Услышь мелодию моей души

Тишина в загородном доме была густой, почти осязаемой, и Порш, стоя перед высоким зеркалом в пол, ловил себя на мысли, что эта благословенная тишь стала для него одновременно и спасением, и приговором. Он медленно поворачивался, внимательно осматривая свое отражение с холодной, отстраненной критичностью. Тело, которое он так лелеял и которым гордился — подтянутое, мускулистое, почти альфийское в своей строгой атлетичности — теперь предательски менялось. Мягкие, плавные линии начали вытеснять былую рельефность, округляя бедра и талию. С каждым днем в зеркале на него все упорнее смотрел не Порш-бизнесмен, Порш-наследник, а Порш-омега. И эта метаморфоза, вопреки всем законам природы, вызывала в нем не умиление, а глухую, ноющую досаду. Здесь, за городом, под защитой верных Пита и Сато, царил покой, которого он был лишен в своем прежнем доме-крепости. Никто не являлся на порог с грозными визитами, никто не нарушал тишину громкими скандалами. Даже телефон, этот вечный проводник тревог, молчал, по крайней мере, в присутствии Китисавата. Два дня. Всего два дня, а казалось, что прошла целая вечность, измеряемая не часами, а глотками спокойного воздуха. Порш повернулся к зеркалу боком, и его взгляд упал на низ живота. Там, где всегда был тугой, плоский мускулистый щит, теперь угадывался едва заметный, но уверенный изгиб. Он приложил ладонь к этому новому для себя рельефу, почувствовав под кожей тепло. И в этот миг его осанка, против воли сгорбленная под грузом мыслей, сама собой выпрямилась с непривычным чувством — гордости. Здесь, в тишине и безопасности, зарождалась новая жизнь. Распорядок его дней был прост и размерен, как будто он выписывал себе лекарство от прошлого. Ранний подъем, прогулка вдоль кромки леса, где воздух пах хвоей и сырой речной глиной. Затем завтрак, который готовила приезжающая кухарка — вкусный, домашний, но лишенный того изыска, к которому он привык. Дальше — чтение. Но теперь это были не отчеты и контракты, а книги о воспитании детей, о внутриутробном развитии, сметающие всю его деловую хватку волной незнакомой, трогательной ответственности. После — он заставлял себя открывать ноутбук и изучать котировки на финансовой бирже. «Если я захочу развестись, мне нужно будет на что-то жить», — проносилась в голове практичная, хоть и горькая мысль. Было смешно даже думать об этом, когда за его спиной стояло богатейшее семейство страны. Но Порш всегда был самостоятельным. Зависимость, даже оправданная и законная, была для него унизительной капитуляцией. После чтения и анализа графиков он принимал лекарства — маленькие разноцветные капсулы, гарантирующие продолжение этого вынужденного затишья, — и ложился на кровать, уставившись в белый, безликий потолок. Мысли начинали кружить бесконечный хоровод. Он вспоминал свое прошлое, перебирая его, как четки, в поисках той роковой развилки, того единственного момента, где все пошло под откос. В какой точке он, сильный и волевой Порш, позволил Вегасу обращаться с собой так, как раньше и представить не мог? Да, их отношения изначально не были усыпаны розами. Между ними не было слащавых сюсюканий и многочасовых разговоров о любви. Это был союз, построенный на страсти, взаимном вызове и глубинном, животном понимании. Но раньше… раньше Вегас не поднимал на него руку. Не насиловал. Его срывы, редкие и яростные, выливались в запой в одиночестве или в битье дорогой мебели в их апартаментах. И даже тогда, если он пил, то часто делал это вместе с Поршем, который, уставший после долгого дня в офисе, мог разделить с ним бокал-другой в молчаливом, странном товариществе. А сейчас… Сейчас он вел тот самый образ жизни, который всегда презирал — типичной, затворнической омежки, чей мир сузился до четырех стен. Он набирал килограмм за килограммом, и с каждым новым граммом на весах нарастало чувство вины. Вины перед своим телом, которое он не мог удержать в привычной форме. Вины перед ребенком, за то, что принес его в этот мир хаоса и боли. И, пронзающая до самого сердца, горькая, отравляющая вина перед Вегасом — за то, что все сложилось именно так. Что они не смогли быть другими. Мысль о том, что, возможно, ему следовало быть строже с собой и окончательно порвать все нити, ведущие к Кинну, терзала его подобно назойливой мухе. Но он тут же отгонял её, находя оправдание — ведь он ничего предосудительного не совершал. Ни объятий, ни поцелуев, ни тем более измены в постели. Только слова. Только дружеское участие, поддержка, которую один человек может предложить другому в трудную минуту. Разве в этом преступление? Он любил Вегаса. Эта любовь была выжжена в его душе огнем страсти и клятвой на крови, данной в верности. Но против этой воли, против разума в нем существовала другая сила — необъяснимое, магнетическое тяготение к Кинну. Словно невидимая, но прочнейшая цепь, намертво приковавшая его к этой альфе. Он помнил это физическое ощущение облегчения: как мышечное напряжение, копившееся днями, таяло рядом с Кинном, как тревожный шепот в крови затихал, уступая место мимолетному покою. Порш с горечью вспоминал, как тяжело переживал тот период, когда их общение с Кинном сошло на нет. Как, обиженный и гордый, отказался ехать на его свадьбу, хотя когда-то именно он, Порш, сделал первый шаг навстречу Вегасу, рискуя всем. Воспоминания о первой любви, чистой и безответной, к Кинну, жили в нем тихой грустью. Она всегда оставалась первой. А Вегас… Вегас должен был стать его настоящей, единственной любовью. Так казалось. Так он хотел верить. «Вегас…», — его имя пронеслось в сознании, как холодный ветер. Порш сжал губы в тонкую, упрямую полоску. Что с ним теперь? Погряз в алкоголе, пытаясь затопить свою ярость? Или с головой ушел в грязные дела своего отца, найдя утешение в привычной жестокости? А может, и то, и другое вместе? Но мысль связаться с кем-либо, чтобы узнать о нем, даже не возникала. Нет. Вегас не заслужил его беспокойства. Если он сам, своим поведением, оттолкнул мужа и отказался от ответственности за собственного ребенка — значит, такова его сознательная воля. Решение, на которое Порш больше не имел права и не желал влиять. Под вечер его состояние ухудшилось. Он сидел за ужином, безвольно ковыряя вилкой в тарелке с пастой. Аппетит полностью пропал. Еда казалась безвкусной, почти отталкивающей. В конце концов, он с тихим стуком отодвинул тарелку. — Прости, Пит, — тихо сказал он, вставая. — Я, пожалуй, пройду в комнату. Телохранитель молча кивнул, его внимательный взгляд проводил Порша. В груди у омеги поселилось странное, сосущее чувство тревоги. Оно было не таким, как прежде — острым, паническим, от страха перед гневом Вегаса. Нет, это была тяжелая, давящая тоска, смешанная с предчувствием чего-то неотвратимого. За окном царила глубокая, бархатная ночь, и в её безмолвном объятии Порш спал, уткнувшись лицом в прохладную стенку, закутанный в мягкую серую пижаму. Его сон был тяжёлым, без сновидений, пока из коридора не донёсся отчётливый звук шагов за дверью. Сознание ещё дремало, и он даже не открыл глаз, машинально списав это на Сато, делившего с ним этот этаж. Но… это был чёткий, твёрдый стук каблуков по паркету — не тихий шёпот домашней обуви, а властный, альфийский цокот. Мгновенное напряжение пронзило всё его тело. Он резко поднялся на локте, сердце заколотилось где-то в горле. В следующее мгновение ручка двери плавно опустилась, и створка отворилась, впуская в полумрак комнаты… не того, кого он в глубине души, вопреки всему, ждал все эти долгие дни. Не мужа, не отца своего ребёнка, а Кинна. «Господи! — Пронеслось в голове панической мыслью. — Он же был ранен!» Пулевое ранение, о котором ему шептали в больничных коридорах, не могло зажить так быстро. Разве можно было совершать такую долгую дорогу в таком состоянии? И, стоп! Откуда он узнал, где он? Кто ему рассказал, чёрт возьми?! — Кинн… — голос Порша сорвался на хриплый шёпот. — Что ты здесь делаешь? Но он не успел договорить. Кинн, отбросив всякие церемонии, пересёк комнату несколькими широкими, решительными шагами. Приблизившись к кровати, он наклонился, и его пальцы вцепились в подбородок Порша с такой силой, что тому оставалось лишь смотреть в эти тёмные, пылающие глаза. А потом его губы грубо прижались к губам Порша, без просьбы, без намёка, лишь с требованием полной капитуляции. Перед глазами замелькали тысячи огней, словно в груди взорвался ослепительный фейерверк. Разум кричал о протесте, и Порш инстинктивно попытался оттолкнуть его, уперев ладони в твёрдую грудь. Но напор был слишком силён, а феромоны… Боги, его феромоны были такими вкусными, такими обволакивающими, пьянящими. Они плыли густым, дурманящим туманом, сметая все барьеры и запреты. Сопротивление таяло с каждой секундой. Его руки, ещё мгновение назад пытавшиеся оттолкнуть, сами собой впились в тёмные волосы альфы, притягивая его ещё ближе, и он с отчаянным стоном ответил на поцелуй. — Я так долго искал тебя, — прохрипел Кинн, разрывая поцелуй, чтобы перевести дыхание. Затем, движением, полным животной силы, он рывком поднял Порша на руки и, снова опустившись на край кровати, усадил его сверху, к себе на колени. «Нет…», — в оставшейся толике ясного сознания зазвучал панический звонок. Омега окончательно сошёл с ума? Ведь это не может быть правдой! Он только что поцеловал его в ответ! Получается… он изменил. Изменил Вегасу! Предал свою клятву и своего нерождённого ребёнка! Китисават нахмурился, пытаясь поймать на лице Анакинна тень раскаяния, но увидел лишь самодовольное, почти торжествующее выражение. Однако его гнев мгновенно растаял, когда губы альфы скользнули ниже, а влажный, горячий язык провёл по его ключице. Электрическая волна расслабления пробежала по всему телу. «Почему это так расслабляет? Какого чёрта?» — Мне пришлось перевернуть все свои контакты, чтобы найти тебя, — прорычал Кинн, и Порш почувствовал, как его зубы мягко, но настойчиво прикусили кожу на шее. — Я оставлю на тебе новую метку. Свою. Ты как раньше, будешь только моим. Он продолжал оставлять маленькие, властные укусы, сжимая талию омеги в своих стальных тисках, заявляя права. А потом он внезапно отклонился, и его выражение лица сменилось на строгое, почти суровое. — Порш. — Что, Кинн? — Выдохнул Порш, сбитый с толку этой резкой переменой, его собственный лоб сморщился от недоумения. Но взгляд мужчины не менялся. — Порш! — Повторил он громче, настойчивее, и в его голосе прозвучала тревожная нота. — Да что ты хочешь, Кинн?! Я здесь! — Почти крикнул Порш, теряя терпение от этого странного напряжения. И тут всё резко потемнело, поплыло. Он с силой распахнул глаза, и грудь вздымалась от учащённого дыхания. Перед ним, в туманной дымке не до конца ушедшего сна, вырисовывались два размытых силуэта. Пит и Сато, обступившие его кровать, смотрели на него с беспокойством. Это… это был сон? Он провёл руками по лицу, ощущая, как дрожат пальцы. «Слава Будде, это был всего лишь сон!», — пронеслось в голове с волной облегчения, такого мощного, что подкашивались ноги. Он никому не изменил. Он остался верен. — Ты нас напугал! — Ворчал Пит, отступая на шаг и скрещивая руки на груди. — Мы, конечно, знаем, что ты здесь спишь как убитый, но твои крики уже переходят все границы! Мы думали, тебе плохо. Порш сглотнул, пытаясь вернуть голосу твёрдость. — Который час? — Почти двенадцать. Нам с Сато срочно нужно уехать в главный дом, — пояснил Пит, и в его голосе послышалась деловая собранность. — Я должен сопровождать твоего отца на переговоры, а Сато — помочь Кинну вернуться из больницы. — Да, без проблем, — кивнул Порш, откидываясь на подушки, всё ещё чувствуя слабость в коленях после яркого кошмара. — Я справлюсь без вас.

***

Проводив телохранителей коротким кивком, Порш медленно поднялся наверх. Тишина в доме, прежде бывшая умиротворяющей, теперь казалась гулкой и давящей. Он зашел в ванную, резко повернул кран и встал под прохладные струи, надеясь, что вода смоет остатки дурного сна. Но воспоминание оказалось сильнее. Оно накатило с новой силой, обжигающе яркое: властные руки, грубый поцелуй, пьянящий запах феромонов… Тело отреагировалось мгновенно и предательски, будто ждало этого сигнала. Китисават опустил взгляд и сгорящими от стыда ушами увидел свой стояк, упрямый и постыдный. — Какой стыд, — прошептал он хрипло, с отвращением к собственной слабости. Его пальцы сами, будто помимо воли, обхватили возбуждение, и он тихо, безнадежно простонал. Его давно здесь никто не трогал. Да и сам он, погруженный в пучину стресса и тревоги, не находил в себе ни желания, ни сил. Но сейчас рука двигалась с бешеной, отчаянной скоростью, большой палец нервно потирал чувствительную головку. А перед глазами, яснее любого воспоминания, стоял не муж, а Кинн. Его широкая, мощная спина, на которую так хотелось опереться, положить ладони и почувствовать исходящую от него силу. Он кончил с коротким, сдавленным вскриком, и ноги тут же подкосились, вынуждая его грузно осесть на мокрый кафельный пол. Вода продолжала литься на него, но теперь она казалась ледяной. Парень провел мокрыми руками по лицу, с силой зачесывая промокшие волосы назад. Внутри все обуглилось и опустошилось. — Дерьмо. Позавтракав после душа почти механически, не чувствуя вкуса еды, Порш принес свой Mac в зал. Устроившись в углу дивана, он укрылся пледом и открыл папку со старыми отчетами по своему бизнесу. Тому самому, который он когда-то с таким трудом создавал. Вегас, поглощенный делами семьи, им совершенно не занимался. С горечью и долей удивления Порш листал цифры и графики. Было поразительно, как предприятие до сих пор не рухнуло. «Спасибо отличным сотрудникам, которым приходится работать сверхурочно», — с горькой признательностью подумал он. Эти люди, не ведая о буре в его личной жизни, держали на своих плечах дело всей его прежней жизни. Просматривая данные по сотрудникам, он с горечью осознавал, как много они сделали без его руководства. И теперь ему захотелось отплатить им тем же. Через внутреннюю почту компании он связался с начальниками отделов, отправив чёткий приказ: повысить тех, кого выделил в списке, другим увеличить зарплату и назначить более длинный, заслуженный отпуск. Получив лаконичные подтверждения, он откинулся на спинку дивана и повернул голову к окну, лишь сейчас заметив, что за чтением и работой пропустил, как день сменился глубоким вечером. Он потянулся, чувствуя, как ноют затекшие мышцы после долгой скрюченной позы, и направился на кухню, чтобы проглотить очередную порцию таблеток. В этот момент по крыше застучали первые тяжёлые капли дождя. За окном тучи сгущались с угрожающей скоростью, и вскоре тихий стук перерос в настоящую барабанную дробь. Парент вышел на открытую веранду, выходившую на въездные ворота, вглядываясь в промокшую темноту. И тут его внимание привлекли два ярких фонаря света — фары, разрезающие ливень. На территорию, плавно и почти бесшумно, въехал чёрный Maserati. Лёд тронулся. Сердце Порша учащённо забилось. Он нахмурился, быстрыми шагами вернулся в дом и, присев у обувного ящика, вытащил оттуда припрятанный пистолет. Холодный металл привычно лег в ладонь. Засунув оружие в карман спортивных штанов, он так же стремительно вернулся обратно на веранду, готовый ко всему. Он замер, когда из машины вышел Кинн. Тот был в чёрном пиджаке, без зонта, и, не обращая внимания на ливень, шёл к дому, заметно прихрамывая и морщась от боли при каждом шаге. Омега смотрел на него, и у него закружилась голова. «Я точно тронулся головой, — пронеслось в сознании. — Это галлюцинация». Когда между ними оставалось не больше пары метров, Порш крикнул, перекрывая шум дождя: — Где Сато? Он же должен был тебя сопровождать! Но ответа не последовало. Кинн, не снижая темпа, поднялся на веранду. С его тёмных волос и лица струилась вода, пиджак промок насквозь и тяжело облегал плечи. Порш, покачав головой в немом недоумении и тревоге, сбросил с себя тёплый плед. Сделав шаг вперёд, он накинул его на плечи Кинна, пытаясь укрыть его от пронизывающей влаги. Но едва ткань коснулась альфы, тот, вцепившись в её края, резко притянул Порша к себе, укутав и его в плед, спрятав их обоих от чужого взгляда и холодного ливня в тесном пространстве между их телами. Нет, это был не сон. Слишком реальны были капли дождя на его коже, слишком ощутим влажный холод ткани и тепло, исходящее от Кинна. Это была гребанная реальность. — Кинн… — тихо сказал Порш, уперевшись ладонями в его мокрую грудь, но аккуратно, стараясь не задеть рану чуть ниже. — Молчи! — Голос Кинна прозвучал хрипло, почти рычаще. — Я так зол сейчас и боюсь сорваться. Он наклонил голову, и его мокрый подбородок лег на плечо Порша. И в этом жесте не было ни страсти, ни вызова — лишь тревожные, почти отчаянные объятия, в которых искали опоры они оба. — Блядь, — выдохнул Кинн, внезапно отстраняясь. — Я же весь мокрый, а тебе нельзя болеть. Пойдём. Он взял Порша за руку и потянул за собой в дом. Скинув на пол промокшие ботинки и тяжёлый пиджак, он остался стоять посреди гостиной, вода с него стекала на деревянный пол маленькими лужицами. Он молча смотрел прямо в глаза Порша, и в этом взгляде было всё: и боль, и гнев, и вопрос, на который у них не было ответа. Кинн стоял, тяжело дыша, и вода с его волос стекала на пол, образуя тёмное пятно. Тишина в гостиной была густой и напряжённой, нарушаемая лишь шумом дождя за окном и его хриплым дыханием. — Какого хера, Порш? — Его голос прозвучал низко и сдавленно, будто с трудом вырываясь наружу. — Какого ты просто сбежал? Исчез. Не сказав ни слова. Он сделал шаг вперёд, и его глаза, тёмные и пылающие, впились в Порша. — Я обыскал весь город. На уши поставил! Думал… не знаю, что думал. Может, тебя похитили. Может, с тобой что-то случилось. А ты… ты просто уехал. Бросил всё. Бросил… — он не договорил, сжав кулаки, но не от гнева, а от бессилия. Порш молчал, опустив взгляд. Правда, горькая и унизительная, подступала к горлу комом. Образ Вегаса, его пьяные глаза, боль от его захвата, страх за ребёнка… Всё это проносилось в голове калейдоскопом ужаса. Но сказать это Кинну? Признаться, что муж, альфа, который должен был его оберегать, стал источником самой страшной боли? Выставить напоказ своё унижение? Нет. Этого он не мог сделать. — У меня не было выбора, — тихо произнёс он, глядя куда-то в сторону, на мокрый след от ботинок Кинна. — Мне нужно было… уехать. Ненадолго. Разобраться в себе. — Разобраться в себе? — Кинн фыркнул, и в его голосе прозвучала горькая насмешка. — Ты думаешь, это объяснение? Ты думаешь, все должны были просто принять это? Мол, Поршу нужно «разобраться в себе», а мы все будем сидеть и гадать, жив ли ты вообще? Он провёл рукой по мокрым волосам, и его лицо исказилось от гримасы боли — не только физической. — Я чуть не сорвался, Порш. Чуть не устроил охоту на каждого, кто мог быть к этому причастен. А ты… ты просто сидишь здесь, в своей тихой обители, и «разбираешься в себе». Порш сжал губы, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слёзы. Он не мог сказать правду. Не мог произнести вслух, что боится собственного мужа. Что бежал, чтобы спасти себя и ребёнка. Это было бы слишком жестоко по отношению ко всем: к Кинну, к семье, да и к самому Вегасу. Некоторые раны лучше держать при себе. — Прости, — прошептал он, и это было всё, что он мог сказать. Пустое, ничего не значащее слово, за которым скрывалась целая бездна непроговорённой боли. Кинн замер, глядя на Порша. Он видел, как тот сжал губы, как его плечи напряглись под тяжестью непроговоренного, и внезапная волна стыда накрыла его с головой. Собственный гнев, такой яростный и оправданный секунду назад, показался ему теперь грубым и эгоистичным. Он тяжело вздохнул, и напряжение стало медленно уходить из его тела. Плечи опустились, кулаки разжались. — Сука, — тихо выругался он, проводя ладонью по лицу, смахивая капли дождя и усталость. — Прости. Мне… мне не следовало на тебя кричать. Он отступил на шаг, давая Поршу пространство, и его голос стал тише, глубже, лишённым прежней агрессии. — Я просто… Испугался. Когда тебя не нашли, в голову лезли самые дурацкие мысли. — Он посмотрел на Порша, и в его взгляде теперь читалась не злость, а откровенная тревога. — Я только недавно пришёл в себя после ранения, ещё не совсем отошёл, а тут… ты. Он замолчал, подбирая слова. — Ладно. Неважно. Главное, что ты в безопасности. — Кинн медленно выдохнул. — Я не буду давить. Скажи, что тебе нужно? Чем я могу помочь? Просто скажи. Порш смотрел на Кинна, на его мокрые волосы, на тень боли в глазах, и его собственное сердце сжалось от странной, смешанной жалости и недоумения. Тишина затягивалась, и в ней были слышны только их дыхание и затихающий за окном дождь. — Кинн… — голос Порша прозвучал тихо, но настойчиво, заставляя альфу встретить его взгляд. — Почему? Почему ты так… переживаешь? Он сделал паузу, подбирая слова, чувствуя, как нарастает тот самый ком в горле. — Ты только что вернулся с того света. У тебя есть муж, который… который должен быть рядом. Почему ты сейчас не с ним? Зачем ты приехал сюда, под ливень, с незажившей раной? В его вопросах не было упрёка, лишь глубокая, изматывающая растерянность. Он смотрел на Кинна, пытаясь разгадать загадку, которую тот собой представлял. Эта ярость, эта стремительность, это отчаянное объятие на веранде — всё это не складывалось в картину простой дружеской заботы. Это было что-то большее, что-то, что пугало своей интенсивностью и заставляло его собственное предательское сердце биться чаще. Кинн слушал, не перебивая, его взгляд стал мягче, но не менее пронзительным. Когда Порш закончил, в комнате на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным шумом дождя за окном. — Переживаю? — Тихо повторил он, и уголки его губ дрогнули в слабой, почти невесомой улыбке, лишённой веселья. — Порш, я всегда за тебя переживаю. Он сделал шаг ближе, но не для того, чтобы сократить дистанцию, а скорее, чтобы подчеркнуть серьёзность своих слов. — С того самого дня, как мы встретились. Даже когда наши пути разошлись. Даже когда ты выбрал его. — Голос Кинна был ровным, но в нём слышалась глубокая, затаённая усталость. — Ты часть этой семьи. Моей семьи. И неважно, что было между нами в прошлом. Неважно, какие там были обиды или… невысказанные слова. Он посмотрел прямо на Порша, и в его тёмных глазах читалась непоколебимая уверенность. — Ты всегда можешь на меня положиться. Всегда. Если тебе страшно, если трудно, если нужно просто молча посидеть рядом… я буду там. Я приеду. Даже если придётся пешком идти через весь город под пулями. — Он слегка покачал головой, словно отгоняя тяжёлые воспоминания. И в этот момент что-то в Порше надломилось. Все эти дни он держался — сквозь страх, ярость, отчаяние и стыд. Он строил вокруг себя крепость из молчания и одиночества, пытаясь защитить себя и ребёнка. Но эти простые, твёрдые слова — «ты всегда можешь на меня положиться» стали тем ключом, что сорвал все замки. Слёзы, которые он так тщательно сдерживал, хлынули внезапно и неудержимо, обжигая щёки градом беззвучных рыданий. Всё его тело содрогнулось, плечи затряслись. Он уже не мог думать о гордости, о прошлом, о правильности или неправильности этого жеста. Единственным якорем в этом море боли была эта уверенность, это предложенное убежище. Он сделал шаг вперед, его руки сами потянулись к Кинну, и, потеряв последние остатки сил, он опустил тяжёлую голову на его широкую, мощную грудь. Лоб упёрся в мокрую от дождя ткань рубашки, а пальцы вцепились в её складки где-то у него за спиной, под плечами, цепко, отчаянно, как тонущий хватается за соломинку. Кинн не стал останавливать его и не пытался утешать пустыми словами. Он просто принял этот шквал отчаяния, позволив Поршу выплакать всю боль, что копилась в нём все эти долгие дни. Когда ноги Порша подкосились, Кинн, не отпуская, мягко подвёл его к дивану и усадил, сам опустившись рядом. Одна его рука всё так же крепко держала Китисавата за плечи, а другая большая ладонь медленными, успокаивающими кругами водила по его спине, чувствуя, как под тонкой тканью пижамы вздрагивает каждое мышечное волокно. Он гладил его по спине, безмолвно давая понять: «Я здесь. Всё выйдет. Я не уйду». Только когда рыдания стали стихать, сменившись прерывистыми, глухими всхлипами, Кинн заговорил, его голос прозвучал тихо и глуховато в тишине комнаты. — Сато… он не хотел говорить, — начал Кинн, продолжая свои размеренные движения. — Я его почти сломал, требуя ответа. Но он рассказал не потому, что сломался. — Кинн сделал паузу, давая Поршу понять смысл своих слов. — Он рассказал, потому что знает. Знает, что мне можно доверять. Что ты для меня… — он запнулся, подбирая нужное слово, — …важен. Что бы ни случилось. Он не стал развивать эту мысль, не стал давить. Этих слов было достаточно, чтобы обозначить ту непоколебимую лояльность, что связывала их всех — пусть и скрытую под слоями долга, семейных обязательств и старых обид. Сато, солдат до мозга костей, нарушил прямой приказ не потому, что испугался, а потому что признал в Кинне того, кто сможет стать настоящей опорой. Слова Кинна стали тем последним козырем, который обрушил и без того шаткую плотину его сопротивления. В безопасном коконе, созданном тишиной комнаты, мерцающим светом и тёплой, надёжной ладонью на спине, Порш наконец позволил вырваться наружу тому, что он подавлял в себе все эти недели. Его голос, сорванный и влажный от слёз, прозвучал приглушённо, уткнувшись лицом в грудь Кинна. — Я так устал, Кинн… — прошептал он, и в этих словах была вся горечь его измождения. — Я устал вынашивать этого ребёнка. Каждый день — это борьба. Борьба с тошнотой, с болью, с этим… этим изменяющимся телом, которое больше мне не принадлежит. Он сжал пальцами ткань рубашки Кинна, словно ища точку опоры. — И я устал бороться со своей природой. Чувствовать, как какой-то древний инстинкт пытается затмить мой разум, требует подчиниться, стать слабым, зависимым… стать тем, кем я никогда не хотел быть. — В его голосе прозвучала отчаянная злость, направленная на саму суть его существа. — А больше всего… больше всего я устал бороться со всем миром. С Вегасом, с его демонами, с ожиданиями семьи, с этими проклятыми правилами, в которых я задыхаюсь. Это была исповедь, вывернутая наизнанку. Признание не в том, что он не справляется, а в том, что он больше не хочет сражаться. Он позволил себе на мгновение быть просто Поршем — уставшим, напуганным и разбитым, без необходимости казаться сильным. Кинн слушал, не перебивая, и его рука не останавливала своих размеренных, успокаивающих движений по спине Порша. Когда тот умолк, исчерпав слова и силы, в комнате повисла тишина, наполненная отзвуками его исповеди. Затем Кинн заговорил, и его голос, низкий и твёрдый, прозвучал с неожиданной силой, прорезая гнетущую атмосферу. — Ты самый сильный из нас, Порш. Из всей этой нашей большой, безумной семьи. Он слегка отстранился, чтобы посмотреть ему в глаза, и его взгляд был серьёзным и полным непоколебимой уверенности. — Сила — это не в том, чтобы не чувствовать усталости или боли. И уж точно не в том, чтобы подчиняться тому, что другие называют «природой». Сила — это смотреть в лицо всему этому хаосу, всему этому давлению, и продолжать идти. Даже если идёшь ползком. Даже если плачешь. Ты не сбежал, Порш. Ты отступил на перегруппировку. Чтобы защитить себя и своего ребёнка. Чтобы выжить. И для этого нужна дьявольская сила. Он снова притянул его к себе, и его голос прозвучал уже тише, но с той же несокрушимой верой. — Так что не смей говорить, что ты слаб. Ты проходишь через ад, который большинство из нас даже не может представить. И ты всё ещё здесь. И ты всё ещё борешься. По-своему. И это делает тебя сильнее любого из нас. Больше они не говорили о тяжёлом. Тишина, что воцарилась между ними, была уже не напряжённой, а мирной, целительной. Порш, немного придя в себя, нашёл для Кинна сухую одежду — штаны тот натянул с некоторым трудом, но футболка оказалась мала, не в силах вместить его плечи. Пришлось оставить торс обнажённым, и на бледной коже отчётливо проступила свежая повязка, прикрывающая пулевое ранение, — немое напоминание о недавней битве и цене, которую заплатил каждый из них. Парень разогрел воду и, вернувшись в гостиную, поставил перед Кинном кружку с ароматным чаем. Пар поднимался тонкой струйкой, растворяясь в прохладном воздухе. Устроившись напротив, Порш отпил из своей кружки, а потом перевёл взгляд на Кинна. — Как тебе учеба в Америке? Поездка в Европу? — Спросил он, его голос всё ещё был немного осипшим от слёз, но в нём уже появилась привычная лёгкость, попытка вернуться к чему-то нормальному, обыденному. Вопрос повис в воздухе. Мафиози взял кружку, приветствуя исходящее от неё тепло. Вопрос Порша заставил его на мгновение уйти в себя, взгляд стал отрешенным, устремленным в прошлое. — Было тяжело, — признался он, и его голос прозвучал приглушенно, без прикрас. — Меня буквально оторвали от братьев, от привычной жизни… и от тебя. Он отпил глоток чая, словно давая себе время собраться с мыслями. — Я долго бунтовал. По-разному. Но потом… пришлось смириться. Отец не оставлял выбора. — Кинн усмехнулся, но в звуке не было ни капли веселья. — У меня было так много занятий. Языки, экономика, юриспруденция. А ещё — чужая культура, одиночество, постоянное чувство, что ты не на своём месте. Иногда я ловил себя на том, что просто существую на автопилоте. Встаю, иду на лекции, выполняю задания, ложусь. А потом снова. Я был так занят выживанием и попытками соответствовать, что даже не понимал, живу ли я по-настоящему или просто отбываю повинность. Он посмотрел на Порша, и в его глазах мелькнула тень той старой, застарелой боли. — Это был долгий урок. Урок того, что значит быть совершенно одному. Порш кивнул, хорошо понимая ту гнетущую пустоту, что скрывалась за словами Кинна. Он и сам переживал нечто подобное, пусть и в ином ключе. — Потом встретил Тавана… — тихо произнёс Китисават, не как вопрос, а как констатацию факта, завершающего эту мрачную главу. В его голосе ничего, ни одобрения, ни радости — лишь констатация поворотного момента. Он помнил, как изменился тон редких писем и звонков от Кинна после того, как в его жизни появился харизматичный и властный Таван. — Это не важно. Важно то, что было после этого. Порш замер с кружкой в руках, его взгляд, до этого рассеянно блуждавший по комнате, приковался к Кинну. Воздух снова наэлектризовало, но на этот раз не слезами, а тяжёлым, многолетним грузом невысказанной правды. — Что? — Вырвалось у Порша тихим, сдавленным выдохом. Кинн не отводил глаз. В его взгляде не было упрёка, лишь усталое, выстраданное спокойствие. — Узнал, что Вегас предложил тебе выйти за него и ты согласился… я вопреки всему вернулся в Бангкок и видел, как ты вышел за него. Он говорил ровно, но каждое слово падало с весом гири, отзываясь эхом в тишине комнаты. — Я стоял в самом конце зала, и смотрел на то, как ты говоришь ему «да» на нашем мафиозном языке, — Кинн слегка наклонил голову, его тёмные глаза, казалось, видели прямо сквозь время, в тот давний день. В уголке его рта дрогнула горькая, почти невидимая усмешка. — Вот кого не было, так это тебя на моей. Хотя… это было ожидаемо. Эти последние слова повисли в воздухе, полные незаживающей обиды и горького понимания. Они больше не были просто двумя людьми, сидящими в тихой гостиной. Между ними лежала годами копившаяся боль взаимных обид, невысказанных чувств и роковых решений, приведших их обоих к этому моменту. — А теперь ты носишь от Вегаса ребенка… Первого наследника клана. Порш почувствовал, как каждый мускул его тела напрягся, будто готовясь к удару. Эти слова — «первого наследника клана» — прозвучали не как констатация факта, а как горькое, почти язвительное напоминание о его новой роли, о том ярме, которое он теперь несёт. Он медленно поставил кружку на стол, чтобы скрыть дрожь в пальцах. Его взгляд упал на едва заметную выпуклость под мягкой тканью пижамы, и в горле снова встал ком. Этот ребёнок, который должен был быть благословением, символом любви, стал пешкой в большой игре, яблоком раздора и источником его величайшего страха. — Да, — тихо выдохнул он, не в силах отрицать очевидное. В этом коротком слове был и стыд, и вызов, и бездонная усталость. Он поднял глаза на Кинна, и в его взгляде читался немой вопрос: «И что теперь? Что ты хочешь услышать? Поздравления? Или осуждение?» Этот ребёнок навсегда связывал его с Вегасом, с их токсичными отношениями, с кланом, чьи законы и предрассудки давили на него с новой силой. И в глазах Кинна, какими бы понимающими они ни были сейчас, он видел отражение этой жестокой реальности. — Я чуть не убил его тогда на ужине. Если бы не отец… Ты серьезно захотел этого? Или он тебя принудил? Порш резко поднял голову, и его взгляд, полный боли и вызова, впился в Кинна. Горькая усмешка сползла с его губ. — Нет, Кинн. Никто меня не принуждал. — Его голос прозвучал твёрдо, без тени колебаний. — Я сам согласился. Он выпрямился во весь рост, словно сбрасывая с себя невидимые оковы стыда. — Я стоял перед ним абсолютно трезвый и в здравом уме. И я сказал «да». Сам. — Порш сделал шаг вперёд, его глаза сверкали. — Ты думаешь, я ждал, что кто-то придёт и спасёт меня? Что ты прискачешь на белом коне и вырвешь меня из этой жизни? Нет. Я сделал свой выбор. Ошибочный, глупый, разрушительный — но мой. Когда Порш умолк, в комнате наступила тишина, но на этот раз она была не колючей, а почти мирной. — Нет, — тихо произнёс Кинн, и в его голосе не было ни горечи, ни упрёка. — Я знаю, что ты меня не ждал. Ты всегда был верен своему выбору. Даже когда этот выбор причинял тебе боль. Он медленно подошёл ближе, его взгляд был тёплым и твёрдым. — А я верен своему. Что помогу тебе. Всегда и везде. Не потому что ты ждёшь, и не для того, чтобы что-то доказать. А просто потому, что это — мой выбор. В этих словах не было страсти былой влюблённости, но была незыблемая, как скала, уверенность. Это была клятва, данная не на крови и не перед лицом семьи, а данная самому себе. — Я разговаривал с твоим отцом вчера, как только вернулся с больницы, — произнёс он, и в его голосе слышалась усталая горечь. — Он… не в духе. Он обвинил меня во всех твоих бедах. Он замолчал, глядя куда-то мимо Порша, словно снова видя разгневанное лицо старшего Китисавата. — Но я не виню его, — Кинн покачал головой, и его взгляд снова стал ясным. — Он отец. Он видит, как его ребёнку больно, и ищет того, на кого можно направить свой гнев. В данной ситуации это… закономерно. Ведь я оставил тебя почти семь лет назад одного. Дал надежду и бросил. Порш молча слушал, его собственные чувства по отношению к отцу были сейчас слишком сложны и противоречивы. Но следующие слова Кинна заставили его встрепенуться. — Ты никак не повлиял бы на это, — твёрдо сказал Китисават. — Всё случилось так, как должно было случиться. Ты не виноват в моих решениях, в моих ошибках. Так же, как и я не виноват в твоих. У каждого из нас свой путь, Кинн, со своими ямами и крутыми поворотами. — А ты счастлив от своих решений? С Таваном? Тишина, последовавшая за вопросом Порша, была густой и многослойной. Кинн отвёл взгляд, его пальцы медленно обводили край кружки. — Ну… Счастье — понятие растяжимое, особенно в нашем мире. Ты как никто это знаешь, Порш. — Он вздохнул. — Наши отношения с ним… нейтральны. Я его обеспечиваю, продвигаю его карьеру модели и актёра. Я ему не изменяю, не бью, всегда ночую дома… Так что, думаю, наш брак типичный, как у всех пар. В его словах не было ни злости, ни печали — лишь пустое, выхолощенное принятие. Это была констатация факта, лишённая каких-либо эмоций. Затем он перевёл взгляд на Порша, и его глаза снова стали внимательными. — А ты счастлив с Вегасом? Этот вопрос повис в воздухе мёртвой точкой, задев самую суть того хаоса, что бушевал внутри Порша. Он долго молчал, подбирая слова, которые не были бы ни ложью, ни полным признанием в поражении. — Я счастлив с ним настолько, насколько мог и могу, — наконец выдохнул он, и это была горькая правда. — Там, в Нью-Йорке, наша жизнь была… райским наслаждением. Несмотря на то, что мы почти постоянно работали, мы были командой. Здесь… всё стало по-другому. Я бы хотел вернуться в Нью-Йорк. Но мне запрещено летать, наверное, до родов. Он говорил тихо, с тоской о том потерянном рае, который, возможно, был лишь иллюзией. Кинн слушал, не перебивая, а когда Порш замолчал, он снова заговорил, и его голос приобрёл необычайную мягкость. — Я ни в коем случае не хотел бы настраивать тебя против твоего мужа. Просто… когда люди счастливы со своей половинкой, они так не выглядят. Они не сбегают от них, а наоборот, находятся постоянно вместе. Он поднял руку, словно предвосхищая возможный протест. — Я не хочу сейчас читать нотации, так как ты и без меня уже устал это всё слушать. Просто… мы все за тебя переживаем. Твой отец, твоя мать, младший брат, мои братья… Ближайшие наши телохранители тоже ломают голову, перешёптываясь в бараках о ваших отношениях с Вегасом. Ну и, наконец, я тоже не могу остаться в стороне. Кинн посмотрел на него с такой тёплой, неизменной преданностью, что у Порша снова сжалось сердце. — Просто потому, что мы с тобой росли и всю жизнь вместе. И даже несмотря на то, что нас разъединила судьба, я всегда пойду к тебе на помощь. И сейчас я приехал сюда не для того, чтобы доказать, что я лучше твоего мужа, а чтобы просто быть рядом. Потому что я прекрасно знаю, что значит остаться совершенно одному, когда тебе не на кого положиться. Позже, когда чай был допит, а тишина снова стала комфортной, Порш поднял глаза на мафиози. Сумерки за окном сгущались, окрашивая комнату в синие тона, и в этом полумраке его фигура казалась особенно надёжной. — Кинн, — тихо начал он, привлекая его внимание. Тот оторвался от созерцания узора на обоях и вопросительно посмотрел на него. — Спасибо, — сказал Порш, и в этом одном слове было больше, чем простая вежливость. — Спасибо, что приехал. Спасибо, что… — он сделал небольшую паузу, подбирая нужные слова, — Что снова протянул мне руку. Хотя я, наверное, не заслуживаю твоего такого постоянства.

***

Порш лежал на спине, повернув голову в сторону спящего Кинна. Они устроились на широком диване, между ними оставалось приличное расстояние, чтобы не касаться друг друга, но само присутствие Терапаньякула грело изнутри так сильно, что сердце омеги будто было готово вспыхнуть, как спичка. Он с искренним удивлением наблюдал за ним. Кинн больше не вел себя как тот задиристый мудак, каким был в главном доме. Его язвительный характер, колючие насмешки и вечное противостояние будто растворились вместе с дождем в ночной тишине. Эти тихие посиделки напомнили Поршу о далеком прошлом, о времени, когда между ними еще не было ни Вегаса, ни Тавана, ни всей этой неподъемной тяжести взрослой жизни. Сейчас же у каждого из них был свой путь, свой крест и свои ошибки. За окном уже пробило три часа ночи, а Порш так и не сомкнул глаз. Слишком много мыслей роилось в голове, и от этого навязчивого внутреннего диалога низ живота стало тянуть сильнее, чем обычно. Странное, фантомное ощущение, будто сама его плоть отзывалась на душевную сумятицу. Он тихо поднялся, выпил таблетку, и боль вроде бы отступила. Вернувшись на диван, он придвинулся чуть ближе к спящему мужчине. От Кинна пахло коньяком, хвоей и дорогим, едва уловимым ароматом духов. «Интересно, сколько же дерьма повидал Кинн за все это время, пока мы были не вместе? — Размышлял Порш. — Наверное, много, раз он даже во сне хмурится». — Ты хочешь что-то спросить? — Тихо прошептал Терапаньякул, и Порш вздрогнул, думая, что тот спит. — Разбудил? — Я очень чутко сплю вне дома, — Кинн протянул руку и погладил его по плечу сквозь ткань пижамы. — Ты весь напряжён. В темноте, поддавшись внезапному порыву, Порш задал вопрос, который годами жёг ему душу. — Почему ты уехал? Мафиози распахнул глаза и резко поднялся на локоть. В ночной темноте его глаза, казалось, горели собственным светом. Он смотрел прямо на Порша, без утайки и недомолвок. —Я не хотел ломать тебя под себя, — тихо сказал он. — Под себя как альфу. Ты всегда был… слишком ярким, слишком независимым. Я видел, как другие альфы подчиняли себе своих омег, ломали их волю, и видел, как тебя от этого тошнило. Я боялся, что во мне проснётся то же самое. Что однажды я не выдержу и попытаюсь превратить тебя в ту самую собственность, о которой говорил. Он провёл рукой по лицу, смахивая усталость и тяжёлые воспоминания. — Поэтому, когда выпал шанс, а отец требовал от меня хорошего образования… мне стало проще уехать. Думал, расстояние всё расставит по местам. Что ты найдёшь кого-то, кто… кто не будет бояться своей же силы рядом тобой. Внутри Китисавата все натянулось как струна. — То есть… Ты меня любил? Вопрос повис в воздухе, острый и безжалостный, срывая все защитные слои и условности. Кинн замер, его дыхание на мгновение прервалось. Он смотрел на Порша в полумраке, и в его глазах будто пронеслась целая буря — боль, ярость, сожаление и та самая правда, которую он так тщательно хоронил годами. — Да, — выдохнул он наконец, и это слово прозвучало сокрушительно просто, без прикрас и оговорок. — Да, я тебя любил. Не как брата. Не как друга детства. А так, как нельзя было любить. Так, что аж дух захватывало и разум затуманивало. Он не отводил взгляда, позволяя Поршу видеть всё — всю ту первобытную, неукротимую страсть, что когда-то грозила испепелить их обоих. — Именно поэтому я и уехал. Потому что такая любовь… она не строится на равенстве. Она разрушает. А я… я не хотел быть тем, кто тебя разрушит. Всё внутри Порша оборвалось. Словно кто-то вырвал из-под ног опору, и он летел в бездну, где не было ни дна, ни ответов. В горле встал ком, а в висках застучало от накатившей волны отчаяния. Почему? — единственное, что крутилось в разуме, зацикленное и бессильное. Почему его до сих пор так слепо, так физически тянет к Кинну? Почему он не может просто отпустить, вычеркнуть его, позволить им обоим жить своими жизнями? Зачем он снова и снова возвращается к этому затянутому узлу, дергает за старые нити, снова спрашивает, снова ранит себя? Кинн любил его. Любил — и сам всё разорвал. Осознанно. Добровольно. Они могли бы быть вместе. Да, возможно, их жизнь стала бы не лучше, чем сейчас с Вегасом. Возможно, тот же яд ревности, та же борьба за доминирование отравили бы их отношения. Но этот призрак «что если» жёг теперь с новой силой. От этого на душе становилось паршиво. Паршиво и горько. От Вегаса — потому что тот стал кошмаром, от которого он бежал. От Кинна — потому что тот когда-то стал палачом их общего «может быть». И от самого себя — потому что он не понимал, что творится в его собственной душе. Он ведь не шлюха. Не изменщик. Так что же это за невидимая нить, что тянет его к этому альфе прямо сейчас, заставляя сердце биться чаще, а разум искать оправданий? Желание спрятаться? Укрыться от боли и страха, что пришли с Вегасом? Примитивная потребность, чтобы его просто защитили, пожалели, дали хоть на мгновение почувствовать себя в безопасности? Или… или что-то большее? Что-то, что он годами закапывал в себе, потому что боялся последствий? Всё запуталось. Переплелось в тугой, болезненный клубок. А сейчас, после этих слов Кинна, и вовсе превратилось в невыносимый хаос. Порш резко поднялся с дивана, его движения были порывистыми, почти механическими. Ему нужно было пространство, воздух, расстояние от этой оглушительной правды. Он отошёл к большому панорамному окну, упираясь ладонями в холодное стекло. За ним всё так же шумел ночной лес, но теперь его шелест казался насмешкой. — Зачем ты мне это сказал? — Голос парня прозвучал сдавленно, он не оборачивался, не мог смотреть на Кинна сейчас. — Спустя столько лет… Зачем? Он сжал кулаки, чувствуя, как дрожь бежит по спине. — Чтобы мне стало ещё больнее? Чтобы я окончательно запутался? Или чтобы ты сам почувствовал облегчение, вывалив это на меня? Ты ведь мог соврать! Мог, но не стал! В его словах не было злости на Кинна. Была ярость на ситуацию, на судьбу, на самого себя. Ярость от того, что он, получив наконец признание, которого, возможно, ждал подсознательно все эти годы, не мог ничего с этим поделать. Он был связан по рукам и ногам — браком, ребёнком, долгом. — Я ношу ребёнка другого мужчины, Кинн! — Он с силой стукнул кулаком по стеклу, и оно звякнуло, но выдержало. — Я связан клятвами, которые… которые… — он не смог договорить, потому что единственное, что приходило на ум — «которые уже ничего не значат». Он обернулся, и в его глазах стояли слёзы — не тихие, как раньше, а горькие, полные бессилия. — И теперь ты говоришь, что любил меня. Что мне с этим делать? С этой… правдой, которая опоздала на целую вечность? Кинн не подошёл к нему, не попытался остановить или обнять. Он остался сидеть на диване, его поза выражала усталую решимость. — Мне нечего требовать с тебя, Порш. И ни к чему я тебя не обязываю, — его голос был спокоен, но в нём слышалась стальная твёрдость. — Я прекрасно вижу, что ты связан. Клятвой на крови. Ребёнком. Ожиданиями семьи. Мы оба в браках, пусть и… разных. Он медленно выдохнул, его взгляд был прикован к сгорбленной спине Порша. — Я сказал это не для того, чтобы что-то изменить. Не для того, чтобы ты сделал выбор. А потому что почувствовал — тебе нужна правда. Хоть какая-то. Простая и ясная, без полутонов и притворства. — Кинн слегка покачал головой. — Ты утонул в лжи, Порш. В той, что тебе говорят другие, и в той, что ты говоришь себе. Я не собирался становиться ещё одним лжецом в твоей жизни. Он откинулся на спинку дивана, и его фигура в полумраке казалась одновременно могущественной и безмерно уставшей. — Ты спросил. Я ответил. Всё. Делай с этой правдой что хочешь. Забудь. Возненавидь меня за неё. Или просто… положи её туда, где носят старые раны, которые уже не болят, но всегда с тобой. Но она — твоя. И она настоящая. В отличие от многого другого, что тебя сейчас окружает. После этого разговора Порш, не говоря ни слова, развернулся и ушёл в спальню, захлопнув за собой дверь. Слова Кинна гудели в ушах навязчивым, болезненным набатом, а низ живота тянуло с такой силой, что он сжался на кровати калачиком, пытаясь заглушить и физическую, и душевную боль. Он пролежал так несколько часов, в ступоре, пока за окном не начал разливаться бледный предрассветный свет. Вниз его спустил запах — аппетитный, уютный аромат бульона и специй. Порш босыми ногами прошёл в столовую и замер в дверном проёме. Кинн стоял к нему спиной у плиты, его мощные плечи были расслаблены, а движения — размеренны и точны. Он готовил удон. Из старого радио на полке тихо лилась меланхоличная мелодия, заполняя тишину дома чем-то живым, почти обыденным. Порш смотрел на эту картину — на широкую спину Кинна, на пар, поднимающийся от кастрюли, на два уже поставленных на стол блюдца, — и его сердце сжалось от пронзительной, почти физической боли. Такой могла бы быть их жизнь. Простое утро. Тихая музыка. Завтрак, приготовленный друг для друга. Не сражения, не интриги, не боль, а вот это — мир, покой, понимание без слов. Он стоял, не в силах пошевелиться, пока внезапный приступ тошноты не заставил его резко развернуться и почти бежать в гостевой санузел. Он рухнул на колени перед унитазом, и всё, что было внутри, вышло наружу — и утренняя тошнота, и горечь, и непролитые слёзы. Мужчина не слышал шагов, но почувствовал теплое присутствие за спиной. Кинн не лез, не пытался помочь, не произносил пустых утешительных слов. Просто стоял в дверях, молча, давая ему знать: ты не один. Я здесь. И останусь здесь, сколько потребуется. Когда омега вышел из ванной, бледный и обессиленный, его взгляд упал на кухонный стол. Рядом со стаканом свежей воды аккуратно лежали две таблетки — именно те, что ему были нужны. — Извини, если лезу не в своё дело, — раздался спокойный голос Кинна. Он стоял поодаль, не приближаясь, давая Поршу пространство. — Я прочитал, какие лучше пить при таких симптомах. В инструкциях расписано. Порш молча взял таблетки, запил их водой и только потом обернулся к Кинну. На его усталом лице появилась слабая, но искренняя улыбка. — Ты угадал. Спасибо, — он произнёс это тихо, с лёгкой благодарностью. Потом взгляд его упал в пол, и он добавил: — И извини за вчерашний выпад. Это было… несправедливо. Кинн лишь покачал головой, его выражение лица оставалось тёплым и понимающим. — Ничего страшного. Я всё понимаю. У тебя сейчас и гормоны бушуют, и сам ты весь на нервах, — он сделал небольшую паузу, и в его глазах мелькнула тень сожаления. — Это мне стоило держать свои откровения при себе. Не то время выбрал. Кивнув, чувствуя, как нарастающее напряжение постепенно уходит, омега посмотрел туда, где на столе уже дымились две глубокие миски. Аромат бульона, васаби и соевого соуса вызывал в памяти давно забытые ощущения — беззаботные дни юности, проведённые в главном доме. — Твой любимый, — Кинн поставил перед ним миску, в его голосе прозвучала лёгкая, почти ностальгическая нотка. — Как когда-то готовила нам тётя Нампын. Не знаю, получилось ли у меня хотя бы похоже, как у неё. Парень зачерпнул немного лапши и поднёс ко рту. Вкус был тёплым, насыщенным и до боли знакомым. Это было не идеальное совпадение — где-то не хватало остроты, где-то чувствовалась иная рука — но в этом блюде была та самая душа, то самое ощущение дома, которого ему так не хватало все это время здесь. — Похоже, — тихо сказал он, и его голос дрогнул. — Очень похоже. И тут она прорвалась — единственная, предательская слеза, обжигая кожу и оставляя влажный след на щеке. Порш резко отвёл взгляд, сжимая кулаки, пытаясь вдохнуть поглубже, сдержать остальных. Но было поздно. Плотина прорвалась. Усталость, боль, гормональный хаос и это душевное истощение — всё это обрушилось на него разом. Слёзы хлынули градом, беззвучно, отчаянно, капая с подбородка на пол между его босыми ногами. И тогда Кинн сдвинулся с места. Не встал, не подошёл — он просто опустился перед ним на колени. Тот самый несокрушимый Кинн Анакинн Терапаньякул, гроза Бангкока, один из самых жестоких и безжалостных сыновей мафиозного клана, чьё имя заставляло трепетать врагов и подчинённых, теперь сидел на полу на коленях, его тёмные глаза смотрели прямо на Порша, полные не жалости, а глубокого, безмолвного понимания. Он не говорил ни слова. Он просто поднял руку и большим пальцем, грубоватым и шершавым, осторожно, почти с благоговением, стёр с его щеки влагу. Затем провёл по другой, собирая новые капли, словно стирая с него всю боль, весь стыд, всю тяжесть этих слёз.

***

Они доели в тишине, нарушаемой лишь тихим перезвоном приборов. Тянущее чувство внизу живота не утихало, напоминая о хрупком положении Порша. Внезапно телефон Кинна, лежавший на столе, завибрировал и загорелся от сообщения. Одно, потом другое, третье. Таван: «Где ты ночевал?!» «Ты вообще собираешься отвечать?» «Кинн!» Все — от Тавана. Порш, не глядя на экран, тихо спросил, без злобы, лишь с лёгкой усталостью: — Что ты ему скажешь? — Был в офисе. Занимался делами, — так же спокойно ответил Кинн, отпивая чай. — Но ведь это ложь, — констатировал Порш, не как упрёк, а как констатация факта. — Он тоже не докладывает мне, где находится и с кем, — Кинн пожал плечами, и в его глазах мелькнуло что-то отрешённое. — А я предпочитаю за ним не следить. Устаю от этой игры. Новое сообщение оборвало его слова. На этот раз не от Тавана. Таван: «Тебя ищет отец. Когда ты вернёшься?» Кинн тяжело вздохнул, откладывая телефон. — Тебе, наверное, пора, — тихо сказал Порш. Кинн кивнул, поднимаясь. Он собрал свою уже высохшую с вечера одежду, переоделся, и у выхода задержался, обернувшись: — Когда вернёшься? — Спросил он, глядя на Порша. — Когда угроза выкидыша окончательно минует. — Хорошо, — коротко кивнул Кинн. Потом сделал шаг вперёд, его взгляд стал твёрдым, но в глубине читалась неуверенность. — Можно я приеду ещё раз? Порш посмотрел на него, на этого могущественного, запутавшегося человека, который искал у него разрешения просто… быть рядом. Он слабо пожал плечами, пытаясь сохранить остатки безразличия, которое уже давно стало фарсом. — Если ты хочешь, конечно. Дверь не заперта. Кинн кивнул, его взгляд на мгновение задержался на Порше, словно пытаясь запечатлеть эту картину, а затем развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. В доме воцарилась тишина, такая оглушительная после его присутствия. Порш сидел за столом, сжав кулаки на коленях, слушая, как шаги Кинна затихают на веранде. Каждая клетка его тела кричала протест. Он не мог просто отпустить его. Не сейчас. Не после всего. Он резко спрыгнул со стула, не думая о последствиях, о боли, о здравом смысле. Дверь распахнулась с такой силой, что она ударилась о стену. Кинн, уже спустившийся с крыльца, обернулся на грохот. И в этот миг Порш уже сиганул с веранды, не чувствуя под ногами земли, и вцепился в него с такой силой, что они оба едва не потеряли равновесие. Его руки сомкнулись на спине Кинна, пальцы впились в ткань пиджака, лицо уткнулось в его плечо. Он не говорил ни слова. Просто держался, дрожа, передавая через это объятие всю свою боль, страх и благодарность. И Кинн… Кинн не оттолкнул его. Не задал вопросов. Он просто развернулся в его объятиях и так же крепко, почти до хруста, прижал Порша к своей груди. Его большая ладонь легла на его затылок, прижимая его ближе, а щека прижалась к его виску. — Завтра приеду, — Порш лишь кивнул, не в силах вымолвить и слова, его пальцы ещё крепче вцепились в спину Кинна, словно боясь, что если он отпустит, то этот миг окажется сном. Но отпустить пришлось. Кинн медленно, почти нехотя, ослабил объятие. Его ладонь на мгновение задержалась на затылке Порша — тёплое, твёрдое прикосновение, напоминание о его обещании. Он не оглядывался, когда шёл к своей машине. Но Порш знал — он вернётся. Завтра утром. И это знание стало первым лучиком света в кромешной тьме его отчаяния. Он стоял на веранде, пока машина не скрылась из виду, и лишь тогда позволил новой, на этот раз очищающей волне слёз омыть его лицо. Впервые за долгие дни в его сердце шевельнулась не боль, а тихая, хрупкая надежда.

***

Надежда рухнула сразу же, как только появилась. Омега вернулся в дом, убрал тарелки в раковину, и уже собирался подняться наверх чтобы поработать, как краем глаза, в окне, заметил, как ворота снова разъезжаются. Неприметная машина телохранителей въехала во двор, и он подумал, что Сато с Питом вернулись из главного дома. Взяв Мас, спустился вниз, чтобы открыть дверь. Воздух в доме, только-только начавший оттаивать после ухода Кинна, снова застыл, превратившись в лёд. Порш стоял в дверном проёме, и всё его тело пронзила мелкая, неконтролируемая дрожь. Не от холода — от адреналина, страха и чистейшей, беспощадной ярости. Перед ним, словно материализовавшись из его самых кошмарных воспоминаний, стоял Вегас. Не измождённый, не раскаявшийся, не потерявший себя. Нет. Он выглядел… безупречно. Выспавшимся, собранным, его костюм сидел безукоризненно, а во взгляде читалась та самая холодная, хищная уверенность, которая когда-то сводила Порша с ума, а теперь заставляла сжиматься всё нутро. Он был живым воплощением того, от чего Порш бежал, и казалось, что за эти дни он лишь набрался сил. Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Порш отступил назад, на дрожащих ногах, спина наткнулась на полку у входа. Его пальцы нащупали холодную, знакомую рукоять пистолета. Движения были резкими, отточенными годами тренировок. Он отскочил за массивный обеденный стол, превратив его в баррикаду, и поднял оружие. Щёлк. Спусковой крючок был снят. Дуло, чёрное и безжалостное, смотрело прямо в грудь Вегаса. Низ живота сжало такой судорожной, разрывающей болью, что в глазах потемнело. Он чувствовал, как влага проступает на лбу, как подкашиваются ноги. Но он стоял. Стойко, как солдат на последнем рубеже. Его рука не дрожала, когда он целился в того, за кого ещё не так давно отдал бы жизнь без раздумий. Теперь же эта жизнь, и жизнь его нерождённого ребёнка, зависела от одного его выстрела. — Выйди, — его голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Немедленно. Память ударила в виски огненным вихрем. Он не просто видел перед собой Вегаса — он снова чувствовал на своей коже грубую хватку, слышал хруст костяшек, приглушённый его собственным стоном. Он снова ощущал тот укус — не страсти, а доминирования, метку собственности, впивавшуюся в шею до крови. В ушах звенели те самые едкие слова, от которых сжималось всё внутри: «Ты как проститутка», «Ты мой». Это унизительное избиение, когда он лежал на столе беспомощный и разбитый, а над ним стоял тот, кто клялся его защищать… Всё это вспыхнуло в нём с новой, ослепляющей силой. Пистолет в его руке стал не просто оружием. Он стал продолжением его воли, щитом против того кошмара, что стоял сейчас в его доме. Боль внизу живота кричала об опасности, о стрессе, который мог всё разрушить, но страх перед повторением того унижения был сильнее. — Выйди, — повторил он, и в его голосе уже не было просьбы. Был ультиматум. Сквозь зубы, с рычащими нотками. — Или, клянусь, я отправлю тебя в ад, из которого ты, чёрт возьми, выполз. Взгляд Вегаса, скользнувший по раковине, задержался на двух грязных тарелках. На его губах появилась кривая, ядовитая усмешка. С развязной небрежностью, словно он был полноправным хозяином, он опустился на диван, раскинув руки по спинке, и уставился на Порша с видом пресыщенного скукой хищника. — Сбежал, — начал он, растягивая слова, будто зачитывая обвинительный приговор. — Выкинул телефон в кусты, чтобы я не нашёл. Никому не сказал, куда уехал… — Он покачал головой, притворно огорчённо. — Разве так поступают верные омеги, Порш? Разве это поведение того, кто дал клятву? Этого было достаточно. Ярость, горячая и слепая, затопила Порша, на мгновение заглушив даже страх. — Я не твоя собственность! — Его голос сорвался на крик, и пистолет в его руке дёрнулся. — И я буду делать всё, что захочу! Ты забыл, что сделал со мной?! Ты забыл, как избил меня? Как чуть не убил нашего ребёнка?! Он почти задыхался, грудь вздымалась от рывков, а в глазах стояли не слёзы, а чистейшая, нефильтрованная боль. — Ты думаешь, я сбежал, потому что хотел? Я сбежал, потому что ты не оставил мне выбора! Ты — мой кошмар, Вегас! И я не позволю тебе снова сделать из меня жертву! Вегас медленно поднялся с дивана. Его движения были плавными, как у змеи, готовящейся к броску, а в глазах плясали опасные огоньки. Усмешка не покидала его губ. — Ах, я твой кошмар? — Он мягко повторил, делая шаг вперёд, игнорируя пистолет, будто его вовсе не существовало. — Милый мой, кошмары приходят по ночам. А я… я твоя реальность. Порш отступил на шаг, ощущая, как сердце колотится в горле. Но он не опустил оружие. — Ты дал клятву, — голос Порша дрогнул, но не от страха, а от ярости. — Клятву на крови, что будешь меня защищать. Ты помнишь, как она звучит? «Пока бьётся моё сердце, твоя жизнь будет в безопасности». Ты помнишь?! Он сделал шаг навстречу, и его глаза вспыхнули. — Ты предал её. Ты поднял на меня руку. Ты поставил под угрозу жизнь нашего ребёнка. По нашим же законам, — он выдохнул, и в его словах прозвучала ледяная, неумолимая правда, — я уже имею право пролить твою кровь. За то, что ты сделал со мной. За то, что ты сделал с ним. Палец на спусковом крючке напрягся. Вегас продолжал приближаться с той же леденящей душу, скучающей небрежностью. Каждый его шаг отдавался в висках Порша громким стуком. Воздух выл от напряжения. И когда расстояние сократилось до критического, палец Порша самопроизвольно дёрнулся. Глухой хлопок выстрела оглушил тишину. Пуля впилась в паркет между ног Вегаса, оставив после себя дымящееся отверстие и запах пороха. Но Вегас даже не дрогнул. Он лишь остановился, и его губы искривились в презрительной гримасе. — До чего ты себя довёл, Порш? — Его голос прозвучал тихо, но каждый слог впивался, как отравленное лезвие. — Ты кем стал, а? Просто куском мяса. Инкубатором для таких, как я. Где тот волевой мужчина, которого я взял в мужья? Где тот боец? Эти слова обрушились на Порша с большей разрушительной силой, чем любые удары. Они попали прямо в самую суть его страхов, его самоидентичности. Он замер, оглушённый этим вербальным ударом, и этого мгновения оказалось достаточно. Вегас стремительно сократил оставшееся расстояние. Когда Порш почувствовал его касание, ледяной ужас пронзил его до мозга костей. Он забился в истерике, пытаясь оттолкнуть его, ударить пистолетом по лицу, сделать что угодно. Его трясло так сильно, что о прицеливании не могло быть и речи. Палец снова дёрнулся. Выстрел, оглушительный, прошёл впустую и разнёс вдребезги хрустальную вазу на тумбе. Осколки с звоном посыпались на пол. В следующее мгновение железная хватка Вегаса сомкнулась на его запястье с такой силой, что кости затрещали. Порш вскрикнул от боли, и пистолет с грохотом упал на пол. Вегас, не выпуская его руки, пригнул его к себе, его дыхание обожгло ухо Порша. — Яйца, — прошипел он с ледяным, нечеловеческим спокойствием, — чтобы стрелять в меня, у тебя должны были вырасти сначала. И Порш не растерялся. В его глазах, на мгновение помутневших от ужаса, вспыхнула ярая, отчаянная решимость. С коротким, звериным рыком он резко дёрнул головой вперёд, с силой вгоняя лоб в переносицу Вегаса. Раздался приглушённый, кошмарный хруст. Вегас отшатнулся с подавленным стоном, его рука инстинктивно вцепилась в лицо, из-под пальцев хлынула алая струйка. Используя эту секунду, Порш рванулся прочь, его пальцы уже обжимали рукоять пистолета на полу. Но Вегас оправился слишком быстро. Боль не обезоружила его — она взбесила. С рыком, полным ярости и боли, он, всё ещё зажимая нос, другой рукой вцепился в волосы Порша с такой силой, что тому показалось, будто кожа на голове сейчас сойдёт с черепа. Он не просто оттащил его — он протащил его по полу, как мешок, безжалостно, не обращая внимания на его попытки вырваться. С размаху он швырнул Порша через комнату. Тот ударился плечом и головой о ножку массивного стола, и звёзды брызнули перед глазами. Превозмогая тошноту и головокружение, его первым инстинктивным движением было прикрыть живот руками, свернувшись калачиком вокруг самой большой своей уязвимости. Порш, задыхаясь, поднял взгляд. Вегас стоял над ним, кровь стекала с его подбородка на белоснежную рубашку, а в глазах пылала та самая бездонная, неконтролируемая ярость, которую Порш видел в ночь своего побега. Но сейчас в ней было что-то ещё — что-то дикое, первобытное, почти одержимое. «Он сейчас не в адеквате,» — с леденящим ужасом осознал Порш. Он видел Вегаса злым, холодным, жестоким. Но таким — с полностью сорванными предохранителями, с этим безумием в глазах — он не видел его никогда. Это был не человек, а стихия разрушения, и Порш оказался у неё на пути. — Подумай о ребёнке, чудовище! — Выдохнул Порш, прижимая ладони к животу, словно мог таким образом укрыть дитя от безумия, что пылало в глазах его отца. Слова, казалось, на мгновение пробились сквозь кровавую пелену ярости. Вегас замер, его грудь тяжело вздымалась. Взгляд, безумный и невидящий, на секунду опустился к рукам Порша, прикрывающим живот, и в них мелькнуло что-то похожее на осознание. Что-то древнее и животное, что сильнее гнева. Но это был лишь миг. Ярость, униженная и разъярённая его собственным кровотечением и сопротивлением Порша, вспыхнула с новой, сокрушительной силой. — Ребёнок… — прошипел он, и его голос был похож на скрежет камней. — Он будет моим. Как и ты. Он сделал шаг вперёд, и тень от его фигуры накрыла Порша целиком. — Но сначала… сначала ты научишься слушать того, кто тебя приручил. Внезапная боль, острая и безжалостная, словно раскалённый нож, пронзила его насквозь. Порш издал короткий, сдавленный вскрик, и его тело само собой согнулось пополам, пытаясь защититься, спрятаться от невыносимого ощущения. Мир поплыл перед глазами, а в ушах зазвенело. И тогда он почувствовал это — предательскую, тёплую влагу, растекающуюся между его бёдер, пропитывающую ткань штанов. Инстинктивно, с дрожащей рукой, он провёл ладонью по ягодицам и поднял её перед своим помутневшим от боли и ужаса взглядом. Кровь. Алая, яркая, безжалостная. Его собственная кровь. Время остановилось. Звон в ушах сменился оглушительной тишиной. Он не видел больше безумия в глазах Вегаса, не чувствовал боли от ударов. Весь мир сузился до этой липкой, тёплой жидкости на его ладони и до сокрушительного, всепоглощающего ужаса, который разорвал его изнутри. — Нет… — это был даже не шёпот, а лишь выдох отчаяния, полный такого леденящего страха, по сравнению с которым даже ярость Вегаса казалась ничтожной. — Нет… Он поднял глаза на Вегаса, и в его взгляде уже не было ни гнева, ни вызова — лишь немой, вселенский ужас и мольба. Рёв сменился сдавленным, прерывистым бормотанием, полным такого отчаяния, что его было больно слушать. Порш, весь в крови, бился в истерике на полу, его сознание отказывалось принимать происходящее. — Нет… нет, нет, нет… — он повторял это слово, как мантру, как молитву, его глаза, залитые слезами, были расширены от ужаса. — Умоляю… нет… только не это… пожалуйста, только не это… Он смотрел на свою окровавленную руку, потом на Вегаса, и в его взгляде была не просто боль — была агония. А Вегас… Вегас замер. Его собственная кровь, стекающая с разбитого носа, казалось, наконец остудила его ярость. Он смотрел на Порша, смотрел на кровь на его бёдрах, на его искажённое страданием лицо, и что-то в нём надломилось. Его ноги сами подкосились, и он тяжело опустился на пол, словно все кости у него вдруг превратились в вату. Безумие в его глазах угасло, сменившись шоком, а затем — леденящим душу, медленным осознанием того, что он натворил. — Что делать? — Забормотал Порш, его голос был хриплым и прерывистым от слёз и истерики. — Что же делать? Боже, что же мне делать? Он лежал в луже собственной крови, парализованный страхом, но инстинкт самосохранения и материнства оказался сильнее. Собрав последние остатки сил, он, рыдая и задыхаясь, подполз к Вегасу. Его окровавленная рука дрожало поднялась и с размаху, со всей оставшейся в нем ярости и отчаяния, ударила Вегаса по щеке. Удар был несильным, но полным презрения. — Да сделай ты с этим хоть что-нибудь! — закричал он прямо в лицо ошеломлённому Вегасу, его голос сорвался на визг. — Вегас! Сделай хоть что-то! Помоги! Он тыкал своей окровавленной ладонью в грудь Вегаса, оставляя алые отпечатки на белой рубашке, требуя, умоляя, приказывая действовать, пока ещё не стало слишком поздно. — Спаси ребёнка, Вегас. Хотя бы его спаси, умоляю… Рыдания Порша, истошные и раздирающие, стали тем звуком, который вернул Вегаса из пустоты безумия в ужасающую реальность. Он резко дёрнулся, словно его ударило током. Его глаза, ещё секунду назад пустые, метнулись к окровавленной ткани на бёдрах Порша, к его бледному, искажённому страданием лицу. «Чудовище». Да. Именно им он и был. Но сейчас это не имело значения. Вегас стремительно рванулся с пола. Его движения больше не были плавными и уверенными — они были резкими, порывистыми, но предельно собранными. Он не просто подхватил Порша на руки — он прижал его к своей груди, стараясь не трясти, ощущая, как тощее тело судорожно вздрагивает в рыданиях. — Всё, всё, молчи, — его собственный голос прозвучал непривычно хрипло, почти срываясь. Он уже нёс его к выходу, к своей машине, каждым шагом отмеривая драгоценные секунды. — Всё будет… Всё будет, я обещаю. Это была ложь. Он ничего не мог обещать. Но это было единственное, что он мог сейчас сказать.