не стал терпеть такое дерьмо. Ты же сам знаешь. — А если терпит? У него разве есть выбор? Вспомни, с чего начался их брак — с клятвы на крови. Он даже развестись с первого раза нормально не сможет, потому что нужно будет подтверждение двух сторон. А Вегас вряд ли даст ему развод, потому что он же не тупой дурак. — Сато, я думаю, ты слишком категорично смотришь на всю эту ситуацию. Просто будем наблюдать за ним и стараться ограждать от всех плохих новостей, раз он выкинул свой телефон в окно. — То есть тебя совершенно не смущает тот факт, что он выкинул свой мобильник в окно? То есть ты считаешь это абсолютно нормальным явлением, да? — Я так не считаю. Но что ты предлагаешь мне сделать? Я не могу залезть ему в мозг и думать за него. Он сам должен рассказать нам всё, как есть, когда будет готов. Если я начну его «пытать», он будет нервничать, а ему нельзя нервничать. Вот такой замкнутый круг. Конечно, я не считаю нормальным, что он выкинул телефон, но если он хотел избежать того, что Вегас будет его искать, то это вполне адекватное решение. Конечно, можно было бы его просто сломать или выкинуть здесь, но кто знает, какой маячок там стоит. А так на трассе единственное, что найдут люди Вегаса это просто телефон. — Всё равно мне всё это не нравится. Я доложу об этом семье Китисават. Пусть господин Пат и госпожа Нампын знают, что их сын с нами и находится в полной безопасности, но пока отказывается разговаривать с кем-либо. — Я тогда оповещу господина Кхуна и Порче. — Займёмся этим позже. Сейчас предлагаю осмотреть территорию. — Да, пойдём, — затушил сигарету Пит, выбросил окурок в мусорку и спустился с веранды вслед за Сато.

***

Когда Вегас переступил порог их пентхауса, его встретила не просто тишина, а оглушительная, зияющая пустота. Воздух был неподвижным и безжизненным, будто сама душа этого места ушла вслед за его хозяином. После вчерашнего кошмара он с ужасом осознавал, что их брак висит на волоске, и отчаянно пытался спасти ситуацию. В его руках был огромный, пышный букет алых роз и коробка дорогих конфет — те самые, от которых у Порша всегда загорались глаза. Он зашёл на кухню, ожидая увидеть там хоть кого-то, но пространство было пустым. Лёгкая тревога заставила его сжать подарки крепче. Положив всё на стол, он направился в спальню. И тут его мир рухнул. Дверь спальни была распахнута настежь. Внутри шкафа зияли пустые полки. Те, что ещё вчера были забиты свитерами Порша, его футболками, джинсами. Исчезла даже та самая толстовка, в которой он всегда ходил по дому в Нью-Йорке. Вегас замер на пороге, его взгляд скользил по опустевшему пространству, и в груди что-то сжалось с такой ледяной болью, что перехватило дыхание. Мозг отказывался верить, но глаза видели безжалостную реальность. Он развернулся и почти бегом бросился в свой кабинет, сердце колотилось где-то в горле, отчаянно выбивая ритм паники. И там, на идеально чистом столе, лежал один-единственный листок. Он схватил его и пробежался по тексту глазами. Слова впивались в сознание, как лезвия: «Не ищи… исчезну… никогда не увидишь… не играй со мной, как с глупым омегой… собственное достоинство..» Каждое предложение было точным, хлёстким ударом. Это не была истеричная записка. Это был холодный, взвешенный приговор. Его собственным словам, его действиям. Его безумию. Буквы поплыли перед глазами. Ноги вдруг стали ватными, не держали. Он еле-еле дополз обратно на кухню. И с глухим стуком осел на пол, спиной ударившись о край стола. Букет роз, который альфа так и не успел вручить, с тихим шелестом упал рядом, и несколько алых лепестков осыпались на полированный паркет, как капли крови. В ушах стоял оглушительный гул. Шок сменился леденящей волной осознания. Он не просто ушёл. Он исчез. Намеренно, решительно, может быть навсегда. И он забрал с собой их ребёнка — ту хрупкую надежду, которую Вегас в своём ослеплении даже не успел разглядеть. Впервые за долгие годы по его щеке скатилась единственная, жгучая слеза — не ярости, а абсолютного, всепоглощающего отчаяния и стыда. Он был ужасным мудаком. Эта мысль вонзилась в сознание с пугающей, неоспоримой ясностью, смывая хмельную пелену и остатки ярости. Он не контролировал ни слова, ни поступки, хотя клялся стать для Порша щитом, защитой от всего мира. Это он сам дал ему ту хрупкую надежду на нормальную жизнь, на семью, а потом своими же руками, с тупой жестокостью, вырвал её, оставив на месте кровавую, незаживающую рану. Воспоминания накатывали волнами, одно мучительнее другого. Картина, как он в пьяном угаре, с перекошенным от гнева лицом, бьёт Порша. Как он, движимый первобытным желанием пометить, утвердить свою власть, впивается зубами в его шею, прекрасно зная, что их связь — фарс, и метка никогда не приживётся, не станет тем тёплым, живым символом единства, каким должна быть. Она останется лишь шрамом — болезненным напоминанием о насилии и унижении. И самым страшным, самым непростительным было то, что он подверг риску их ребёнка. Своим безумием, своей неконтролируемой яростью. Правильно Порш сказал ему, что он стал как отец. Эти слова жгли сильнее любого удара. Он не просто заслужил их. Он вёл себя к этому осознанно, шаг за шагом, повторяя путь человека, которого всю жизнь презирал.

***

Пальцы Вегаса с силой сжали корпус телефона, что тот затрещал по швам. Голос Нона звучал в трубке отстранённо и апатично, и каждое его слово вбивало в сознание новый гвоздь. — Ты можешь отследить маячок Порша? — Его собственный голос прозвучал хрипло, почти шёпотом, но в нём слышалась отчаянная, животная надежда. — Нет, господин. Точка замерла на трассе, ведущей из города, и не двигается уже пару часов. — В голосе телохранителя послышалось лёгкое напряжение. — Извините, не углядел. Не углядел. Эти два слова повисли в воздухе, звуча как приговор. Вегас медленно опустил руку с телефоном, и аппарат с глухим стуком упал на паркет. «Замерла на трассе». Эта фраза отозвалась в нем леденящим душу эхом. Все самые страшные, самые нелепые сценарии пронеслись в его голове за долю секунды. Авария. Похищение. Или… или нечто ещё более ужасное, о чем он боялся даже подумать. Но тут же, сквозь панику, пробилась другая, более трезвая и от того ещё более горькая мысль. Порш не был глупцом. Он был умным, расчётливым и отчаянным. Он просто выбросил телефон. Намеренно. Хладнокровно. Чтобы его нельзя было найти. Вегас закрыл глаза, прислонившись головой к холодной стене. Вся вина, вся тяжесть этого провала лежала на нём, Терапаньякуле. Он сам загнал Порша в угол, из которого тому остался только один выход — бегство. Воспоминание врезалось в сознание с такой силой, что Вегас физически почувствовал тошнотворный привкус железа во рту — тот самый, что был в воздухе в день, когда умерла его мать. Как когда-то его собственная мать. Она тоже пыталась бежать. Он, тогда ещё ребёнок, видел, как она в отчаянии собирала вещи в ту самую ночь, её руки дрожали, а глаза были полы слезами и ужасом. Но Кан был умнее, проворнее и безжалостнее. Он поймал её. Не просто вернул — он сломал. Вегас сжал веки, но картина стояла перед ним с пугающей чёткостью: гостевой дом на окраине поместья, превращённый в изысканную тюрьму. Её заперли там. Ему, маленькому Вегасу, запретили навещать её. Он подкрадывался к окнам, но видел лишь её бледное, исхудавшее лицо в стекле, прежде чем охранник грубо оттаскивал его. А потом начались побои. Он не видел, но слышал. Приглушённые крики, доносившиеся по ночам. И видел её потом — с синяками, которые не мог скрыть даже грим, с пустым, мёртвым взглядом. И чудо. Чудо, которое стало её смертным приговором. Она смогла выносить и родить Макао. Здорового мальчика. А сама умерла в родах. Истекая кровью на той же кровати, где её месяцами унижали и избивали. Ему даже не дали попрощаться. Кан просто избавился от неё, как от мусора. Как от ненужной, сломанной вещи. Выбросил. Стер её существование, оставив лишь тихую ненависть в сердце сына и хрупкую жизнь новорождённого брата. И сейчас, сидя на полу в пустом пентхаусе, Вегас с леденящим душу ужасом осознавал жуткую, невыносимую параллель. Он повторил путь отца. Не буквально. Не до конца. Но он применил ту же тактику контроля, унижения, физической силы. Он загнал Порша в угол, откуда тот видел только один выход — бегство. И так же, как Кан, он теперь сидел в пустоте, которую создал своими руками, и понимал, что, возможно, только что потерял всё, что имел хоть какую-то ценность, точно так же, как его отец когда-то потерял его мать. Разница была лишь в том, что Порш оказался сильнее. Он не сломался. Он ушёл.

***

Вегас с глухим стуком поставил опустевший стакан на стойку и пальцем отодвинул его бармену. — Ещё лей, — его голос прозвучал хрипло и устало. Бармен молча налил ещё порцию янтарной жидкости, прекрасно понимая, с кем имеет дело. Вегас уже поднял стакан, собираясь снова заглушить жгучую пустоту внутри, когда чьё-то лёгкое прикосновение к его плечу заставило его замереть. В следующее мгновение в его ноздри врезался до боли знакомый, нежный и сладковатый аромат — парфюм Тавана. Он медленно обернулся на стуле. За его спиной стоял Таван. В чёрном полупрозрачном топе, сквозь который угадывались очертания его тела, и в белых, до неприличия обтягивающих джинсах. Он смотрел на Вегаса с мягкой, заговорщицкой улыбкой, в его глазах играли насмешливые огоньки. — Значит, у тебя всё хорошо? — Флиртующе протянул парень, его голос был томным и манящим. — Мне то же, что и этому мужчине, — он хихикнул, скользнув взглядом по стакану Вегаса, и уверенно подвинулся ближе, их колени почти соприкоснулись. Вегас молча оценил его взглядом — развязный, доступный, откровенно соблазняющий. Именно такой, каким он всегда его знал. После холодного, гордого и неприступного Порша эта лёгкость и готовность казались таким простым выходом. Таким знакомым способом забыться. — А что, скучно стало без моего общества? — Хрипло проговорил Вегас, делая глоток виски. Его взгляд скользнул по открытой шее Тавана, по линии его ключиц. — Очень, — Таван томно вздохнул, играя краешком своего бокала. — В доме стало так тихо и скучно… Все куда-то разбежались. А я подумал, что, может, нам стоит составить друг другу компанию? Чтобы не так… одиноко. Он наклонился чуть ближе, и его дыхание коснулось щеки Вегаса. — У тебя ведь тоже, я смотрю, не самый весёлый вечер выдался. Может, скрасим его вместе? Вегас медпенно повернулся на барном стуле, чтобы лицом к Тавану. Алкоголь туманил сознание, приглушая остроту боли, но не мог заглушить её полностью. Присутствие Тавана, его наглая доступность, были как пластырь на пулевом ранении — бесполезные, но отвлекающие. — Скучно? — Вегас хрипло усмехнулся, его взгляд, тяжёлый и затуманенный, скользнул по фигуре парня. — А тебе разве твой законный муж не должен скрашивать одиночество? — Кинн? — Таван сделал пренебрежительную гримасу, отхлебнув свой коктейль. — Он вечно занят. Спит, восстанавливается… Скучает без тебя, любимого кузена, наверное, — он бросил многозначительный взгляд, играя на больном. — А я вот… я свободен. И мне не терпится узнать, правда ли, что ты так же опасен в постели, как и в гневе. Смелость, подпитанная алкоголем и отчаянием, пульсировала в жилах Вегаса. Он не ответил, лишь оценивающе оглядел Тавана, от его наглого взгляда до обтягивающих джинс. Таван, почувствовав слабину, решил пойти ва-банк. Он придвинулся так близко, что их колени упёрлись друг в друга. Затем, не сводя с Вегаса вызывающего взгляда, он медленно опустил руку и ладонью, уверенной и твёрдой, накрыл его пах через ткань брюк. — Или, может, ты уже не так опасен? — Прошептал Таван, его пальцы слегка надавили, ощущая под тканью начинающееся напряжение. — Похоже, кто-то соскучился по настоящему вниманию. Вегас замер. Прикосновение было прямым, дерзким, полным обещания лёгкого забвения. Это было просто. Никаких сложностей, никаких упрёков, никаких холодных взглядов полных разочарования. Только грубая физиология и взаимное использование. Он не оттолкнул его. Вместо этого его рука поднялась и сжала запястье Тавана на своей промежности не чтобы убрать, а чтобы сильнее прижать. — А ты уверен, что справишься с этой опасностью? — Его голос прозвучал низко и угрожающе, но в нём слышалась не злоба, а тёмное, манящее обещание. — Или тебе нравится, когда с тобой играют с огнём? Вегас не отпускал его запястье, его взгляд, тяжёлый и тёмный, впивался в Тавана, словно пытаясь прочитать самые потаённые мысли. — Огонь? — Таван выдохнул с притворной задумчивостью, его пальцы под ладонью Вегаса шевельнулись, вызывающе поглаживая твёрдую плоть. — Знаешь, я всегда обожал играть с огнём. Особенно когда знаю, что могу и не обжечься. — Его губы изогнулись в дерзкой, самоуверенной улыбке. — В конце концов, что может быть приятнее, чем приручить самого опасного хищника? — Приручить? — Голос Вегаса прозвучал как низкое рычание. Он наклонился ближе, его губы почти касались уха Тавана, а дыхание, согретое виски, обжигало кожу. — Глупый мальчик. Хищников не приручают. Им либо подчиняются, либо… — он резко, почти болезненно сжал его запястье, — становятся их добычей. Ты уверен, что готов к такому исходу? Вместо страха в глазах Тавана вспыхнул азарт. Он был как мотылёк, одержимо летящий на самое яркое и опасное пламя. — Может, я и есть та добыча, которая тебе нужна? — Он прошептал ему в ответ, его свободная рука легла на грудь Вегаса, чувствуя напряжение мышц под рубашкой. — Скучная, правильная еда тебе, похоже, надоела. Может, пора попробовать что-то… острое? Запретное? Он намеренно сделал ударение на слове «запретное», прекрасно зная, о ком они оба думают. Это была игра на грани, опасная и возбуждающая. Вегас замер, его взгляд стал ещё темнее. Искушение было слишком велико. Забыться в этом дерзком, ни к чему не обязывающем теле. Стереть память о холодном взгляде Порша, о пустоте в собственном доме. Он видел в Таване лишь инструмент — инструмент для мести, для саморазрушения, для того, чтобы доказать самому себе, что он всё ещё может брать то, что хочет. Вегас грубо развернул Тавана и, не отпуская его талию, буквально протащил через весь бар по направлению к туалетам. Никто не посмел даже поднять на них взгляд. Он толкнул дверь в мужскую уборную, закинул Тавана в первую же свободную кабинку и захлопнул дверь, щёлкнув замком. Тесное пространство наполнилось их тяжёлым дыханием и густым, возбуждающим ароматом феромонов и алкоголя. — Ну что, добыча? — Прошипел Вегас, прижимая Тавана к холодной двери. Его руки упёрлись в дверь по обе стороны от головы парня, запирая его в клетке из собственного тела. — Готова быть съеденной? Таван, казалось, только этого и ждал. Его глаза блестели в полумраке, а на губах играла вызывающая улыбка. Он не пытался вырваться. Наоборот, его руки тут же обвились вокруг шеи Вегаса. — Это зависит от повара, — парировал он, его голос дрожал от возбуждения. — Сможет ли он приготовить то, что само просится на его стол? Одна рука Вегаса опустилась и снова легла на его промежность, на этот раз нажимая без намёка на нежность, лишь демонстрируя власть и желание. — Я не повар, — его губы оказались в сантиметре от губ Тавана. — Я тот, кто разрывает добычу на части. Прямо здесь. Прямо сейчас. Тебе всё ещё хочется играть? — Больше, чем когда-либо, — выдохнул Таван, его тело выгнулось навстречу, полностью отдаваясь власти альфы. — Покажи мне, на что ты способен, когда тебя не сдерживают твои… хрупкие принципы. В тесном пространстве кабинки воздух стал густым и обжигающим. Вегас, движимый яростью, отчаянием и пьяным желанием забыться, действовал с грубой, почти жестокой прямолинейностью. — Хочешь увидеть, на что я способен? — Его голос прозвучал низко и хрипло, больше похоже на рычание. Он резко отстранился и сильным движением заставил Тавана опуститься на колени на холодный кафельный пол. Парень не сопротивлялся, его глаза, полные тёмного возбуждения, смотрели снизу вверх, с вызовом и ожиданием. Вегас, не сводя с него взгляда, расстегнул свою ширинку и стянул брюки достаточно, чтобы освободить свой напряжённый, твёрдый член. — Вот, — он прорычал, проводя головкой по губам Тавана, оставляя влажный след. — Твоё «запретное». Получай. Не дав ему и секунды на подготовку, Вегас грубо вставил свой член ему в рот, проталкивая его глубоко в глотку. Таван подавился, его тело дёрнулось, но он не отстранился. Его руки вцепились в бёдра Вегаса, принимая этот натиск. Вегас начал двигаться. Не в ритме, а в такт собственной ярости. Это не было любовью или даже просто сексом. Это было наказание. Наказание самого себя, мира, Порша, который осмелился уйти. Каждый резкий, размашистый толчок в сжатое горло Тавана был попыткой заглушить голос совести, вытеснить образ пустого гардероба и холодных глаз. Он смотрел вниз, на взъерошенные волосы Тавана, на его покрасневшее лицо и слёзы, выступившие на глазах от недостатка воздуха, и чувствовал лишь пустоту, ещё более чёрную, чем та, что была пару минут назад. Внезапно Вегас вытащил свой член, блестящий от слюны. Он резко поднял Тавана на ноги, развернул его спиной к себе и прижал к двери кабинки. — А теперь покажем, на что действительно годится эта дырочка, — прошипел он ему в ухо, одной рукой спуская с парня джинсы и трусы. Он с силой раздвинул его ягодицы, плюнул на сжатое отверстие и без предупреждения ввёл два пальца внутрь, грубо растягивая его. — Всё-таки привык к членам, а? — Язвил Вегас, двигая пальцами, чувствуя, как мышцы Тавана сопротивляются, а затем поддаются. — Или твой муж Кинн не балует тебя так, как надо? — Мы не трахаемся, ах… он не хочет меня, — выдохнул Таван, его голос прерывистый от боли и нарастающего возбуждения. Слова парня словно долили бензина в огонь ярости Вегаса. Он резко завёл руку под тонкий топ, вцепившись пальцами в плоскую грудь Тавана, а потом сжал его горло, прижимая к двери. — Конечно, не хочет, — прошипел Вегас, его губы почти касались уха парня, а голос был полон ядовитой горечи. — Он хочет того, кто сбежал. А ты… ты просто суррогат. Дырка, которую я использую, чтобы забыть. Он вытащил мокрые пальцы и тут же приставил к растянутому входу головку своего члена. Без предупреждения, одним резким, разрывающим движением он вошёл в него до конца. — Но хоть ты не убежишь, да, шлюха? — Он начал двигаться, каждый толчок был жёстким, почти карающим, продиктованным не страстью, а ненавистью — к себе, к миру, к Поршу. — Хоть тут меня никто не бросит. Он трахал его, глядя в затылок, но видя перед собой другого — того, чьё отсутствие жгло его изнутри. Вегас двигался с жестокой, безжалостной ритмичностью. Каждый толчок его бёдер вгонял его член глубже в податливое тело Тавана, отдаваясь глухим стуком о дверь кабинки. Воздух был густым от запаха пота, секса и дорогого парфюма, который теперь казался дешёвым и приторным. — Да, вот так, — его хриплый шёпот был полон презрения, а пальцы всё сильнее впивались в кожу на бёдрах парня, оставляя красные следы. — Принимай, как положено. Ты же этого хотел, да? Хотел, чтобы тебя использовали, как вещь? Он наклонился вперёд, его грудь прижалась к спине Тавана, а губы почти коснулись его уха. — Говори, чья это дырка? — Потребовал он, ускоряя темп, его движения становились всё более размашистыми и грубыми. — Твоя… — выдохнул Таван, его голос срывался на высокой ноте от смеси боли и насильственного удовольствия. — Громче! — Рыкнул Вегас, вгоняя в него себя с такой силой, что Таван вскрикнул. — Твоя! Она твоя! — Почти взвыл парень, его пальцы бессильно скользнули по холодной поверхности двери. Но даже в этом крике признания Вегас не находил удовлетворения. Это была пустая победа над тем, кто и так был готов отдать всё. Его мысли, отравленные виски и болью, снова и снова возвращались к Поршу. К его гордой осанке, к тому, как он отстранялся, к тому, как в его глазах гас свет, когда Вегас поднимал на него руку. Он трахал Тавана ещё яростнее, пытаясь загнать эти образы как можно глубже, стереть их физическим насилием над другим. Волна животного удовлетворения накрыла его, тупая и мимолётная. С последним, сдавленным рыком он излился глубоко внутрь Тавана, его тело на мгновение обмякло, тяжело опираясь о спину парня. Тишину в кабинке нарушало лишь их тяжёлое, прерывистое дыхание. Трезвость, холодная и безжалостная, начала пробиваться сквозь алкогольный туман. Вегас медленно отстранился, его член с неприятным звуком вышел из расслабленного тела. Он посмотрел вниз, на следы своей жизненной силы, уже вытекающие на бледную кожу Тавана, и осознание содеянного ударило его с новой силой. — Блядь, — это вырвалось у него хрипло, пока он застёгивал ширинку. Его взгляд упал на смятую фигуру парня, всё ещё прислонившегося к двери. — Ты пьешь таблетки? — Пью… — тихо, почти шёпотом ответил Таван, не поворачиваясь. Его голос дрожал, и в нём слышалась не притворная, а настоящая, физическая боль. — Больно… Эти слова, полные слабости, вызвали в Вегасе новую волну омерзения — на этот раз к самому себе. Молча поправиы одежду, его взгляд скользнул по сгорбленной спине Тавана, и в горле встал ком. Мысль ударила его с такой силой, что на мгновение перехватило дыхание. Он застыл, глядя на свою отражение в потускневшем металле дверцы кабинки — бледное, с запавшими глазами. Он только что изменил Поршу. Не эмоционально, не мысленно — физически. Грубо, по-свински. Чтобы заглушить боль. Чтобы доказать… что? Что он всё ещё может кого-то иметь? Что он не сломлен? Но единственное, что он доказал, глядя сейчас на своё искажённое отражение, это то, что он стал точной копией своего отца. Кана. Того, кто точно так же искал утешения на стороне, унижал и предавал свою семью, пытаясь заткнуть пустоту внутри случайными связями. Он не просто совершил ошибку. Он переступил последнюю черту, которую сам же для себя и провёл. Ту самую, что отделяла его от монстра, каким он всегда видел отца. С отвращением, которое было направлено исключительно на самого себя, он резко развернулся, толкнул дверь кабинки и вышел, не оглядываясь на Тавана. Он не смотрел по сторонам, не видел удивлённых или осуждающих взглядов. Он просто шёл, чувствуя, как тяжесть этого поступка оседает на его плечах новым, неподъёмным грузом. Он изменил Поршу. И в этот момент он понял, что его брак, его «любовь», всё, что он пытался построить, — окончательно и бесповоротно рассыпалось в прах. И виноват в этом был только он сам.