Услышь мелодию моей души

Спустя неделю. Госпиталь главной семьи. Стеклянные стены палат пропускали рассеянный дневной свет, но не звуки — здесь всегда царила приглушённая, стерильная тишина, нарушаемая лишь мерными шагами охраны и отдалёнными голосами медиков. В коридоре, у самой двери палаты №4, застыли, как изваяния, Пит и Сато. Их лица были истощены бессонными ночами и грузом беспомощности. — Сколько он уже молчит? — Тихо, почти в пространство, спросил Пит. Его взгляд был прикован к запотевшему стеклянному окошку в двери. Сато, скрестив руки на груди, мрачно вздохнул. — С того момента, как его привезли. Неделю. Целую неделю. Он помолчал, в его памяти всплыли отрывочные, словно в дурном сне, картины того дня. Голос стал ещё тише, окрашенный в болезненные тона. — Когда Вегас внёс его сюда… он был весь в крови. Вся одежда пропитана, на бёдрах… Голова. Он был уже почти без сознания, но продолжал так истошно рыдать, что до сих пор мурашки по спине продвигают, как вспомню, — тихо вспомнил Пит и провел ладонью по волосам. Их сразу же повезли в операционную. Боролись за него, за его жизнь. А потом… потом вышел врач и сказал, что ребёнка сохранить не удалось. С тех пор Порш лежит здесь. Физически он восстанавливается, раны заживают. Но он не говорит. Ни слова. Ни с лечащим врачом, ни с Порче, который днями сидит у его кровати и умоляет брата хотя бы взглянуть на него. Ни с кем. Он просто… молчит. Смотрит в одну точку на потолке и молчит. — А Вегас… — Сато горько усмехнулся. — Вегас после этого ушёл в такой запой, что, кажется, не собирается из него выходить. Мудак. Он нужен здесь, а не там. Пит молча кивнул, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Они были телохранителями, их долг — защищать. Но как защитить кого-то от боли, что поселилась глубоко внутри, от молчания, что кричит громче любого выстрела? Они стояли на своём посту, охраняя дверь в комнату, где тишина стала самой громкой трагедией из всех, что им доводилось слышать. Пит перевел взгляд с запотевшего стекла на Сато, его голос прозвучал приглушенно и жестко: — Ты думаешь, они подрались? Сато медленно повернул голову. В его глазах, обычно спокойных и сосредоточенных, бушевала ледяная буря. Он не сразу нашел слова, сжав челюсти так, что выступили бугры на скулах. — Не знаю, — наконец выдохнул он, и каждый слог был обжигающе холоден. — Но если так… то я убью Вегаса. Он сделал шаг вперед, его фигура внезапно показалась больше и опаснее в полумраке коридора. — Лично сниму с него кожу и порежу на лоскуты. — Голос Сато стал низким, почти звериным рычанием. — Даже если после этого сдохну. Он не должен был… — Сато резко выдохнул, сжимая и разжимая кулаки. — Он не смел делать это с господином в его положении. Этот здоровенный лоб… а он… беременного омегу… — Сука, — Пит с силой приложил ладонь ко лбу, словно пытаясь вдавить обратно всплывшие картины. Его челюсти сомкнулись так плотно, что кости хрустнули. — Если бы мы приехали на час раньше… может быть, успели бы хотя бы разнять их. Сато горько, беззвучно усмехнулся. Его взгляд, тяжёлый и беспощадный, уставился на Пита. — Он стрелял в него, Пит. Ты же видел дырки от пуль. И пистолет на полу. — Пауза повисла густым, удушающим облаком. — Думаешь, люди стреляют в тех, кого любят, из больших чувств? Этот вопрос, отточенный и холодный, как лезвие, разрезал все возможные оправдания. В нём не было места для сомнений. Только голая, уродливая правда, оставшаяся на стенах того самого загородного дома. По стерильному коридору, поглощавшему звук шагов, неспешно двигался Кинн. Его лицо было непроницаемой маской, ни один мускул не дрогнул, лишь в глубине глаз, казалось, застыла тяжелая, холодная сталь. Руки он держал в карманах дорогих брюк, и вся его осанка излучала ледяное спокойствие, которое было страшнее любой бури. Телохранители, завидовав его приближение, синхронно склонили головы в почтительном поклоне. Он остановился перед дверью, не глядя на них, его взгляд был прикован к матовому стеклу. Голос прозвучал ровно и низко, без единой нотки вопроса, скорее как констатация уже известного ему факта. — Молчит? — Всё ещё, — тихо, с нескрываемым сожалением, ответил Пит, распрямляясь. — По здоровью… ничего не препятствует ему говорить. А вот морально… Кинн медленно перевел взгляд на Пита. В его глазах, обычно таких пронзительных, теперь читалась усталая ясность, будто он только что выслушал безрадостный, но предельно точный доклад. — Я говорил с его психологом, — произнес он, и голос был ровным, лишённым эмоций, словно озвучивал медицинское заключение. — Это диссоциация. Острая реакция на непереносимую травму. Психика, чтобы защитить себя, просто… отключилась. Перекрыла краны. Слова, эмоции, даже боль — всё это там, внутри, но он не может этого выпустить. Не может и не хочет. Рука Кинна с нежностью легла на холодное стекло, отделявшее его от молчаливого страдания за дверью. — Если бы я не уехал… всё могло бы быть иначе. В этих словах повисла целая история боли. Было невозможно понять, о каком именно бегстве он говорил — о том, первом, когда он, юный и испуганный собственной природой, сбежал в Америку, оставив за спиной невысказанные чувства и незакрытую рану? Или о том, недавнем, когда он, повинуясь долгу перед отцом, уехал по делам, оставив Порша в тот самый роковой день, всего за пару минут до того, как ворвался Вегас? Оба отъезда были звеньями одной цепи, и оба теперь казались ему роковыми ошибками. Но раскаяние, как бы глубоко оно ни проникало, не могло позволить себе роскошь слабости надолго. Плечи Кинна выпрямились, маска лидера вновь легла на его черты. Он повернулся к телохранителям, и взгляд стал острым, как клинок. — Вы, надеюсь, убрали тот мусор, который выследил вашу машину и привёл Вегаса туда? Пит встретил его взгляд, и в глазах не было ни тени сомнения, лишь холодная уверенность солдата, выполнившего приказ. — Убрали. Кормит червей. Глаза сузились, а губы искривились в безрадостной, жестокой усмешке. Его пальцы сжались, будто вновь ощущая вес несуществующего оружия. — Мало, — прошипел он, и в этом слове сконцентрировалась вся ярость, вся беспомощность, все червивое чувство вины, которое разъедало изнутри. — Этого чертовски мало за то, что он выносит. Терапаньякул рванулся от двери, сделав несколько резких шагов по коридору, прежде чем снова обернуться. — Одна смерть? Горстка червей? Это — ничто. Это плевок в лицо той боли, что в нем сейчас. Ему пришлось пережить ад, а этому мусору досталась лишь одна, быстрая расплата. Несправедливо. Слишком чисто. Слишком милостиво. Кинн вошёл в палату, и дверь с тихим щелчком закрылась за ним, отсекая внешний мир. Воздух был напоён запахом антисептика и тяжёлым, почти осязаемым молчанием. Порш лежал на койке, отвернувшись к окну. Поза была неестественно неподвижной, будто высеченной из камня. Глаза, широко открытые, смотрели в серое небо за стеклом, но были пусты, лишённые не только мысли, но и самой воли к жизни. Он казался лишь бледной тенью того яркого, своевольного омеги, которого Кинн знал когда-то. Кинн медленно подошёл и остановился в шаге от кровати. Он не садился, не пытался прикоснуться, понимая, что любое вторжение сейчас — как удар по открытой ране. — Порш, — тихо произнёс он. Имя повисло в тишине, не получив отклика. Он сделал паузу, давая безмолвию впитать это слово, и заговорил снова, голос был ровным, лишённым привычной повелительности, но и без слащавой жалости. — Я знаю, что ты слышишь. И я знаю, что тебе плевать на то, что я скажу. Но я всё равно буду говорить. Он перевёл взгляд на его неподвижный профиль. — Ты имеешь полное право на эту тишину. На эту боль. Ты имеешь право ненавидеть весь мир, и меня в том числе. Но запомни одну вещь, Порш. Ты — выжил. Ты остался жив, несмотря на всё. И пока ты дышишь, у этой истории ещё может быть другой конец. Не обязательно счастливый. Но другой. Мафиози замолчал, вглядываясь в малейшую реакцию, в дрожь ресниц, в напряжение в плечах. Но Порш оставался недвижим, словно его душа ушла так далеко, что уже не могла вернуться к телу. — Я не прошу тебя простить. Я не прошу тебя забыть. Я просто напоминаю, что ты ещё здесь. И я тоже. Я всегда буду здесь, малыш. С этими словами он развернулся и вышел, будто сбегая от самого себя. — Никого не впускать и не выпускать, — прозвучал приказ Кинна, холодный и отточенный, как клинок. Пит и Сато переглянулись. В воздухе повисло невысказанное понимание. Тишина в палате Порша была лишь затишьем перед бурей. А буря, носящая имя Кинн, только начинала сгущать тучи.

***

Глубокая ночь опустила над госпиталем своё безмолвное покрывало. В палате царил полумрак, нарушаемый лишь тусклым светом из коридора, падавшим через стеклянное окошко в двери. Китисават открыл глаза. Не спал. Просто лежал, а потом медленно поднял руку перед лицом. Пальцы дрожали, в глазах всё кружилось и мутнело. Он повернул голову. Рядом стоял штатив с капельницей, от тонкой трубки под кожей на тыльной стороне ладони белел пластырь. Лёгким, почти не требующим усилия движением правой руки парень дёрнул — и катетер, с лёгким щипком, вышел из вены. Капля тёмной крови выступила и растеклась по бледной коже. Он тихо, медленно спустил ноги с кровати и встал. Пол был холодным. В палате, слишком большой и пустой, его обступила тьма. И в этой тьме чудилось движение. Из каждого угла, из-за каждой тени на него смотрели глаза. Осуждающие шёпоты Вегаса, безумный, перекошенный яростью взгляд — всё это витало в воздухе, давило на виски. Сознание сузилось до тоннеля, на конце которого было лишь одно — окно. Конечно, без ручки, заблокированное. В голове не было мыслей, лишь густой, всепоглощающий гул отчаяния. Он увидел стул, стоявший около прикроватного столика. Взяв его, Порш с тихим, яростным усилием швырнул в стеклянный шкаф с лекарствами. Хрупкое стекло с грохотом разлетелось, осколки брызнули во все стороны. Он не чувствовал порезов на босых ногах. Его взгляд выхватил из-за осколков толстую, хирургически острую иглу. Как учили когда-то, в другой жизни. Он засунул её в щель механизма замка, пытаясь провернуть. Металл скрипел, но не поддавался. Не с первого, не со второго раза. Умереть. Ему хотелось умереть. Исчезнуть. Смысла жить больше не было. У Кинна — его Таван. Вегаса он ненавидел лютой ненавистью и обязательно разведётся. Врачи сказали, что шансов снова забеременеть почти нет. Он был ничем. Просто мясом. Тупой, сломанной омежкой, которую использовали и выбросили. Ради чего ему дышать? Ради чего просыпаться каждое утро в этом аду? Игла со скрежетом повернулась. Замок щёлкнул. Он притащил стул к окну, поставил его на шаткий пол и резким движением распахнул створки. В лицо ударил холодный ночной воздух. Четвертый этаж. Внизу расплывались в темноте кроны деревьев и тусклые огни парковки. Всего один шаг. Всего один. И не будет этой вечной, разъедающей душу боли. Не будет ужаса, в который попал семь лет назад, и который с тех пор только множился. Не будет предательства, потери, пустоты и оглушающей тишины в голове. Ничего этого не будет. Один шаг. Поставив ногу на подоконник, холодный бетон обжёг босую ступню. — Простите, мама, папа, Че… — шёпот сорвался с его губ, наполненный такой бездонной тоской, что её хватило бы на всю оставшуюся жизнь, которой уже не хотел. Он сделал глубокий вдох, готовясь к последнему в своей жизни движению. В следующий момент дверь палаты с оглушительным хлопком отскочила от стены. Прежде чем Китисават успел что-либо понять, чьи-то крепкие руки с силой, не оставляющей места для сопротивления, обхватили тело и резко повалили вниз, прочь от подоконника. Они рухнули на пол. Порш спиной ударился о чью-то твёрдую грудь, и в лёгкие ему ударил яростный, концентрированный запах — дикой хвои, коньяка и неукротимой мощи. Запах был настолько сильным, так властно заполнил собой всё пространство, что омега закашлялся, пытаясь выгнать феромоны из себя. Над ним, прижимая тело к полу всем весом, был Кинн. Глаза мужчины в полумраке горели яростным жёлтым огнём, а в чертах лица читалось неподдельное, животное безумство. — Ты что делаешь?! — Закричал, что есть мочи прямо в лицо Поршу, и в голосе была не просто ярость, а дикий, первобытный ужас. Ужас от того, что он едва не опоздал. Омега отчаянно задыхался, пытаясь вырваться из железной хватки, но Кинн держал его так, будто от этого зависела жизнь. Не его собственная, а самого Порша. — Отпусти! — Хрипло выкрикнул Порш, и в его голосе впервые за неделю прозвучала не пустота, а отчаянная, исступлённая боль. — Отпусти меня! Мне не для чего жить! Понимаешь? Не для чего! — Молчи! — Рыкнул Кинн, но его собственный голос срывался, теряя всю привычную властность. Он схватил парня ладонью, чтобы видеть лицо, и теперь, в тусклом свете, падающем из коридора, можно было разглядеть не ярость в горящих глазах, а настоящий, неприкрытый страх. — Ты не понимаешь… Ты не понимаешь, что ты сейчас чуть не сделал. — Я понимаю! — Закричал Порш, и слёзы, наконец, хлынули из глаз, тихие и горькие. — Я хотел, чтобы всё это закончилось! — Нет! — Голос Кинна стал тише, но от этого лишь напряжённее, полнее отчаяния. Он прижал лоб ко лбу парня, дыхание было горячим и прерывимым. — Слушай меня. Слушай. Живи. Пожалуйста, живи. Он умолял. Альфа, наследник главной семьи, человек из стали и льда — умолял. Слёзы текли по вискам Порша, смешиваясь с потом на лице Кинна. Он всё ещё пытался вырваться, но движения стали слабее, истощённые неделей молчания и этим внезапным, яростным приступом отчаяния. — Ради чего? — Прошептал он, и голос его был поломанным и хриплым. — Ради чего мне жить? Чтобы видеть его лицо? Чтобы чувствовать эту пустоту внутри? Кинн отстранился всего на сантиметр, чтобы заглянуть ему в глаза. Собственный взгляд, всё ещё горящий жёлтым, теперь был полон не только ужаса, но и оголенной, неприкрытой мольбы. — Тогда живи ради меня, — выдохнул он, и слова прозвучали тихо, но с такой силой, что, казалось, содрогнулся воздух в палате. Порш замер, его дыхание прервалось. — Что? — Живи ради меня, — повторил Кинн, и его голос дрогнул, срываясь на низкий, горловой шёпот. — Все эти годы… все эти долгие, проклятые годы… единственной мыслью, которая грела меня в аду, была мысль о тебе. О том, что ты где-то есть. Что ты дышишь, улыбаешься, живёшь. Ты был моим якорем, Порш. Единственным светом во всей этой тьме. Он снова прижал лоб к его лбу, закрыв глаза, словно не в силах вынести взгляд Порша. — Если ты исчезнешь, этот свет погаснет. И для меня всё закончится. По-настоящему. Я не переживу этого. Я сойду с ума. Я сожгу весь этот мир дотла и сам сгорю в этом пламени. Руки обхватили лицо Порша, большие, тёплые, всё ещё дрожащие. — Так что, пожалуйста… я умоляю тебя. Дыши ради меня. Останься в этом аду ради меня. Позволь мне быть тем, кто будет держать тебя, когда тебе будет больно. Дай мне этот шанс. Дай мне хоть какую-то причину оставаться человеком, а не монстром. Живи, Порш. Ради меня. Альфа сделал вдох, покачав головой. Челка скользнула по мокрому лицу Китисавата. — Хочешь, я разведусь? — Выдохнул Кинн, его голос был полон отчаянной решимости. — Я увезу тебя заграницу, подальше от всего этого. Хочешь, я выкуплю твою долю в бизнесе? У тебя будут свои деньги, своя власть. Я дам тебе всё. Всё, что захочешь. Просто скажи. Хочешь? Но вместо облегчения или проблеска надежды, слова словно подлили масла в огонь. Порш резко дернулся в руках, и в потухших глазах вспыхнула яростная, горькая искра. — Нет! — Голос сорвался, хриплый и надорванный. Он попытался вырваться, но Кинн держал крепко. — Не надо! Мне не нужна твоя жалость, Кинн! Мне не нужны твои деньги или какая-то новая жизнь! Слёзы снова хлынули из глаз, но теперь это были слёзы гнева и бессилия. — Ты не понимаешь! Ничто из этого не вернёт мне моего ребёнка! Никакие деньги не сотрут из памяти его… безумные глаза! Я не вещь, которую можно купить, перекрасить и подарить себе другую! Я не хочу ничего от тебя! Ничего! И от кого-нибудь ещё, блядь! Он кричал, выплёскивая всю боль, которую копило его молчание. Кинн замер, поражённый этой яростью. Видел, что слова, попытка «исправить» всё деньгами и властью, лишь осквернили глубину горя Порша. Он искал выход там, где его не было, и своим прагматизмом лишь сильнее ранил того, кого пытался спасти. Молча, стиснув зубы до боли, Анакинн просто крепче прижал его к себе, позволив тому кричать и рыдать, понимая, что сейчас никакие слова не помогут. Только присутствие. Только это отчаянное, немое «я здесь». Когда рыдания стали тише, перейдя в прерывистые, глубокие всхлипы, Кинн наклонился к его уху. — Хорошо, малыш, — прошептал он, и в этом слове не было снисхождения, лишь бесконечная, усталая нежность. — Я тебя понял. Хорошо. Он медленно, почти с благоговением, провёл рукой по его взмокшим волосам. — Ничего, чего ты не захочешь сам. Всё кончено. Просто дыши. Просто будь здесь. Всё остальное… подождёт. Молча, сжав чалюсть, Кинн бережно поднял Порша на руки. Тот не сопротивлялся, его голова бессильно упала на плечо альфы. Он был легким, почти невесомым, как пустой сосуд. Мафиози отнес его обратно к больничной койке, уложил и накрыл одеялом. Он не отпускал его руку, сжимая её в своей, якорем, привязывающим к этому берегу, к жизни. Так они и пролежали до самого утра. Анакинн не сомкнул глаз ни на секунду. Его взгляд был прикован к потолку, а всё тело напряжено, будто ожидая нового приступа отчаяния. Но Порш не двигался. Его дыхание постепенно выравнивалось, становилось глубоким и тяжёлым, но Терапаньякул знал — это не сон, это истощение, выбросившее белый флаг. Он чувствовал каждое мелкое вздрагивание тела в своих руках, каждый прерывистый вздох. Рука онемела под тяжестью головы, но Кинн не шелохнулся. Он был якорем в этом шторме, молчаливым стражем у ворот его личного ада. За стеклом ночь начала отступать, уступая место бледным тонам рассвета. В палату пробилась первая, робкая полоса серого света. Она легла на лицо Порша, подчеркнув синяки под глазами и мокрые следы слёз на щеках. Но в этом слабом свете его черты казались хоть чуточку более мирными. Кинн не видел выхода. Он не знал, как исцелить эту рану. Но он знал одно — пока Порш дышал, пока его сердце билось в унисон с собственным, они были живы. И пока они были живы, оставался шанс. Пусть даже один на миллион.

***

Спустя несколько часов коридор вновь огласили тихие голоса. На этот раз у палаты дежурил Патчара. Через стеклянное окошко он видел, как внутри сидит Нампын, тихо разговаривая с Поршем. И чудо — на бледном, исхудавшем лице сына дрогнули губы, слабая, едва заметная тень улыбки мелькнула в ответ на слова матери. Для всех, кто знал глубину отчаяния, это была величайшая победа. Патчара отступил от двери и увидел Кинна, прислонившегося к стене напротив. Тот выглядел измождённым до предела: тени под глазами, помятая одежда, плечи опущены под тяжестью бессонной ночи и пережитого шока. — Как ты это сделал? — Тихо спросил Патчара, его голос был полон невысказанной благодарности и изумления. Кинн медленно перевёл на него взгляд. Казалось, ему потребовалось усилие, чтобы осмыслить вопрос. — Он сильный, — тихо, почти беззвучно ответил уставший альфа. — Он справится. В этих простых словах не было высокомерия или притязания на заслугу. Лишь констатация факта и глубокая, непоколебимая вера. Патчара кивнул, и собственное, обычно строгое лицо, смягчилось. Он сделал шаг вперёд и протянул руку, положив её на плечо Кинна. — Езжай домой. Тебе нужно поспать, Кинн. Спасибо, — он сжал его плечо, и в его глазах стояла неприкрытая влага. — Спасибо за моего ребёнка. Кинн, не ожидая такого жеста, на мгновение застыл. Затем, почти на автомате, он расслабленно сделал тот же жест в ответ. Пальцы ненадолго сомкнулись на плече Патчары. Это было красноречивее любых слов. — Я всегда буду с ним, — тихо, но с железной уверенностью сказал Кинн. — Не важно, в браке я или нет. Не важно что. Я ради него сожгу весь этот мир дотла. Вы же знаете. Старый мафиозо смотрел на него, и в его взгляде не было ни тени сомнения. Он видел ту же решимость, что горела когда-то и в собственных глазах. — Знаю, — просто сказал Патчара. — Иди давай, отдыхай.

***

Сцена в захудалом клубе была пропитана угарным воздухом, дешёвым алкоголем и отчаянием. Вегас полулежал в VIP-ложе, взгляд был мутным и отсутствующим. На нём, обтираясь о бедро, извивалась грудастая девушка с неестественно большим бюстом, настолько увлечённая своей игрой, что не заметила тени, застывшей в дверях. Таван стоял там, лицо было бледным от усталости и отвращения. Он смотрел на этот пошлый цирк, на то, как кузен Кинна пытается утопить свою боль в самом дне, и в его глазах плескалась смесь боли и презрения. Парнишка не стал ждать. Резкими шагами омега подошёл, схватил девушку за волосы и, не обращая внимания на её визг, буквально вышвырнул бету за дверь, повернув щеколду. Затем он, словно выжатый, упал на грязный красный бархатный диван рядом с Вегасом. Тот сначала даже не обратил на него внимания, уставившись в потолок, а потом лишь устало усмехнулся, не глядя. — Что припёрся? — Со шлюхами развлекаешься? — Голос Тавана был плоским, без эмоций. — А что, ревнуешь? — Вегас усмехнулся, наконец повернув к нему голову. Его глаза были пусты. — Давай, собирай манатки и уёбывай. Твоя роль шлюхи была окончена в том туалете. Таван сжал кулаки, но не поддался на провокацию. Он сделал глубокий вдох, смирив гордыню. — Я хочу помочь, Вегас, — опустив все оскорбления, он положил ладонь ему на грудь, пытаясь достучаться. Но рука была тут же перехвачена с железной хваткой. Вегас посмотрел на него с ледяным презрением. — Знай своё место, шлюха, — прорычал он сквозь зубы и отбросил его руку от себя. — Мне не интересны игрушки Кинна, которые он иногда трахает от скуки. Таван не отступил. Вместо этого он зло усмехнулся, глядя ему прямо в лицо, нанося удар в самое больное место. — Твой кузен сейчас с Поршем. Опять. Он там каждый день, в отличие от тебя. Ты-то ни разу там не появлялся, — его голос был ядовитым. — Приятно осознавать, что я не один такой брошенный. Тебя-то тоже бросят. Думаешь, он останется с тобой после всего, что произошло? Омега схватил Вегаса за галстук и дёрнул на себя, заставляя того встретиться со своим взглядом. — Заткнись. Я не дам ему разрешение на развод, — сквозь зубы прошипел Вегас, и глаза закатились от ярости и бессилия. — Мне всё равно, что он хочет. Но в голосе не было прежней уверенности. Была лишь отчаянная, жалкая попытка удержать то, что уже давно превратилось в прах. Но Таван, опьяненный собственной болью и жаждой мщения, не остановился. Он видел, как дрогнули веки Вегаса, и это придало ему уверенности. — Что, правда больно? Боишься признать, что он тебя больше не хочет? Что ты для него теперь всего лишь… Он не успел договорить. Вегас двинулся с пугающей скоростью пьяного человека, в котором проснулся зверь. Он схватил Тавана за горло и с силой прижал к бархатной обивке дивана, вдавив его лицом в ткань, пропахшую чужим потом, алкоголем и дешевыми духами. — Я сказал, заткнись, — рык прозвучал прямо у уха Тавана, и по телу омеги пробежала смесь ужаса и странного, извращенного предвкушения. Вегасу осточертело это. Осточертели слова, приставания, этот взгляд, полный жалости и упрека. Ему надоела сложность, боль, необходимость думать. Ему нужно было действие. Простое, грубое, животное, которое на время заткнет голоса в голове и голос этого наглого омеги. Он не тратил времени на нежности. Одним резким движением стащил с Тавана штаны, небрежно и грубо. Сопротивления не было. Таван замер, его дыхание стало прерывистым, тело напряглось в ожидании, в котором смешались протест и давно знакомое, постыдное желание. Вегас вошел в него резко, без предупреждения, причиняя боль. Таван вскрикнул, впиваясь пальцами в грязный бархат. Это был не секс. Это было наказание. Насилие. Попытка Вегаса доказать хоть кому-то — себе, ему, всему миру, что он все еще может что-то контролировать. Что он все еще сильный альфа, который может брать то, что хочет. Он двигался грубо, почти механически, взгляд был устремлен в одну точку поверх головы Тавана. Он не видел его, не слышал его сдавленных стонов. Он пытался заткнуть этой физической болью другую, гораздо более страшную — ту, что сидела глубоко внутри и грызла его изнутра. Таван лежал неподвижно, закусив губу до крови. Слезы катились по его лицу, впитываясь в грязный диван. В голове пульсировала лишь одна мысль: хоть так. Хоть так он может быть рядом. Хоть так он может чувствовать его тепло, пусть и испепеляющее. Это лучше, чем пустота в собственном муже. С последним, отчаянным толчком всё напряжение разрядилось. Вегас замер, его тяжелое, прерывистое дыхание было единственным звуком в наступившей тишине. И будто пелена, застилавшая его разум, вдруг рассеялась. Он отстранился, и его взгляд упал на Тавана. Омега лежал, отвернувшись к спинке дивана, его плечи были напряжены, одежда в беспорядке. В воздухе витали запахи секса, пота и чего-то горького — стыда и отчаяния. Отвращение, острое и тошнотворное, подкатило к горлу Вегаса. Отвращение к себе, к ситуации, к этому грязному месту и к тому, что только что сделал. Это не принесло облегчения. Голоса в голове не умолкли, они лишь зазвучали громче, теперь приправленные новой порцией самоотвращения. Он потянулся к своим штанам, быстрыми, резкими движениями приводя себя в порядок, не глядя на Тавана. Его голос, когда заговорил, был хриплым и пустым, лишённым даже намёка на прошедшую секунду назад ярость. — Собирайся и уходи, — произнёс он, глядя куда-то в сторону от дивана. — Я хочу побыть один. В этих словах не было злобы. Была лишь всепоглощающая усталость. — Ты никому кроме меня не нужен, Корнвит. Знай это. Порш разведется с тобой и ты приползешь ко мне. Слова повисли в спёртом воздухе, острые и ядовитые, как лезвие, вонзившееся в незажившую рану. Таван не оборачивался, его голос, приглушённый тканью дивана, прозвучал с леденящей душу уверенностью. Корнвит, застёгивавший ремень, замедлил движение. Пальцы на мгновение сжали кожаную ленту так, что костяшки побелели. Эти слова, как серная кислота, разъедали последние остатки его защитной брони. В них была горькая, отвратительная правда, которую он сам отчаянно пытался игнорировать. Он нужен был Поршу? После всего, что он натворил? Нет. Он был ему не нужен. Он был ему противен. Он нужен был Кинну? Только как соперник, как проблема, которую нужно контролировать. Он нужен был отцу? Как инструмент, как орудие для достижения целей. Таван, со своим больным, извращённым пониманием, бил точно в цель. В пустоту, которую Вегас пытался заполнить алкоголем, насилием и чужим телом. Он резко дёрнул ремень, застёгивая с глухим щелчком. Не посмотрел на омегу, не удостоил его ответом. Любая реакция — гнев, согласие, отрицание — лишь подтвердила бы правоту этих слов. Молча, движением, полным презрения не столько к Тавану, сколько к самому себе, Вегас развернулся и направился к выходу, оставив того одного в грязной ложе, с его «истиной» в качестве единственного компаньона. Но тяжесть этих слов пошла за ним, приковавшись к его лодыжкам прочнее любых цепей. «Ты никому, кроме меня, не нужен». И в глубине души, в самом тёмном её уголке, он знал, что это правда. И от этой правде не было спасения.

***

Машина мягко катила по ночным улицам, но для Вегаса каждая кочка отзывалась глухой болью в висках. Впереди, за стеклом, сидел водитель второй семьи — безмолвный страж, исполняющий приказ. Тот поправил зеркало заднего вида, и их взгляды встретились на долю секунды. — Господин Кан приказал отвезти вас к нему, — произнёс шофёр ровным, лишённым эмоций тоном, будто констатировал погоду. Ну конечно. Словно холодная вода окатила с головы до ног. После того, как Порш потерял ребёнка, Вегас старательно залёг на дно. Он избегал всех и вся, утопая в дурмане и алкоголе, пытаясь заглушить голос разума, который нашептывал ему одну и ту же правду снова и снова. Альфа был готов на всё, лишь бы не видеть тех кадров, что прокручивались в голове бесконечной плёнкой. А сейчас его, совершенно обессиленного, почти беспомощного, везли к Кану. Как на казнь. За что? За то, что не сохранил наследника. За то, что позволил ребёнку, своей крови, погибнуть. И самое ужасное — за то, что сам приложил к этому руку. Своим безумием. Своей яростью. В памяти всплыло лицо Порша — не то, испуганное, каким он видел в последние недели, а то, что было в тот роковой день. Холодное. Решительное. И пистолет в дрожащей, но твёрдой руке. Его любимый омега, за которого он был готов убить и умереть, которому хотел подарить весь мир… стрелял в него. И в глазах не было ни капли прежней любви, лишь ледяная, убийственная отрешённость. И в этом был виноват только он. Вегас. Он сам загнал своего партнёра в угол, утопая в ревности, злости и агрессии. Потом избил его и… — Блядь! — Сдавленный, полный ярости и отчаяния крик вырвался из его груди. Он с силой ударил кулаком по кожаному подлокотнику, отчего по салону разнёсся глухой удар. Машина, тем временем, въехала на хорошо охраняемую территорию и замерла. Дверь распахнулась, и ещё до того, как Вегас успел сделать шаг, его с двух сторон подхватили телохранители. Ни слова не говоря, почти не дав коснуться ногами земли, они поволокли к знакомому, тёмному кабинету. Дорога на эшафот. Дубовая дверь кабинета бесшумно отворилась и так же бесшумно закрылась за его спиной, отсекая последний намёк на свободу. Воздух был густым и тяжёлым, пахло старыми книгами, дорогим коньяком и безраздельной властью. За массивным письменным столом, спиной к нему, сидел Кан. Он не оборачивался, созерцая что-то в ночном окне. Его молчание было красноречивее любых криков и более устрашающим. Вегас стоял посреди кабинета, всё ещё пытаясь отдышаться после короткой, но унизительной борьбы с телохранителями. Его одежда была помята, в висках стучало, а в груди бушевала знакомая смесь ярости и животного страха. Мужчина ненавидел этот кабинет. Ненавидел этого человека. Но больше всего он ненавидел себя за то, что снова оказался здесь, в положении провинившегося щенка. Наконец, кресло медленно повернулось. Кан смотрел на него не моргая, его взгляд был холодным и оценивающим, словно он рассматривал бракованный товар. — Наследник, — произнёс Кан тихим, ровным голосом, в котором не было ни капли эмоций. — Мой внук. Единственная нить, которая должна была продолжить эту ветвь семьи. И ты… — он сделал паузу, давая каждому слову обрести нужный вес, — позволил ему умереть. Вегас сглотнул. Горло пересохло. — Это был несчастный случай, — хрипло вырвалось у него. Ложь прозвучала жалко и неубедительно даже для собственных ушей. — Несчастный случай? — Кан мягко усмехнулся, и этот звук был страшнее крика. Он медленно поднялся из-за стола и сделал несколько шагов вперёд, останавливаясь прямо перед Вегасом. — Ты довёл до выкидыша, а теперь называешь это «несчастным случаем»? Твоя единственная цель была, чтобы он выносил его! А ты что?! Где сейчас этот ребёнок?! Каждое слово било точно в цель, обнажая неприкрытую правду. Вегас почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. — Он стрелял в меня! — Вдруг выкрикнул он, отчаянно пытаясь найти хоть какое-то оправдание. — Твой драгоценный Порш целился мне в сердце. даже не содрагаясь от ужаса! Кан внимательно посмотрел на него, и в его глазах вспыхнуло что-то тёмное и опасное. — И кто, по-твоему, довёл до этого? Кто превратил любящего омегу в убийцу? Ты забыл, за кого вышел замуж? Забыл, в чьей семье и с кем рос это ребёнок?! С Кинном! С Кинном, черт тебя дери, рос Порш! Он обошёл его кругом, и Вегасу почудилось, будто за ним следит хищник. — Ты позволил эмоциям взять верх над разумом и уничтожил то, что должен был защищать. Ты не просто разочаровал меня. Ты доказал свою несостоятельность. Ты в очередной раз доказал, что бесполезен. Кан остановился снова перед ним, его лицо было всего в сантиметре. — И за это нужно платить. Понимаешь? Всё имеет свою цену. Отец двинулся в сторону альфы, резко и решительно. Его пальцы сжали рукоять тяжёлой трости с массивным металлическим набалдашником. В следующее мгновение сталь со свистом рассекла воздух и со всей силы обрушилась на лицо Вегаса. Глухой, влажный звук удара оглушил его. Острая, жгучая боль пронзила щёку, и тёплая кровь тут же хлынула из глубокого разреза. Корнвит, пошатнувшись, с силой опёрся ладонями о край стола, чтобы не рухнуть на пол. В ушах звенело, мир поплыл. И сквозь этот звон, сквозь боль и унижение, прорвался его хриплый, яростный крик: — Яблоко от яблони, отец! — Выкрикнул он, кровь с подбородка капала на полированную столешницу. — Вспомни, как ты бил нашу беременную мать! Я иду по твоим стопам! Это ты сделал из меня монстра! Кан замер. Поза, секунду назад расслабленная и властная, выпрямилась в струну. Он медленно повернул голову, и взгляд, холодный, как лезвие скальпеля, скользнул по искажённому гримасой боли лицу сына. — А ты что, решил брать с меня пример? — Его голос был тихим и смертельно опасным. В следующее мгновение он двинулся с пугающей скоростью. Отцовская рука, сильная и жилистая, впилась в шею Вегаса, и сокрушительной силой он опрокинул его на массивный стол. Спина Вегаса с грохотом ударилась о дерево, голова откинулась назад. Стальные пальцы отца прижали горло к столешнице, перекрывая дыхание. — Ты слишком слабый, — прошипел Кан, наклоняясь так близко, что Вегас видел каждую морщину на безжалостном лице. — Как твоя тупая мамаша. Вот где яблоко от яблони. Вегас, задыхаясь, пытался вырваться, но хватка была железной. — Она изменяла мне, — продолжал Кан, его слова падали, как капли яда, — и пусть скажет спасибо, что я её не убил. Пусть скажет спасибо Макао, что она уже была беременна. Давление на горло ослабло на секунду, позволив Вегасу сделать хриплый вдох. — Так что не сравнивай меня и себя. Я лишь исполнил то, что говорилось в «Клятве на крови». Она изменила — и сдохла как собака из-за этого. Он окончательно разжал пальцы и отступил, смотря на сына с ледяным презрением. — А ты… ты действовал из собственных убеждений. Ты сам убил своего ребёнка, Вегас. Это низко даже для нашей семьи. Эти слова, произнесённые с убийственной холодностью, вонзились в Вегаса глубже любого клинка. Они лишали его последнего оправдания, срывали с него маску «жертвы обстоятельств». Отец, чудовище, смотрел на него свысока и обвинял в том, что он, Вегас, опустился ещё ниже. Кан, уже отступив к окну, смотрел в ночь, повернувшись к нему спиной. Его фигура, обычно такая властная и внушительная, сейчас излучала лишь одно — полное, окончательное отвращение. — Пошёл вон, — прозвучало тихо, но с такой неоспоримой силой, что, казалось, стены содрогнулись. — Разочарование моего рода. Кан даже не обернулся, чтобы бросить последний взгляд. — Видеть тебя не желаю. Сдыхай дальше в водке и своей блевоте. Это было всё. Ни криков, ни новых ударов. Просто констатация факта: ты — ничто. Ты — мусор, который больше не заслуживает даже внимания. Для человека, чья жизнь была построена на одобрении и страхе перед этим человеком, не могло быть кары страшнее. Вегас медленно выпрямился. Боль в лице, стук в висках, тошнота в желудке — всё это померкло перед леденящей пустотой, разверзшейся внутри. Он больше не был сыном. Он был позором. Ошибкой, которую стёрли с семейного древа. Альфа не сказал ни слова. Шатаясь, он повернулся и направился к выходу. Его плечи, всегда такие гордые и напряжённые, теперь были ссутулены под тяжестью этого последнего приговора. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, оставив его одного в холодном, безмолвном коридоре.

***

Кинн, обычно невозмутимый и собранный, переминался с ноги на ногу у своей чёрной машины, стоя на парковке госпиталя. Взгляд то и дело скользил к массивным стеклянным дверям, а пальцы нетерпеливо постукивали по крыше. Он уже несколько раз подносил руку с часами к лицу и был готов сам пойти и вынести Порша на руках, но в этот момент двери разъехались. Патчара вышел, опираясь на руку младшего брата. Он выглядел бледным и хрупким, но держался на ногах самостоятельно. Порче, внимательный и настороженный, почти вёл мужчину. Спустившись по ступеням, Че поднял взгляд и окинул Кинна с ног до головы оценивающим, подозрительным взглядом, прежде чем отойти в сторону, давая им пространство. — Тебя заберёт Ким? — Тихо спросил Порш, глядя на брата. — Да. Вы езжайте, — кивнул Че, указывая подбородком на машину Кинна. Альфа, не теряя времени, шагнул вперёд. — Давай сумки, — его голос прозвучал ровно, без лишних эмоций. Он забрал у Порша лёгкую дорожную сумку и отнёс её к багажнику. Затем вернулся, открыл перед омегой пассажирскую дверь и, бережно положив ладонь ему на голову, мягко направил, помогая сесть на сиденье. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Кинн на секунду задержался, подойдя к Порче. — Куда его везти? — Спросил тихо, чтобы не слышал Порш. — Ким сказал, что видел, как Вегас заходил в дом второй семьи. Наверное, он будет ночевать там, — так же тихо ответил Че, глаза были полны беспокойства. — Тогда в пентхаус. — Ладно, — коротко кивнул Кинн. Он обошёл машину, сел на водительское место рядом с молчаливым Поршем, завёл двигатель и плавно выехал с больничной парковки. Омега сидел, уставившись в окно на мелькающие огни, пальцы бессознательно теребили край рубашки. Анакинн, следя за дорогой, украдкой бросал на него взгляды. Эта тишина была тяжёлой, но он боялся её разбить. — Голова не кружится? — Наконец осторожно спросил, первым нарушив молчание. — Врач говорил, может ещё некоторое время беспокоить. Порш медленно перевёл взгляд с окна на него, словно возвращаясь из далёких мыслей. — Нет, — тихо ответил он. — Всё нормально. Он помолчал, а потом добавил, почти шёпотом: — Спасибо. Что забрал. Эти простые слова заставили сердце Кинна сжаться. В них не было прежней лёгкости или огня, но в них была признательность, и это уже было много. — Не за что, — так же тихо сказал Кинн. Он хотел добавить «я всегда буду рядом», но сдержался. Слова сейчас были слишком хрупкими.

***

Машина, наконец, замерла на подземной парковке пентхауса. Глухое эхо заглушённого мотора отозвалось в бетонном пространстве. Порш первым нарушил застывшую тишину. Он вышел из машины, движением, лишённым прежней лёгкости, и направился к багажнику. — Дальше я сам, — его голос прозвучал приглушённо, он не смотрел на Кинна, доставая свою сумку. — Езжай по своим делам, ладно? Я чувствую, что слишком нагружаю тебя. Кинн, всё ещё сидя за рулём, сжал пальцы на обивке. Он видел напряжение в его спине, эту хрупкую, но упрямую попытку отгородиться. — Ты меня абсолютно не нагружаешь, — сказал он как можно мягче, выходя из машины и останавливаясь рядом. — Если что, звони. — сделал паузу, глядя на сумку в руке Порша. — Я положил тебе в сумку деньги и… браслет. Слова повисли в воздухе. Порш на мгновение замер, пальцы инстинктивно сжали ручки. Браслет. Тот самый, фамильный, тяжёлый и холодный, символ принадлежности, который ему надели когда-то как ошейник. Который сняли с его запястья, когда он, окровавленный, потерял сознание. Кинн вернул ему его. Не как знак собственности, а как часть самого, как то, что, возможно, нужно было вернуть, чтобы закрыть эту главу. Или начать новую. Кинн молча проводил омегу до лифта, ощущая растущую между ними дистанцию. Порш зашёл в кабину, сумка неловко болталась у ног. Он повернулся, и их взгляды встретились через постепенно сужающийся проём. — Кинн… — бросил он, и в этом одном слове было столько всего — благодарность, боль, прощание и что-то ещё, невысказанное. — Порш, — просто ответил Кинн, и его голос был твёрдым якорем в этом море неопределённости. Дзынь. Двери плавно и безжалостно закрылись, отсекая взгляд и присутствие. Кинн ещё несколько секунд стоял перед блестящими металлическими створками, словно ожидая, что они снова откроются. Но ничего не произошло. Лишь тихий гул механизма, увозившего Китисавата наверх, в одиночество пентхауса. Он медленно развернулся и пошёл обратно к машине, оставляя за спиной пустоту подземелья и ещё большую пустоту внутри. Их пути снова разошлись.

***

Порш со страхом дёрнул ручку двери пентхауса и благодарно выдохнул, ощутив пустоту. Альфы дома не было. Вернее, следов присутствия будто и не осталось вовсе. Стерильная чистота везде. Даже в кабинете, обычно заваленном бумагами, всё было разложено по полочкам, вытерто до блеска. Порш раздвинул шторы в их спальне, впуская внутрь тусклый свет угасающего дня, и сел на край кровати, упав руками в лицо. Что теперь? Как жить дальше? Внутри будто шла гражданская война. Одна часть души, израненная и озлобленная, кричала: «Разводись! Беги и никогда не оглядывайся!». Другая, слабая, но упрямая, шептала: «А может быть, ещё не конец?» Тогда, когда Кинн стащил его с подоконника, он подарил ему ещё один шанс на жизнь. Значит, Китисават должен был воспользоваться этим в полной мере. Иначе зачем все эти страдания? Зачем он вообще остался жив? Порш посмотрел на свою ладонь, на едва заметный белый шрам — след от кровавого обряда, скрепившего их брак. Конечно, просто так развестись у него не получится. Слишком многое связывало их семьи. Но мысль об этом уже не казалась такой пугающей. Раздался резкий звонок в дверь, заставивший его вздрогнуть. Он медленно побрёл открывать. На пороге стоял Кхун. Не дожидаясь приглашения, тот вошёл внутрь и крепко, почти до хруста, обнял Порша. — Как ты? — Спросил он, отстраняясь и внимательно вглядываясь в его лицо. — Нормально, — тихо солгал Порш. Он отвел взгляд. — А Вегас? Кхуну хотелось психануть, высказать всё своё негодование, все те слова, что он мысленно обращал к брату все эти дни. Но он видел хрупкость Порша, бледность и тени под глазами. Он засунул свои комментарии глубоко внутрь и коротко бросил: — Он не ночевал здесь с того самого дня. — Значит, пьёт. Или снюхивается, — устало и даже как-то сухо констатировал Порш и отошёл в сторону, направляясь разбирать сумку. Достав её, он заметил среди вещей пластинку с противозачаточными. Что-то внутри подсказало выпить таблетку прямо сейчас и закинуть упаковку в самый дальний угол шкафа, подальше от глаз. — Порш, — Кхун не отступал, следуя за ним. — Что тогда произошло? На самом деле. Порш остановился, его спина напряглась. — Ты хочешь услышать, что он избил меня? — Его голос дрогнул. — Нет, — твёрдо сказал Кхун. — Я хочу услышать правду. Порш медленно повернулся к нему. В его глазах не было слёз, лишь бесконечная усталость и пустота. — Мы просто поругались, и всё, — тихо сказал он, и в его голосе прозвучала обречённость. — Это было неизбежно. Я про ссору… и потерю ребёнка. Он не стал рассказывать про пистолет, про кровь, про безумие в глазах Вегаса. Эта правда была слишком страшной и принадлежала только им двоим. — Хочешь, можешь переехать в Северное крыло. У нас много пустых комнат… — Нет, — он отмахнулся и сел на стул. — Мне нужно с ним поговорить. Я не собираюсь больше бежать от этого. — В последний раз ты чуть не умер, — Кхун сложил руки на груди с недовольным выражением лица. — Кинн сдавал свою кровь, чтобы тебе сделали переливание. И вот опять Кинн. Каждое событие жизни Порша всегда врезается в стену в виде Терапаньякула среднего. Все всегда сводится в одну единственную точку. Как так? Почему вся жизнь Китисавата вертится вокруг него? — Я не знал. И он мне ничего не говорил. — Порш, — старший подошёл к нему и ободряюще положил свою ладонь на хрупкое плечо. — Пожалуйста, подумай о себе. Хватит жертвовать всем ради него. Хорошо, все приняли то, что он забрал у тебя бизнес, но сейчас… Твой отец не хочет видеть Вегаса рядом с тобой. Твоя мать, думаю, тоже. Никто не хочет. Подумай о разводе. — Кто-то из нас должен умереть. — Это не обязательно. — Потому что он не даст мне согласие. А в таком случае мое заявление признают недействительным, — Китисават усмехнулся своим мыслям. — Я даже не мог подумать год назад, что сейчас буду сидеть вот так. По уши в дерьме. — Всегда есть выход. Твой выход это развод. Обдумай все хорошенько. После этого Кхун поспешил удалиться. Сегодня динг-донг семьи, самый эксцентричный ее член, был довольно спокоен и сдержан. Это было слишком необычно для Танкхуна, что наводило ещё большей жути. Сидя в холодной кухне Порш позволил ужасной мысли окончательно оформиться в голове. И странным образом она принесла не боль, а горькое, щемящее облегчение. Даже немного успокоило, что этот ребёнок не родился. Он был зачат в результате насилия. В ту ночь, когда Вегас, ослепленный яростью и ревностью, не оставил ему выбора. Ребёнок, появившийся из тьмы и боли, а не из любви и взаимного желания. Слабый, который мог родиться на пятом месяце, недоношенный, с риском бесчисленных проблем. И какая жизнь ждала бы его? С таким неадекватным, взрывным отцом, который видел в нём не личность, а собственность, очередной способ привязать к себе Порша. И со слабым, сломанным папой, который сам едва держался на плаву, в браке, который трещал по швам и рушился на глазах. Зачем травмировать и так невинное существо? Обрекать на жизнь в аду, который сами они создали? Порш никогда не хотел детей. Это осознание пришло к нему сейчас с кристальной ясностью ещё давно, и сейчас — снова. Сама идея материнства, ответственности за другую жизнь, всегда пугала, казалась неподъёмной ношей. И сейчас, остывая от шока, омега понимал — это не так страшно. Отсутствие детей — не приговор. Можно жить и без этого. А если и захочет, то потом. Может быть с другим альфой. Который будет ценить Порша. Будет хотеть этого ребёнка, как восьмое чудо света и носить омегу на руках всю беременность, а не швырять, как куклу по квартире. Как игрушку для бойцовского пса. Но только не в таких отношениях. Не в этом ядовитом котле, где любовь давно смешалась с ненавистью, а доверие было растоптано в пыль. Ребёнок стал бы лишь оружием, заложником, последним гвоздем в крышку их гроба. Его потеря была трагедией, чудовищной болью… но, возможно, она спасла кого-то от ещё больших страданий. Он выдохнул, и впервые за долгое время его дыхание не срывалось на рыдания. Это было осознание, полное печали и пустоты, но оно было честным. Потому что врать себе не было смысла. Когда ночь окончательно спустилась на Бангкок, окрасив небо в густой чернильный цвет, в пентхаусе воцарилась зыбкая тишина, которую внезапно разорвал оглушительный хлопок двери. Кто-то грубо вломился внутрь, скинул ботинки с глухим стуком и, шаркая ногами по полированному полу, направился вглубь квартиры. Порш, сидевший в гостиной, резко повернул голову на звук. Его сердце, только-только начавшее зализывать раны, дрогнуло и упало где-то в пятках. В проёме между гостиной и коридором стоял Вегас. Он был бледен, одежда мятая, волосы в беспорядке. Но самое страшное была его щека — свежий, кровавый шрам пересекал её по диагонали, мрачное свидетельство чьего-то гнева. И его тёмные глаза, пустые и бездонные смотрели прямо на Порша. В них не было ни ярости, ни раскаяния. Лишь ледяная, всепоглощающая пустота, в которой тонуло всё, включая остатки надежды Китисавата на адекватный разговор. Китисават, перебарывая ком страха в горле, медленно поднялся и пошёл ему навстречу. Воздух вокруг Вегаса был пропитан едкой смесью дешёвого виски и чужих, навязчивых духов, но Порш старался не замечать этого, глотая подкатившую тошноту. — Ты ни разу не пришёл ко мне, — произнёс он. В его голосе не было упрёка, лишь сухая, безжизненная констатация факта, который жёг изнутри. — Ты швырнул меня в стол, — тихо сказал Порш, и его рука со всей силы обрушилась на щёку Корнвита. Прямо по свежей, запёкшейся ране. — Думаешь, что я та самая тупая омега, Вегас?! Хуй тебе, понял?! Я потерял ребёнка и пришёл в себя! Он бил его снова и снова, пока его собственная ладонь не онемела и не запылала огнём. А Вегас… просто позволял. Он стоял недвижимо, как каменное изваяние, принимая каждый удар, каждый хлёсткий звук, будто это была единственная форма искупления, которую он мог ему предложить. — Ты ужасный муж. Худший партнёр, — голос Порша срывался, в нём наконец прорвалась вся накопленная боль. — Я хочу верить, что в тебе ещё осталось хоть что-то светлое, но не могу. Не могу! Я боюсь тебя. Я не доверяю тебе. Сказав это, Порш резко отвернулся и почти побежал в гостиную, тяжело рухнув на диван. Он выдохся. Все силы, вся ярость иссякли, оставив после себя лишь выжженную пустыню усталости. Вегас молча последовал за ним. Не сел рядом, не попытался прикоснуться. Вместо этогоопустился перед ним на колени, как вассал перед своим сюзереном, и склонил голову так низко, что его лоб почти коснулся пола. — Ты разбил меня, как личность, — тихо сказал Порш, глядя на его согнутую спину. — Ты нарушил клятву. В этот момент в полосе лунного света, падавшей из окна, блеснуло лезвие. Вегас вытащил из рукава небольшой, но смертельно острый нож и протянул Поршу рукояткой вперёд. Голос, когда он заговорил, был глухим и безжизненным, словно доносящимся из-под земли. — Ты знаешь, что делать. И тут душа будто вышла из тела Китисавата. В его глазах вспыхнула та самая, первобытная ярость, которую так долго сдерживал. Он не взял нож. Вместо этого с силой ударил Вегаса по руке, отшвырнув лезвие в сторону, грубо толкнул на пол и снова обрушил удар на окровавленное лицо. Слезы, наконец, прорвались наружу, катясь градом из глаз и падая на искажённое болью лицо Вегаса, смешиваясь с кровью. — Наш брак обречён! — Кричал Порш, его голос звенел от отчаяния и бессилия. — Обречён из-за тебя. Из-за тебя! Чтобы не поддаться желанию избить его снова, омега с размаху ударил кулаком в пол рядом с головой мужа. Дерево затрещало. — Как ты посмел поднять на меня руку?! Как ты посмел унизить меня так перед всей семьёй?! Он снова и снова бил кулаками по паркету по обе стороны от головы Корнвита, словно пытаясь замуровать его в этом полу. — Убить тебя?! Это слишком просто! — Он дёрнул мужчину за галстук, притягивая к себе так близко, что чувствовал прерывистое, алкогольное дыхание. — Тогда что ты хочешь, Порш? Развод? Я тебе не дам, — прошипел Вегас, его глаза блестели лихорадочным блеском. — Либо моя смерть, либо мы живём дальше, как будто ничего не было. Китисават резко остыл. Вся ярость разом ушла, сменившись леденящим, безразличным спокойствием. Он отклонился назад. — Я ненавижу тебя. Нет смысла продолжать жить вместе. Нет смысла жить в этом браке. — Ты не обязан любить меня. Мне это не нужно, — Вегас грубо утёр кровь с лица обшарпанным пиджаком. — Но ты мой омега. — Твоя метка сошла, — холодно заявил Порш. — И если ты посмеешь поставить мне новую, я разрежу тебе рот. Он брезгливо поднялся с него, отряхнулся, словно стряхивая грязь, и отошёл в сторону. — Я не твой омега. Ты не мой истинный и никогда не сможешь им стать. Мне искренне жаль, что я потратил на тебя столько лет. Лучше бы сдохнуть от невзаимной любви Кинна, чем вот так, в браке с тобой. С этими словами он развернулся и ушёл в спальню. Щелчок щеколды прозвучал оглушительно громко в мёртвой тишине пентхауса, похоронив под собой последние остатки их общего прошлого. Вегас, лежащий на холодном полу в луже собственной крови, тихо усмехнулся. Потом усмешка переросла в сдавленный хриплый смешок. А затем он засмеялся по-настоящему — громко, истерично, как полный сумасшедший, тело сотрясалось от конвульсивных рывков. Точно. Это то, что заслужил. Каждое слово Порша, отточенное и безжалостное, как лезвие того самого ножа, вонзилось в него глубже любой физической раны. «Лучше бы сдохнуть от невзаимной любви Кинна». Это был приговор. Это был крах всего, ради чего боролся, ломал, подчинял. Альфа вырвал Порша из старой жизни, запирал, пытался сделать своим, а в итоге стал для него худшим вариантом из всех возможных. Хуже, чем безответная любовь к другому. Его смех эхом разносился по пустующей гостиной, отражаясь от стен и возвращаясь к нему уже не смехом, а чем-то похожим на предсмертный хрип. Слёзы, смешанные с кровью, текли по вискам и впитывались в дорогой паркет. Он лежал в центре руин, которые построил собственными руками. И смеялся. Потому что иначе он просто сойдёт с ума.