Услышь мелодию моей души

Решения, которые принял для себя Порш, были жёсткими и безоговорочными, как удар топора по мёртвому дереву. Первое — начать ходить к психологу. Второе — вернуться к работе и с головой погрузиться в свой бизнес. И третье, самое насущное — выселить Вегаса из их общей спальни. Если тот не желал давать развод и настаивал на этой жалкой пародии на семью, то пусть хотя бы спит на диване или в своём кабинете. Китисават больше не намерен был делить с этим чудовищем одно пространство, а уж тем более — ложе. Он связался с юристом, чтобы выяснить, как при разводе поделят их квартиру в Нью-Йорке. Ответ не стал сюрпризом: недвижимость была исключительной собственностью Вегаса, и никаких прав на неё у омеги не было. Как всегда в их прекрасном мире, где омежки считались лишь украшениями альф. Порш лишь пожал плечами и сказал, что ему ничего от того человека не нужно, и пусть тот подавится своими квадратными метрами. С каждым таким шагом парень потихоньку ощущал, как в нём прорастает обратно та самая внутренняя сила, которую у него когда-то отняли. Браслет на руку так и не вернули. В этом не было никакого смысла. Он не желал, чтобы хоть что-то связывало его со второй семьёй. Спустя несколько дней их с Вегасом молчаливого сосуществования, когда они старательно избегали даже случайных встреч в коридорах пентхауса, пришло сообщение от Кимхана с просьбой собрать совет семьи. Быстро переодевшись в строгий костюм, Порш спустился вниз, в совещательный зал. Войдя внутрь, он увидел, что все уже на месте — кроме Тавана и Вегаса. Он опустился на стул рядом со своей матерью и машинально повернул голову в сторону Корна. И тут слово взял Кимхан: — Доброе утро всем. Извините, что собрал вас так внезапно, но у меня есть одно предложение, которое нужно обговорить всей семьёй. Порче, сидевший рядом, заметно занервничал и закусил губу. Это не ускользнуло от внимательного взгляда старшего брата. — Я хотел бы попросить разрешения у вас, Патчара, чтобы Порче жил со мной в моей квартире. Отец, — Кимхан повернулся к Корну, — как ты на это смотришь? Дядя Патчара? У вас есть возражения? «Вот как», — мысленно усмехнулся Порш, наконец-то, расслабленно улыбнувшись. Он осознавал всю серьёзность этого вопроса в их мире, но лично для него в этом не было ничего страшного. Киму доверял жизнь своего брата полностью, ведь Че сиял рядом с ним, как настоящая звезда. — Я не против, — быстро ответил Корн и посмотрел на мужа своей сестры. — А ты, Пат? Отец обоих омег лишь помотал головой. На фоне пискнул Танкхун с яркой улыбкой играющей на устах. — Я тоже не против. Если вы хотите жить отдельно — это даже похвально. Вам уже давно пора создать отдельную ячейку общества, — громко и чётко сказал он, и жена, сидевшая рядом, подтвердила своё согласие. — Спасибо, мама, папа, — Порче встал и поклонился вместе с Кимом в «вай». — Тогда мы сегодня соберём вещи Че и уже переедем ко мне. — Хорошо. Это всё? — Спросил дядя Корн, а потом, снова оглядев зал, нахмурился. — А где Вегас? Порш прикрыл глаза. Только не эта тема. Только не Вегас. — Порш? — Дядя обратил на него свой тяжёлый взор. И тут резко вступился Кинн: — Со своим отцом, во втором доме. Мне доложили: один из наших охранников видел его машину на парковке второй семьи с утра, — его взгляд на секунду столкнулся с взглядом Порша. Это была откровенная, чистокровная ложь, которую мафиози вкладывал Корну прямо в лицо, не содрогаясь ни единой мускулой. «Зачем?», — пронеслось в голове у Порша.— «Чтобы я не выглядел плохим мужем, который не знает, где его альфа?» — Ладно, пусть занимается делами, пока ещё в Бангкоке. Кстати, вы ведь не собираетесь возвращаться в Нью-Йорк после… — Корн не стал договаривать, не нуждаясь в уточнениях. Все и так поняли — после «чего». — Нет, я пока не планирую возвращаться в Нью-Йорк… Мне надо развивать свой бизнес здесь. Да и как-то не хочу лететь туда, — тихо, но твёрдо сказал Порш. — Может, ты дашь себе ещё отдохнуть? — Заботливо спросил дядя. — Даже недели не прошло, как ты выписался из больницы. — Знаете, дядя Корн, я сильный и прекрасно справлюсь совсем один. Мне проще заниматься делами, вести бизнес, чем сидеть и гнить здесь в четырёх стенах. Похвала скользнула по старому лицу, и он согласно кивнул. — Пат, ты дал ему достойное воспитание. — Спасибо, брат. На этом собрание закончилось, и все разошлись по своим делам. Мама спросила, как он себя чувствует, тот ответил, что всё нормально. Родители рассказали, что им нужно улететь в Манилу на пару дней по делам своего гостиничного бизнеса. Порш, конечно, отпустил их и медленно пошёл в сторону пентхауса. И сегодня он твёрдо решил заявиться обратно в тот самый офис и проверить, как все работает без него. Пришла пора возвращаться к жизни. Китисават подошёл к лифту и нажал кнопку вызова. В этот момент знакомый, густой и властный аромат ударил в ноздри, заставив сердце на мгновение замереть. Он обернулся через плечо и увидел идущего по коридору Кинна, который что-то уверенно говорил в телефон. Заметив Порша, тот мгновенно завершил разговор и убрал аппарат в карман дорогого пиджака. — Какая неожиданная встреча, — усмехнулся Кинн, его голос звучал легко и непринуждённо, словно пытаясь разбавить невидимое напряжение. Как будто между ними не было ни ночи отчаяния, ни мольбы «живи ради меня», ни тех дней, когда он не отходил от больничной койки. На нём вновь была та самая маска холодного, уверенного в себе наследника, которую Порш впервые увидел после возвращения из Нью-Йорка. — И не говори, даже не ожидал тебя тут увидеть, — поддакнул Порш, стараясь, чтобы голос не выдал внутренней дрожи. — Куда собираешься? — Спросил Кинн, подходя ближе. — В бизнес-центр. Хочу посмотреть, как идёт работа. Они зашли в лифт, и двери плавно закрылись, оставив их в тесном, наполненном напряжением пространстве. Поршу почему-то было спокойно рядом с ним, хотя густой аромат альфы сгущался в воздухе, словно гроза перед дождём. Было ощущение, что Кинн сдерживает себя от чего-то огромного и невысказанного. — Я тебя отвезу. Мне как раз нужно в город. — Я прекрасно умею водить машину сам, и у меня на этот случай есть водители, и как минимум, Сато, — парировал Порш. — Сато сейчас занят тренировкой новобранцев. А я как раз свободен. Ты не хочешь моей компании? — Кинн игриво посмотрел на него, уголки его губ поползли вверх в лёгкой, но пронзительной улыбке. — Почему же, хочу, — слово вырвалось само собой, к удивлению самого Порша. — Просто я самостоятельный мальчик и не завишу от доминантных альф. Лифт пискнул, достигнув нужного этажа. Порш вышел в коридор, обернулся через плечо и, поймав его взгляд, бросил: — Дай мне тридцать минут. — Буду ждать тебя внизу, — ответил Кинн, и в голосе прозвучала низкая, хищная нота, от которой по спине Порша пробежали мурашки. Собираясь в своей спальне, Порш пребывал в странном состоянии — спокойствие смешивалось с нервным возбуждением. С трудом вспомнив, что нужно принять таблетки, прописанные врачом, он заглотнул несколько пилюль. Руки слегка дрожали, и он понимал, что дело не только в лекарствах. Парня рясло от осознания, что он поедет в одной машине с тем, кто когда-то был ему так дорог, и, возможно, всё ещё оставался где-то глубоко внутри. Переодевшись в простую белую рубашку, тёмно-синие джинсы и лоферы, набрызгался духами с лёгким древесным ароматом и пригладил отросшие непослушные волосы. Закрыв дверь пентхауса, глубоко вздохнул и направился вниз. Его уже ждала знакомая чёрная машина. Рядом, прислонившись к дверце, стоял Кинн. Он тоже успел переодеться — на нём был безупречный тёмно-зелёный костюм, под которым угадывалась идеально сидящая рубашка. Альфа смотрел на приближающегося Порша с тем же вниманием, что и в лифте. Машина тронулась, плавно выехав на оживлённую улицу Бангкока. В салоне повисла та самая напряжённая тишина, которую так хотелось разрядить. Порш смотрел в окно, но чувствовал на себе взгляд Кинна. — Ну что, «самостоятельный мальчик», — наконец нарушил молчание Кинн. В его голосе снова зазвучали те самые игривые нотки, — планируешь вернуться и всех там построить? Показать, кто настоящий босс после своего… отпуска? Порш фыркнул, поворачиваясь к нему. На лице появилась лёгкая, почти забытая ухмылка. — А что? Боюсь, что мой офис уже забыл, как я выгляжу. Может, устроить им сюрприз с внезапной проверкой? С каминг-аутом в стиле «ваш мёртвый директор воскрес». — О, я бы с удовольствием на это посмотрел, — Кинн бросил на него быстрый оценивающий взгляд перед тем, как перестроиться в другой ряд. — Особенно на лица бухгалтеров. Ты же у них, наверное, все сметы по косточкам разберёшь. — Ещё бы. Я там не просто для красоты сидел. Хотя, — Порш сделал паузу, кокетливо встряхнул чёлкой, — признаю, моё присутствие определённо повышало эстетическую привлекательность офиса в Америке. Кинн рассмеялся — низко, искренне. — Скромность, как всегда, твоё второе имя, Китисават. — А то. Надо же как-то компенсировать твоё альфийское чсв, — парировал Порш, наслаждаясь этим лёгким флиртом. Это было так по-старому, так знакомо и так опасно. — Ой, да? — Кинн приподнял бровь, играя с ним. — А я думал, тебе как раз нравится моё… чсв. По крайней мере, раньше нравилось. Наступило короткое заигрывающее молчание, наполненное намёками на общее прошлое. — Раньше много чего нравилось, — Порш ответил, глядя прямо перед собой, но улыбка не сходила с его губ. — Например, нравилось, когда ты молчал и просто водил машину. Попробуй и сейчас. «Такого никогда не было. Просто хочу, чтобы ты не говорил этого», — про себя подумал парень. Кинн покачал головой, но смолк, удовлетворённый. Уголки его рта были подняты. Эта лёгкость, эта перепалка… она была как глоток свежего воздуха после долгого удушья. Оба понимали, что под ней скрываются тонны невысказанного, но сейчас, в этой машине, было позволительно просто наслаждаться моментом. Игрой. Возможностью снова дышать друг рядом с другом без тяжёлого груза боли и обид. Автомобиль подъехал к стеклянному небоскрёбу бизнес-центра. Кинн плавно затормозил у подъезда, но не заглушил двигатель. Он повернулся к Поршу, и взгляд стал серьёзнее, хотя лёгкая улыбка всё ещё играла на губах. — Во сколько тебя забрать? — Спросил он, и голос снова приобрёл те низкие, заботливые нотки, которые так пугали и манили одновременно. Порш уже взялся за ручку двери, но замер. Он обернулся, и собственная улыбка стала чуть более острой, почти колкой. — А что, у тебя разве нет других обязанностей? Своего омеги, о котором нужно заботиться? — Произнёс это легко, как бы невзначай, но каждый слог был отточен, как лезвие. Порш видел, как на долю секунды дрогнули ресницы Кинна, как пальцы чуть сильнее сжали кожу руля. Наступила короткая, но красноречивая пауза. Воздух в салоне снова сгустился. — Таван прекрасно справляется сам, — наконец ровно ответил Кинн, но его взгляд уже не был таким безмятежным. В нём читалось лёгкое раздражение и что-то ещё, что Порш счёл удовлетворением. Он попал в цель. — Рад это слышать, — Порш мягко кивнул, делая вид, что принимает ответ за чистую монету. — Но не стоит пренебрегать своими… прямыми обязанностями, правда? Лучше уж я сам как-нибудь доберусь. Не хочу быть причиной семейных ссор. Он открыл дверь и вышел на тротуар, прежде чем Кинн успел что-то возразить. Наклонившись в открытое окно, добавил уже совсем лёгким, почти беззаботным тоном: — Спасибо, что подбросил, Кинн. И, не дожидаясь ответа, развернулся и уверенной походкой направился к вращающимся дверям, оставив альфу в машине одного — с мыслями, обязанностями и его омегой, о котором, как только что ему так изящно напомнили, как следовало бы заботиться. Это была маленькая, но очень точная победа. Но сердце внутри колотилось как бешеное. Адреналин от перепалки с Кинном смешивался с чем-то другим — тёплым, забытым, щемящим. Он давно не чувствовал такую заботу… Точнее, заботу альфы, которая ощущалась совершенно иначе, чем опека матери или брата. Она была плотнее, глубже, в ней была та самая, почти забытая, властная нежность, от которой по телу бежали мурашки и сжималось горло. «Неужели я действительно позволил Вегасу настолько плохо с собой обращаться?», — пронеслось в голове. Или их брак с самого начала был настолько уродливым, а Порш просто отказывался это видеть? Он был настолько ослеплён тем, что Вегас стал первым, кто не считал его просто «омегой» и «тупой подстилкой», что принял одержимость за искреннюю любовь, а ревность — за пылкую страсть. Может быть, всё это — каждый подарок, каждый «нежный» жест, каждая «заботливая» просьба остаться дома — с самого начала было фальшью, тонкой манипуляцией, которую он, глупец, принял за спасение? С этими горькими мыслями омнша вошёл в знакомый холл своего офиса, где они с Вегасом были последний раз. Воздух пахнет кофе, свежей бумагой и прохладой от кондиционеров. Подойдя к стойке ресепшн, постарался собраться и с лёгкой, деловой улыбкой обратился к девушке-администратору, которая увлечённо что-то вбивала в компьютер. — Добрый день, — начал он. Девушка подняла на него глаза, на мгновение задержала взгляд, затем нахмурилась и спросила с вежливым, но безразличным тоном: — Господин Корнвит сегодня отсутствует в офисе. У вас назначена встреча? Порш на секунду замер, ощущая, как почва уходит из-под ног. Господин Корнвит. Конечно. Вегас вписал его в документы как соучредителя. И для всех сотрудников Китисават был всего лишь мужем настоящего владельца. Он заставил себя сохранить безмятежное выражение лица. — Я не к господину Корнвиту, — вежливо улыбнулся. — Я Порш Китисават. Соучредитель. Девушка моргнула, её взгляд стал более внимательным, изучающим. Она явно перебирала в памяти список руководства. — Китисават… — протянула она, и в её глазах мелькнуло узнавание, смешанное с лёгкой паникой. — Ах, да! Конечно, господин Порш! Прошу прощения, я вас не сразу… Вы давно не появлялись. — Непередаваемое наслаждение, — сухо заметил Порш, чувствуя, как нарастает раздражение. Он был призраком в собственном офисе. — Я бы хотел подняться к себе в кабинет и ознакомиться с текущими отчётами. Девушка засуетилась, её пальцы залетали по клавиатуре. — Конечно, конечно! Ваш ключ-карта… Мне нужно… Сейчас активирую для вас временный пропуск. Кабинет, естественно, за вами сохранён. Пока она возилась, Порш стоял, глядя на оживлённый холл. Сотрудники, проходившие мимо, бросали на него любопытные взгляды. Он был чужим здесь. Парнем, который выиграл в лотерею, выйдя замуж за босса. Хотя, настоящий босс стоял прямо сейчас здесь. — Вот, пожалуйста, господин Порш, — девушка протянула ему новую пластиковую карту. — Всё готово. Добро пожаловать. Он взял карту, чувствуя её холодную поверхность. — Спасибо, — кивнул он. — И… впредь, пожалуйста, просто «Босс». Без фамилии. — Конечно, босс, — быстро согласилась бета, и в её глазах он прочитал неподдельное смущение. Развернувшись, он направился к лифтам. Первый шаг был сделан. Теперь предстояло самое сложное — вернуть себе то, что по праву должно было быть его. И доказать всем, и в первую очередь самому себе, что он не просто «омега господина Корнвита». Первый день выдался на удивление продуктивным. Порш, как и тогда в загородном доме, ужаснулся, увидев отчёты о работе отделов. Бессистемность, халтура и откровенное разгильдяйство. Он погрузился в документы с головой, делая правки красным цветом, который на экране планшета выглядел особенно угрожающе. Затем вызвал к себе начальников отделов. Разговор был коротким и жёстким. Голос, обычно такой лёгкий, звенел холодной сталью. Он не кричал, но каждое его слово било точно в цель, обнажая провалы и недочёты. Чётко поставил задачи и закончил встречу фразой, не терпящей возражений: «Если к концу недели не увижу исправлений, следующие совещания будут проходить уже с вашими заместителями». Угроза увольнения повисла в воздухе, и из кабинета они вышли с бледными лицами. Конечно, в больнице ему выдали новый телефон. Но там не было ничего, что связывало бы с прошлым. Со старыми номерами он мог связаться через записную книжку, а этот аппарат он просто носил в кармане, игнорируя сообщения и звонки от Вегаса. Телефон был переведён в беззвучный режим, а все остальные из близкого круга были заняты своими делами. И только Кинн ровно в 18:00 прислал короткое сообщение. Кинн: Ты ещё не освободился? Я как раз в этом районе. Могу тебя отвезти домой. Порш усмехнулся, глядя на экран. Неужели Кинн теперь будет следить за ним, как заботливая наседка? Хотя… после того, что Порш в угаре боли чуть не выпрыгнул из окна на его глазах, такая гиперопека была, в общем-то, объяснима. В памяти всплыли слова Кинна, сказанные с рычащей отчаянием искренностью: «Живи ради меня». Почему всё так? Неужели Кинн до сих пор настолько сильно привязан к нему, даже после всех этих лет разлуки, что его уход стал бы для главы первой семьи чем-то фатальным? Или за этой маской заботы скрывалось что-то другое? Порш даже не знал, в каких они сейчас отношениях с Таваном. Со стороны их семья выглядела крепкой и гармоничной. Но чем больше Порш наблюдал за этим со стороны, тем сильнее ему казалось, что их брак тоже трещит по швам. Или вообще был фальшивкой. Потому что Тавана, как и Вегаса, всё это время не было видно. Где мог пропадать этот, с его точки зрения, глуповатый омега? Неужели он и правда только и делал, что снимался для обложек журналов и участвовал в модных показах? Неужели Кинн в браке был таким же, как Вегас — холодным, отсутствующим, а вся идиллия была лишь ширмой? С этими мыслями его пальцы быстро застучали по клавиатуре. Порш: Ты что, установил за мной слежку, глава семьи? Успокойся, я живой-здоровый и уже взрослый мальчик. Сам доберусь. Он отправил сообщение и откинулся на спинку кресла, вглядываясь в экран, словно ожидая мгновенного ответа. Эта игра с Кинном была опасной, но чертовски затягивающей. Кинн: Взрослый мальчик, который пару дней назад чуть не совершил непоправимое. Плевать, что ты взрослый. Я всё равно буду беспокоиться. Где ты? Порш: В своём кабинете. Закончиваю разбирать ворох отчётов, которые твой кузен благополучно игнорировал. Ужас, а не работа. Кинн: Вегас никогда не был хорош в бюрократии. Его стиль… иной. Жду внизу. Не заставляй себя ждать. Или мне придётся подняться и наглядно продемонстрировать, что значит «альфийское чсв». Порш: Угрожаешь? Мне аж страшно стало. Ладно, ладно, не кипятись. Спускаюсь. Но только потому, что такси сегодня тупят. Кинн: Конечно.Только из-за такси. Прислано изображение: фото чёрного седана, припаркованного у входа в бизнес-центр. Порш: Понял, понял. Выдыхаю. Уже в лифте. И…спасибо. За беспокойство. Кинн: Всегда, Порш. Всегда. Когда Порш спустился вниз и, кивнув на прощание девушке на ресепшене, вышел из прохладного кондиционируемого холла бизнес-центра, в лицо ударил тёплый, плотный ветер вечернего Бангкока. Это дуновение, пахнущее бензином, уличной едой и жизнью, словно обжигало, напоминая, что он всё ещё здесь. Что тот дышит. Что это — продолжение. Он на секунду замер на ступеньках, вдохнул полной грудью и прикрыл глаза, позволяя ощущениям захлестнуть себя. А когда открыл их, то увидел его. Кинн стоял перед машиной, прислонившись к открытой пассажирской двери. Закатное солнце, низкое и багровое, падало на него почти что сбоку, очерчивая золотым контуром его профиль и плечи. Он был похож на ту самую точку света в конце долгого, тёмного туннеля, в котором Порш блуждал последние недели, месяцы, а может, и годы. Несмотря на явную усталость в чертах его лица, Кинн смотрел на него и мягко улыбался. В этой улыбке не было ни насмешки, ни превосходства — лишь тихое, безмолвное «я здесь». Не говоря ни слова, жестом приоткрыл дверь ещё шире, приглашая войти. Это был простой жест, но в нём было столько непрошенной, но такой желанной заботы, что у Порша на мгновение перехватило дыхание. Омега медленно спустился по ступенькам и направился к машине, к этому свету, к этому человеку, не зная, что ждёт впереди, но впервые за долгое время чувствуя, что двигается в нужном направлении. Порш сел на пассажирское сиденье, и дверь с глухим стуком закрылась, отсекая шум улицы. Салон наполнился знакомым, теперь уже почти успокаивающим ароматом альфы — дорогим парфюмом, смешанным с чем-то неуловимо своим, кинновским. — Ну что? — Кинн плавно тронул с места, бросая на него короткий взгляд. — Уволил кого-нибудь для разминки или ограничился устными угрозами? Порш расслабленно откинулся на подголовник, глядя на мелькающие за окном огни. — Пока только обещания светлого будущего в виде заявлений по собственному желанию, — он повернул голову к Кинну, на его губах играла лёгкая улыбка. — А ты? Устроил разбор полётов своим подчинённым или весь день думал, как бы под благовидным предлогом подкатить к моему офису? Кинн фыркнул, но уголки глаз сморщились от удовольствия. — Мне не нужны предлоги, Порш. Если бы я захотел «подкатить», как ты выражаешься, я бы просто это сделал. — Ох, какой уверенный, — поддразнил Порш, наслаждаясь лёгкостью, с которой слова слетали с его языка. Это было так… естественно. — Напомни мне никогда не играть с тобой в покер. С таким взглядом ты бы меня за пару минут разорил. — В покер — нет, — Кинн бросил на него томный, тяжёлый взгляд, на мгновение задержав его на его губах. — Но в другие игры… я бы с удовольствием принял участие. Воздух в салоне мгновенно сгустился, наполнившись невысказанным намёком. Порш почувствовал, как по шее разливается тёплая волна. Он заставил себя рассмеяться, чуть сбив напряжение. — Осторожно, глава семьи. Такие намёки могут сбить с пути истинного бедного, неопытного омегу. — Опыт, — парировал Кинн, возвращая взгляд на дорогу, но его голос прозвучал как ласка, — дело наживное. А что до «сбить с пути»… Мне кажется, ты и сам прекрасно знаешь дорогу. Порш не нашёлся что ответить. Просто смотрел на профиль Кинна, освещённый неоном уличных вывесок, и чувствовал, как в груди, рядом с привычной тяжестью, начинало теплиться что-то новое, хрупкое и опасное. Что-то, от чего снова хотелось жить. Он сидел в машине, смотрел на ночной город и… дышал. Полной грудью. Лёгкие наполнялись воздухом без привычной каменной глыбы на груди. Парень чувствовал себя свободным, будто скинул с плеч невидимые оковы, которые годами впивались в плоть. Неужели всё это время, живя с Вегасом, он настолько привык к постоянному напряжению, что теперь дрожал от простого взгляда другого альфы? От тембра его голоса? От самого факта присутствия? Ведь раньше, когда они только вернулись из Нью-Йорка и случайно встретились, ничего подобного не было. Тогда был лишь холод, обида и стена непонимания. Неужели, настолько разочаровавшись в одном человеке, можно так быстро — за несколько дней, за несколько часов — найти того, кто будет понимать тебя с полуслова, с одного взгляда? Того, чья забота не душит, а окрыляет? Чьи шутки не ранят, а заставляют улыбаться? Ведь с Вегасом за восемь лет брака такого… не было. Никогда. Была страсть, переходящая в одержимость, была ревность, выжигающая душу, была привычка. Но этого лёгкого, парящего чувства понимания — не было. Конечно, Кинн появился в его жизни намного раньше и занял в ней важное место ещё тогда, в юности. Но сейчас всё было иначе, сложнее и казалось невероятно запутанным. Они оба ещё были в браке. Оба не в разводе. И эта мысль нависала над ними тяжёлым, неподъёмным занавесом. Говорить о чём-то большем, позволять себе даже думать об этом, было не просто рано — это было неприлично. Это было предательством по отношению к самим себе и тем, с кем они связаны узами, пусть и истончившимися до предела. Порш отвернулся к окну, чтобы скрыть смешанные чувства на своём лице. Он был свободен от оков Вегаса, но теперь добровольно надевал на себя другие — цепи морали и долга. И самая страшная ирония заключалась в том, что по-настоящему свободным он почувствовал себя именно сейчас, сидя рядом с Кинном, в этих новых, добровольных цепях.

***

Остаток пути мужчины ехали в молчании, но оно было комфортным, наполненным не словами, а пониманием. Казалось, больше не требовался разговор — всё важное уже было сказано взглядами и той лёгкостью, что витала в воздухе. Кинн остановил машину у главного входа в особняк первой семьи и повернулся к Поршу. На лице играла та самая, чуть уставшая, но искренняя улыбка. — У меня есть ещё одно важное дело, поэтому домой я тебя уже не провожу, — сказал он, и в глазах мелькнула тень сожаления. — Тебя же не украдут всякие грозные альфы по дороге? Порш фыркнул, открывая дверь. — Если только мой собственный муж, — зло брякнул он, почти не думая. И тут же заметил, как взгляд Кинна изменился — лёгкая улыбка исчезла, а глаза стали тёмными и острыми, как будто он только что вспомнил что-то очень неприятное. Порш поспешил исправить оплошность, добавив уже более мягким тоном: — Удачи тебе там, в твоих делах. И… отдыхай побольше. Не дожидаясь ответа, быстро вышел из машины и почти побежал к парадному входу, чувствуя, как по щекам разливается краска. Двое телохранителей, стоявших у тяжёлых дубовых дверей, синхронно склонили головы в почтительном поклоне. «Господин Порш». Раньше он их просто не замечал. Они были для него безликими тенями, частью интерьера этого золотого, но душного мира. А сейчас… сейчас он видел их. Заметил молодое, ещё юное лицо одного и шрам на подбородке у другого. Он видел людей. И сам снова начинал чувствовать себя человеком, а не вещью, не собственностью. В это время альфа достал свой телефон и посмотрел на входящее сообщение от Бига. Биг: Господин Кинн, мне сообщили, что господин Таван сейчас находится в «Гудзоне». Он явно пьян и не понимает, что вокруг него происходит. Лицо Кинна, ещё секунду назад мягкое после разговора с Поршем, мгновенно окаменело. Его пальцы резко застучали по экрану. Кинн: Я разберусь с этим. А ты займись другим. Не нужно тратить на него свои силы. Биг: Будет выполнено, господин. Он с силой отшвырнул телефон на пустое пассажирское сиденье, словно эта маленькая пластиковая коробочка была виновата во всём. Провёл руками по безупречно уложенным волосам, сминая укладку. В салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь его тяжёлым дыханием. «Гудзон». Элитный, закрытый клуб, куда ходили только высшие чиновники и сливки общества. И, что было главным раздражающим фактором, клуб, который держала вторая семья. Для Кинна стало горькой, язвительной неожиданностью, что его собственный муж выбрал для своего саморазрушительного загула именно это место. Это было либо верхом глупости, либо отчаянным, пусть и неосознанным, криком о помощи, направленным прямо в его сторону. Сейчас главной задачей было незаметно вытащить мужа оттуда, не устроив сцены. Он резко переключил передачу и развернул машину, направляясь в сторону неблагополучного района. Лёгкость, что была в нём несколько минут назад, испарилась без следа, уступив место холодной, целенаправленной ярости. Вечер, начавшийся с надежды, грозиил закончиться очередным семейным кризисом. Очередным. В их случае. Машина Кинна с шинами взвыла, резко останавливаясь у подъезда «Гудзона». Чёрное, зеркальное здание отражало ночной Бангкок, словно насмехаясь над внутренним хаосом. Мысли о Порше, о его улыбке в закатных лучах, были грубо отброшены, заменённые знакомым, едким чувством долга и раздражения. «Гудзон». Оплот второй семьи. Место, выбранное Таваном для его очередного спектакля. Это не было случайностью. Это был укол. Напоминание о том, в чьих владениях они все, в конечном счёте, находятся. Терапаньякул вышел из машины, и его появление было подобно удару хлыста по натянутому воздуху. Охранники у входа, узнав мафиози, замерли в почтительном, но напряжённом поклоне. Он прошёл мимо них, не удостоив взглядом. Внутри уши и нос обдало волной тяжёлой, синтетической музыки и запаха дорогого алкоголя, смешанного с потом и притворством. Глаза, привыкшие выхватывать детали в толпе, мгновенно нашли цель. В центре одного из полумрачных залов, за столиком, уставленным пустыми бутылками, сидел Таван. Он был одет в нечто авангардное и откровенное, его макияж был безупречен, но поза выдавала полную потерю контроля. Голова бессильно лежала на столе, а пальцы бесцельно водили по конденсату на стакане. Кинн подошёл, и тень упала на омегу. Таван медленно поднял голову. Его взгляд был мутным, неосознающим. — Кинн… — его голос был хриплым и плаксивым. — Ты пришёл… Я думал, ты опять со своим… — Встань, — голос Кинна был ровным, ледяным и не оставляющим пространства для дискуссий. — Мы уезжаем. — Почему? — Таван попытался встать, но его качнуло, и он грузно опустился обратно. — Здесь весело… И твой кузен… он где-то тут… Он смотрел на меня… Упоминание о Вегасе, о присутствии здесь, в этом же клубе, заставило челюсть Кинна сжаться так, что заболели виски. Идеальная картина унижения. Его муж, пьяный и разлагающийся на глазах у его заклятого врага. — Я сказал, встань, — Кинн наклонился, его пальцы с железной хваткой впились в тонкое запястье Тавана. Боль заставила омегу на мгновение протрезветь. — Ты закончил свой дешёвый спектакль на сегодня. Он с силой поднял его на ноги, почти неся его вес. Таван, беспомощный и жалкий, безуспешно пытался вырваться. — Ты всегда так… всегда холодный… как лёд… — всхлипывал Таван, его слова путались. — Ты думаешь о нём, да? О Порше? Ты всегда о нём думаешь! Кинн не ответил. Просто тащил его к выходу, игнорируя любопытные и насмешливые взгляды. Каждый шаг отзывался в нём горьким эхом собственных ошибок. Этот брак, затеянный в пьяном угаре отчаяния и мести, стал для него самой изощрённой тюрьмой. И глядя на искажённое алкоголем лицо Тавана, он видел не просто неприятного ему омегу. Видел живое воплощение своего самого большого провала, свою собственную глупость, одетую в дизайнерские тряпки и выставленную на всеобщее обозрение. Он выволок его на улицу и буквально втолкнул на заднее сиденье машины. Захлопнув дверь, на секунду прислонился к крыше, пытаясь отдышаться. Воздух был густым и спёртым. Дверь машины захлопнулась с таким звуком, будто ставили точку в очередном акте фарса. Запах дорогого алкоголя и парфюма, не способного перебить запах пота и отчаяния, заполнил салон. Кинн резко тронулся с места, вжимая Тавана в кожаное сиденье. Он не смотрел на него, вцепившись в руль так, что кожаный чехол скрипел под пальцами. — Ты совсем охренел? — Его голос был низким и ровным, но каждый слог был отточен, как лезвие. — «Гудзон»? Идиот. Ты хоть представляешь, что бы было, если бы не я, а кто-то из наших конкурентов нашёл тебя в таком состоянии? Ты — лицо первой семьи. Мое лицо. Или ты уже настолько ненавидишь меня, что готов похоронить нас обоих? Таван, до этого вяло бормотавший, резко встрепенулся. Алкоголь притупил страх, но обострил обиду. — Твоё лицо? — Он фыркнул, и звук вышел сопливым, жалким. — Я для тебя просто картинка, Кинн! Красивая рамка для твоего безупречного портрета! А что внутри — тебя никогда не волновало! — Не начинай, — рыкнул Кинн, резко перестраиваясь и подрезая такси. — Я обеспечил тебя всем. Деньгами, связями, карьерой. Ты думаешь, любой на твоём месте получил бы всё это просто так? — А что мне ещё оставалось?! — Крикнул Таван, и его голос сорвался на визг. — Согласиться? Ты купил меня, Кинн! Как вещь! Ты пришёл ко мне в баре, у тебя в глазах была пустота, а в кошельке — миллионы, и ты сказал: «Будь со мной, и я сделаю тебя звездой». Это не предложение, это — сделка! И ты теперь возмущаешься, что товар испортился?! Кинн с силой ударил ладонью по рулю. Резкий гудок оглушил их на секунду. — Я предлагал тебе больше! — Его голос впервые сорвался, в нём прорвалась запрятанная годами ярость. — Я пытался! Но всё, что тебя интересовало — это очередной показ, очередной фотосет, очередной ебаный браслет от нового дизайнера! Ты никогда не хотел быть моим мужем! Ты хотел быть моим дорогим аксессуаром! — А ты?! — Таван отчаянно дёрнулся вперёд, хватая его за подголовник. Его дыхание, перегаром и слезами, обожгло щеку Кинна. — Ты хотел меня? Или ты хотел просто заткнуть дыру в своей душе? Ты смотрел на меня, а видел его! Все эти годы ты смотрел на меня и видел Порша! Имя, произнесённое вслух, повисло в салоне, как приговор. Кинн резко затормозил на красный свет, и их обоих рвануло вперед. — Заткнись, — прошипел, оборачиваясь к нему. Глаза в полумраке горели жёлтым огнём первозданной ярости. — Не смей произносить его имя. Ты не имеешь права. — Почему? Правда болит? — Таван откинулся на сиденье, истерический смех превратился в рыдания. — Он вышел замуж. Он принадлежит твоему сумасшедшему кузену. А ты застрял со мной. С купленной заменой. Мы оба проиграли, Кинн. Просто смирись с этим. Слова Тавана повисли в воздухе, отравляя его, как яд. «Мы оба проиграли». Это была та самая горькая правда, которую Кинн годами отказывался признавать, но теперь она впивалась в него острыми когтями. — Смирись? — Его голос стал тихим и смертельно опасным. Он уже не кричал. Это был шепот, от которого по коже бежали мурашки. — Ты думаешь, это игра? В которой можно проиграть и просто смириться? Резко свернув на пустынную причальную улицу, забил машину в тёмный угол и заглушил двигатель. Внезапно наступившая тишина была оглушительной. — Это не игра, Таван. Это наша жизнь. Жизнь, которую ты добровольно согласился разделить со мной, увидев в этом свою выгоду. Не смей теперь делать из себя невинную жертву. — Добровольно? — Таван дико засмеялся, вытирая слёзы тыльной стороной ладони и размазывая тушь. — Когда умирающий от одиночества и вины альфа предлагает тебе всё на свете, это не добровольный выбор! Это отчаяние! Моё и твоё! Ты использовал меня, чтобы забыть его, а я использовал тебя, чтобы выжить! Мы оба — проститутки, Кинн, только наши цены разные! Кинн резко развернулся, рука молнией взметнулась и с силой врезалась в подголовник сиденья рядом с головой Тавана. Тот вздрогнул и вжался в кресло, истерика моментально сменилась животным страхом. — Никогда, — прошипел Кинн, его лицо было в сантиметрах от лица Тавана, — никогда больше не говори со мной в таком тоне. Ты живёшь в моём доме, тратишь мои деньги, носишь моё имя. И ты будешь вести себя соответственно, даже если для этого мне придётся приставить к тебе тень, которая будет следить за каждым твоим шагом. Понял? В глазах альфы горела не просто ярость. Горела холодная, беспощадная решимость хозяина, дошедшего до предела. Таван, дрожа, смотрел на него. Весь бунт, всё отчаяние испарились, оставив лишь привычный, унизительный страх. — Понял? — Повторил Кинн, и его голос скрежетал, как сталь по камню. Таван медленно, как побеждённый, кивнул. Кинн отстранился, снова завёл машину и выехал на освещённую улицу. Никаких больше слов не было нужно. Ссора закончилась. Не примирением, не пониманием. Она закончилась безоговорочной капитуляцией одной стороны и демонстрацией абсолютной власти другой. Они ехали домой в гробовом молчании, и воздух между ними был мёртвым, выжженным дотла этой последней, разрушительной битвой.

***

Кинн выскочил из-за руля, с такой силой распахнув дверь, что та чуть не отлетела от петель. Он рывком открыл заднюю дверь, пальцы впились в рукав пиджака Тавана и с силой выдернул омегу из салона. Таван, всё ещё пьяный и ослабленный ссорой, едва устоял на ногах. Он пошатнулся, но Кинн, не проявляя ни капли снисхождения, грубо поволок парня к дверям. В этот момент из дома вышел Пит, вероятно, услышав шум. Его спокойное, невозмутимое лицо было готово к стандартному приветствию, но он замер, увидев разворачивающуюся сцену. Кинн, не останавливаясь и не глядя на Понгаскорна, с отвращением, словно отшвыривая мусор, буквально пихнул Тавана в его сторону. — Разберись с этим, — прорычал, и голос был хриплым от сдержанной ярости. В этих словах не было просьбы. Это был приказ, полный презрения к тому, кого только что втолкнул в руки своему телохранителю. Он не стал ждать ответа, не посмотрел на бледное, испуганное лицо Тавана. Развернувшись, тяжёлыми шагами направился внутрь дома, оставляя за спиной неловкое молчание, полный ужаса взгляд своего мужа и невозмутимо-спокойный, но всё понимающий взгляд Пита.

***

Сцена у входа повисла в тяжёлом, неловком молчании. Пит, приняв на себя вес полубессознательного Тавана, оставался бесстрастным, но его острый взгляд заметил мельчайшие детали: дрожь в руке Кинна, сжатую в кулак, прежде чем отшвырнуть омегу, и мгновенную тень чего-то, кроме гнева, в его глазах — стремительное, подавленное чувство стыда. Кинн уже скрылся за дверью, но уход был красноречивее любых слов. Эта демонстративная грубость была не проявлением силы, а её полной противоположностью — капитуляцией. Он не смог поднять руку на Тавана. Не из-за слабости, а из-за оставшихся где-то глубоко внутри жалких крупиц чего-то, что когда-то, возможно, напоминало уважение или даже долю ответственности за того, кого он сам втянул в эту пустую пародию на брак. Применить к нему физическую силу было бы последним делом. Это низко. Это признание полного провала не только как мужа, но и как альфы, не сумевшего найти иного выхода. Гораздо проще было сорвать накопившуюся ярость на нём таким образом — унизительным, холодным отторжением, бросив, как обузу, на своего подчинённого. Сделать его проблемой кого-то другого. И теперь, поднимаясь по лестнице в свою пустую спальню, Кинн чувствовал не облегчение, а лишь горький привкус собственного бессилия. Он не ударил Тавана. Вместо этого ударил по последним призрачным остаткам своего достоинства, доказав самому себе, что зашёл в тупик, из которого не было цивилизованного выхода. Вся его ярость, не нашедшая выхода, осталась кипеть внутри, обращаясь против него самого. И альфа знал, что эта ночь будет долгой, безжалостной и совершенно одинокой. Скинув на пол мокрый от пота и городской грязи пиджак, Кинн прошёл в ванную, не включая света. Он механически повернул ручку душа до упора, в сторону синего маркера, обозначавшего ледяную воду, и шагнул под ледяные струи. Резкий, почти физически болезненный холод обжёг кожу, заставив сердце на мгновение остановиться, а затем забиться с бешеной силой. Но это было лучше, чем та всепоглощающая ярость и чувство унизительного стыда, что разъедали его изнутри. Он стоял, уперев ладони в кафельную стену, склонив голову, позволяя воде омывать, но не в силах смыть с себя тяжёлую грязь собственных поступков. Он не знал, сколько так простоял. Минуты слились в одно сплошное, белое от холода и самобичевания пятно. Мысли кружились в порочном кругу: Порш, его хрупкая улыбка в свете заката; Таван, его жалкое, испуганное лицо; его собственное отражение, которое он боялся увидеть в зеркале. И тут сознание вернулось в реальность. Он почувствовал чей-то взгляд. Медленно подняв голову, сквозь запотевшее и струящееся водой стекло душевой кабины увидел силуэт в дверях. Таван. Переоделся в простые пижамные штаны и футболку, его волосы были влажными, словно тот умывался. Но не это привлекло внимание. Его лицо… оно не выражало ни злости, ни истерики. Оно было печальным. Глубоко, бездонно грустным. Он просто стоял и смотрел на Кинна сквозь стекло, и в его взгляде было странное понимание, смешанное с болью. Чёрт. Осознание ударило Кинна с силой ледяной струи. Мужчина простоял здесь сорок минут. Сорок минут в ледяной воде, полностью отгородившись от мира, зарывшись в своих мыслях так глубоко, что не слышал, как Таван вошёл. Они не говорили ни слова. Шум воды был единственным звуком, заполнявшим пространство между ними. Но в этом молчании, в этом грустном взгляде за стеклом, было больше правды, чем во всех их предыдущих ссорах, вместе взятых. Это был безмолвный упрёк и безмолвное признание одновременно. Признание того, что они оба застряли в аду собственного создания, и ни у кого из них не осталось сил, чтобы найти из него выход. Взгляд, полный тихой печали, прожёг Кинна сильнее ледяной воды. Что-то в нём дрогнуло — та часть, что всё ещё помнила, как всё начиналось, до цинизма, до взаимных упрёков. Он не сказал ни слова. Его рука, побелевшая от холода, резко откинула стеклянную дверцу. Вода хлынула на пол, но тот не обращал внимания. Взгляд, тяжёлый и влажный, был прикован к Тавану. — Зайди, — его голос прозвучал хрипло, почти неразборчиво из-за шума воды. Это не было приглашением. Это был приказ, но в нём слышалась усталая, отчаянная нота. Таван на мгновение замер, глаза расширились от неожиданности. Но он не сопротивлялся, когда рука Кинна схватила за запястье и с силой втянула внутрь. Ледяные струи обрушились на него, заставив резко выдохнуть и затрепетать. Тонкая хлопковая футболка мгновенно промокла и прилипла к коже. Кинн не отпускал, прижимая к холодной кафельной стене, и сам оказался рядом, под тем же ледяным потоком. Вода хлестала им в лица, заставляя зажмуриваться, стекала с волос, с подбородков. — Доволен? — Прошипел Кинн прямо ему в ухо, его слова тонули в рёве воды. — Доволен тем, во что мы превратились? В двух идиотов, которые не могут ни быть вместе, ни отпустить друг друга. Таван, дрожа от холода и переполнявших его чувств, попытался оттолкнуть, но руки не слушались. — А ты? — Его голос срывался, слезы смешивались с водой. — Ты доволен, что запер нас обоих в этой… этой ледяной яме? — Я никого не запер! — Рыкнул Кинн, но в голосе не было прежней ярости, лишь измождение. — Ты сам вошёл в неё! Ради денег, ради славы, ради чёрт знает чего! — Ради тебя! — выкрикнул Таван, и это прозвучало так неожиданно искренне, что Кинн на мгновение остолбенел. — В тот момент, в баре… я подумал, что это… что это судьба. Что ты… что ты спасёшь меня. Слова повисли в воздухе, едва слышные под водопадом. Они стояли под ледяным душем, дрожащие, мокрые и несчастные, и наконец-то говорили. Не кричали. Не обвиняли. А просто выкладывали свою боль, пряча её под шум воды, как будто это могло сделать менее реальной. Кинн медленно опустил голову, его лоб упёрся в мокрое плечо Тавана. Напряжение покинуло тело, сменившись тяжёлой, всепоглощающей усталостью. — Никто никого не спасает, Таван, — прошептал он, и голос был почти не слышен. — Мы оба… тонем. Слова вырвались у Кинна не криком, а выдохом — горьким, пророческим, полным полного краха всех иллюзий. Они прозвучали как приговор, более страшный, чем любая ярость. — Мы оба сдохнем в этом дерьме. Он не смотрел на Тавана. Его взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, в ту чёрную пустоту, которую он увидел. Ледяная вода продолжала хлестать по ним, но теперь она казалась не очищением, а предвестником окончательного окоченения. Таван перестал дрожать. Возможно, от холода, а возможно, от простого шока. Эти слова, сказанные с такой безжалостной, уставшей честностью, разбили в прах последние остатки собственных фантазий. Не было больше места для обид, для претензий, для надежд на то, что что-то изменится. Он медленно, почти машинально, положил ладонь на грудь Кинна, чувствуя под мокрой тканью бешеный стук сердца. Это был не жест нежности. Это было подтверждение. Подтверждение того, что они всё ещё живы, пока их сердца бьются в этом ледяном аду, который сами и создали. — Значит, сдохнем, — тихо, без интонации, согласился Таван.

***

Порш сидел, развалившись на диване, и уставился в телевизор. На экране какой-то чрезмерно восторженный повар с истеричным смехом поливал глазурью торт, но взгляд Китисавата был пустым и отсутствующим. Он даже не повернул головы, когда дверь пентхауса с привычным, гулким хлопком распахнулась и захлопнулась, а по коридору, словно тёмная тень, проскользнула знакомая фигура, направившись прямиком в их общую спальню. Спустя несколько минут из коридора вышел Вегас. Одежда была помятой, волосы в беспорядке, а под глазами залегли густые, почти фиолетовые тени. Муж остановился на пороге гостиной, взгляд, острый и раздражённый, скользнул по Поршу, а затем по опустевшей полке у стены. — Где все мои вещи? — Его голос прозвучал хрипло, без предисловий. Порш лениво перевёл взгляд с телевизора на него, ни капли не удивившись его появлению или вопросу. Он просто кивнул себе за спину, в сторону второй гостевой комнаты, которую они почти никогда не использовали. — Вон там, — его голос был ровным и безразличным. — А ещё в твоём кабинете. Я не знаю, где ты предпочтёшь спать. Ну, это не моя проблема. Он произнёс это так, будто обсуждал погоду, и тут же вернулся к наблюдению за тем, как телеведущий посыпал торт блёстками. Для него вопрос был исчерпан. Границы были проведены. Теперь это была проблема Вегаса — решать, где сложить свою измождённую, пропахшую алкоголем и чужими духами персону. Порш же просто продолжал сидеть на своём диване, в своём пространстве, которое он наконец-то начал отвоёвывать назад. Вегас замер на пороге, пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Безразличие Порша обожгло сильнее, чем любая истерика. — «Не твоя проблема»? — Он сделал шаг вперёд, и его голос, хриплый от усталости, приобрёл опасные, шипящие нотки. — Это мой дом, Порш. Или ты уже настолько возомнил о себе, что решил, что можешь указывать мне, где мне спать? Порш наконец-то оторвал взгляд от телевизора. Он медленно повернул голову, и в его глазах не было ни страха, ни злости — лишь холодное, утомлённое презрение. — Твой дом? — Он фыркнул. — Интересно, а где ты был последние несколько дней, пока этот «твой дом» стоял пустой? Где ты был, когда твоему «омеге» вырезали твоего же ребёнка из живота? Ах да, — он язвительно усмехнулся, — ты был занят. Пил, нюхал или трахал кого-то в каком-то захудалом клубе. Так что не рассказывай мне сейчас о своём «доме». Ты сам его покинул. Каждое слово било точно в цель, выставляя напоказ всю гниль их ситуации. Вегас почувствовал, как по лицу разливается жар от стыда и ярости. — Ты не имеешь права… — начал, но Порш резко перебил. — Я имею каждое право! — Голос впервые за вечер повысился, в нём зазвенела сталь. — Я имею право не делить постель с человеком, который видит во мне вещь. Который поднимает на меня руку. Который довёл меня до того, что я… — запнулся, сжимая зубы, не в силах выговорить вслух тот ужас у окна. — Забирай свои вещи и проваливай. В кабинет, на диван, в ад — мне плевать. Но в мою спальню ты больше не войдёшь. Понял? И снова повернулся к телевизору, демонстративно разрывая контакт. Его поза говорила яснее любых слов: разговор окончен. Вегас стоял, тяжело дыша, чувствуя, как почва уходит у него из-под ног. Все альфийские амбиции, желание контролировать, одержимость — всё разбивалось о каменную стену этого нового, холодного безразличия. Он проиграл. И знал это. Но принять было невыносимо. — Это ещё не конец, Порш, — прошипел он, но в его угрозе уже не было прежней силы. Это был жалкий лепет поверженного зверя. — Для меня — конец, — не глядя на него, бросил Порш. — Тебе придётся смириться с этим. И тогда Вегас, не в силах вынести этого ледяного спокойствия, это финального приговора в его сторону, сорвался. С глухим рыком швырнул в первую попавшуюся вазу, стоявшую в углу. Дорогой фарфор со звоном разлетелся на тысячи осколков, разбросав по полу яркие осколки глазури и свою былую красоту. Но Порш даже не дёрнулся. Не вздрогнул, не обернулся. Он лишь глубже вжался в спинку дивана, взгляд оставался прикованным к телевизору, где кто-то всё ещё с истеричным смехом украшал торт. Этот грохот был всего лишь жалким, бессильным эхом той бури, что он уже пережил. Самое худшее — избиение, потеря ребёнка, собственная рука, сжимающая пистолет, — всё это уже осталось позади. Разбитая ваза? Это была просто пыль. Стянув с губ насмешливую ухмылку, Вегас развернулся и грубыми шагами удалился в кабинет, с силой захлопнув за собой дверь. Грохот отозвался по всей квартире. В гостиной воцарилась тишина, нарушаемая лишь приторно-весёлым голосом с экрана. Порш медленно выдохнул. Он поднял пульт и переключил канал. Ни страха, ни триумфа. Лишь усталое, безразличное спокойствие.

***

Утром, едва прозвенел будильник, Порш вышел из спальни, направляясь на кухню. И замер на пороге. Вегас стоял у стола. Он был выбрит, волосы аккуратно уложены, на нём был свежий, хоть и простой, домашний комплект одежды. На столе стояли две кружки с дымящимся кофе и две тарелки с идеально поджаренными яичницами-глазуньями. Картина была до боли знакомой, отголосок давно умершего ритуала их совместной жизни. — Я приготовил завтрак, — произнёс Корнвит. Его голос был ровным, но в нём слышалось натянутое, почти неестественное спокойствие. Он не смотрел прямо на Порша, взгляд был устремлён куда-то в пространство между ними. Омега почувствовал, как в груди что-то холодное и тяжёлое сжимается в комок. Это была не забота. Это была попытка. Жалкая, запоздалая попытка вернуть всё назад, к той иллюзии нормальности, что существовала до того, как всё разлетелось вдребезги, как вчерашняя ваза. Он прошёл мимо стола к кофемашине, не глядя на еду. — Я не буду есть, — его голос прозвучал плоским, деловым тоном. — У меня сегодня собрание с утра, и мне некогда. Парень достал свою собственную кружку, поставил под аппарат и нажал кнопку. Громкое жужжание кофемолки и шипение пара заполнили тягостное молчание. Вегас наблюдал, как Порш наливает себе кофе, пальцы сжались на спинке стула. Воздух сгущался от невысказанного напряжения. — Собрание? — Наконец прозвучал его голос, с притворной лёгкостью, которая не обманула бы и ребёнка. — В нашем офисе? Или ты уже открыл свой собственный бизнес, пока я… отвлекался? Порш не поворачивался, допивая первый глоток горького эспрессо. — В моём офисе, — поправил он, делая ударение на местоимении. — Тот самый, которым ты так блестяще пренебрегал последние месяцы. И да, если тебе интересно, я начинаю новый проект. Отдел инвестиций, который ты заблокировал в прошлом году, наконец-то получил зелёный свет. Вегас усмехнулся, но в звуке не было веселья. — Ах, тот проект. Я его заблокировал, потому что он был рискованным и необдуманным. Как и большинство твоих идей. Порш наконец повернулся к нему. В глазах вспыхнул холодный огонь. — Рискованным? Или ты просто боялся, что у меня что-то получится без твоего одобрения? Что я перестану быть тем глупым омегой, который сидит дома и ждёт, когда его альфа соизволит вернуться? — Я заботился о нашей репутации! — Голос Вегаса зазвенел, он сделал шаг вперёд. — О наших деньгах! Каждая твоя авантюра могла подставить под удар всё, что мы строили! — Мы? — Порш язвительно рассмеялся. — Ты строил империю для второй семьи, Вегас. А я был просто… приятным бонусом к интерьеру. Ну, так вот, этот «бонус» устал пылиться на полке. Я запускаю проект. С сегодняшнего дня. И если ты попытаешься мне помешать… Он не договорил, но его взгляд, прямой и вызовом, закончил мысль за него. «Если попытаешься помешать, это будет твоей последней ошибкой в этом офисе». Вегас понял. Это был не просто разговор о работе. Это был ультиматум. Передел власти. — Если прогоришь, не ползи ко мне. Фраза повисла в воздухе, острая и ядовитая, как удар кинжалом в спину. Вегас произнёс её тихо, но каждое слово было отточено годами презрения и желания контролировать. Порш, уже дошедший до двери, медленно обернулся. На его лице не было ни злости, ни обиды. Лишь холодное, безразличное понимание. — Не беспокойся, — его голос был спокоен, почти монотонен. — Я скорее пойду по стеклу к Кинну и буду умолять его о помощи, чем допущу мысль попросить хоть что-то у тебя. Он видел, как дрогнули веки Вегаса. Эти слова попали в самую больную точку, в вечную, неистовую ревность к кузену. — А он тебе поможет? — С вызовом выдавил Вегас, но в его голосе уже слышалась неуверенность. — Бросит своего драгоценного Тавана и кинется спасать тебя? Ты для него всего лишь старая игрушка, Порш. Порш позволил себе лёгкую, почти невесомую улыбку. Она была страшнее любой гримасы ярости. — Узнаем, если вдруг прогорю. Но до этого, уверяю тебя, не дойдёт. С этими словами он развернулся и вышел, оставив Вегаса наедине с остывающим завтраком.

***

Машина с наёмным водителем плавно везла раздражённого с самого утра Порша в офис. На самом деле, никакого собрания у него не было. Он просто не выносил мысли оставаться с Вегасом в одном пространстве, дышать одним воздухом. Да и особых дел на сегодня не намечалось, поэтому решил просто посидеть в своём кабинете и разобрать оставшиеся бумаги — лишь бы не быть дома. Как только пересёк порог офиса, его встретили почтительные поклоны персонала. Та самая девушка с ресепшена на этот раз встретила босса подобострастной, немного испуганной улыбкой. Он кивком ответил на приветствия и направился прямиком в свой кабинет, чувствуя, как за спиной затихают голоса и замирает работа. Только когда оказался за закрытой дверью, в тишине своего убежища, достал телефон. На экране горело непрочитанное сообщение. От Кинна. Кинн: Почему взял водителя? Мне как раз по счастливой случайности опять в твою сторону. Даже грустно ехать в одиночестве. Порш сел в кресло, откинулся на спинку и перечитал сообщение. Раздражение от утренней стычки с Вегасом стало понемногу отступать, сменяясь чем-то другим — лёгким, тёплым и тревожным одновременно. Уголки губ дрогнули в подобии улыбки. Он представил себе Кинна за рулём, невозмутимое лицо, и этот нарочито лёгкий, почти игривый тон. Пальцы привычно заскользили по экрану. Порш: Случайность? У тебя, главы семьи, слишком много «счастливых случайностей», которые ведут прямиком ко мне. Небось, уже следишь за моими перемещениями через спутник. Он отправил сообщение и отложил телефон, глядя в окно на просыпающийся город. Но уже через секунду снова взял аппарат в руки и добавил второе сообщение. Тон стал чуть серьёзнее. Порш: А водитель… потому что не хотел ни с кем разговаривать. Особенно с определёнными альфами. Ты, к счастью, в этот список пока не входишь. Он снова откинулся в кресле, ожидая ответа. Офис, бумаги, разборки с Вегасом — всё это вдруг отошло на второй план, уступив место странному, лёгкому ожиданию. Это было опасно. Но чертовски приятно. Телефон завибрировал почти мгновенно, будто Кинн ждал ответа, уставившись в экран. Кинн: Спутник — это для дилетантов. У меня есть нечто получше. Интуиция. Она безошибочно подсказывает, где найти капризного омегу, который вечно куда-то бежит. Порш не смог сдержать улыбку. Он снова представил Анакинна — надменное, слишком красивое лицо, которое сейчас, наверное, освещено экраном телефона в полумраке салона машины. Кинн: И я польщён, что избежал твоего «списка». Значит, мой статус «назойливого, но пока терпимого альфы» всё ещё в силе? Сообщение пришло следом, не давая Поршу и секунды на раздумье. Кинн: Раз уж ты уже устроился, предлагаю компенсировать мне моё одиночество. Обедом. В твоём офисе. Я даже могу захватить что-нибудь, что не раздражает твой утренний вкус. Если, конечно, не боишься сплетен. Порш замер, перечитывая предложение. Обед. Здесь. Это было уже не мимолётной подвозкой, это было запланированным свиданием. Опасным, безрассудным и… невероятно заманчивым. Он почувствовал, как учащённо забилось сердце. Сплетни? После всего, что пережил, его волновали чужие разговоры? Омега медленно выдохнул, пальцы снова потянулись к клавиатуре. Предупреждающий голос в голове кричал, что это плохая идея. Что они оба несвободны. Что это лишь усложнит и без того запутанную ситуацию. Но другой голос, тот, что только начинал просыпаться после долгой спячки, шептал, что он заслужил хотя бы один спокойный обед с человеком, от которого не болит душа. Порш: Боишься сплетен ты, глава семьи. Я же просто несчастный омега, которого бросил муж. Мне терять нечего. Приезжай. Только если привезёшь тот кофе с кардамоном из той кофейни на улице Силом. Не смей появляться здесь с какой-нибудь бургерной едой. Отправил сообщение, отложил телефон и закрыл глаза. Глупо. Это было так глупо. Но впервые за долгие недели Китисават ждал чего-то с нетерпением, а не со страхом. Время до обеда тянулось мучительно медленно. Порш бесцельно листал отчёты, отвечал на письма, смотрел в окно — но всё это было лишь попыткой обмануть ожидание. Ровно в двенадцать, с чувством, похожим на смесь предвкушения и лёгкой паники, он вышел из кабинета и направился к ресепшену. И замер. Кинн стоял, непринуждённо оперевшись о стойку, и очаровательно беседовал с той самой девушкой-администратором. В его руках был фирменный бумажный стаканчик из той самой кофейни на Силоме и аккуратный пакет с едой. Девушка, обычно такая собранная, вся раскраснелась и улыбалась ему, заливаясь лёгким смехом в ответ на его тихие слова. Какой-то едкий, колкий комок подкатил к горлу Порша. Ревность? Нет, не совсем. Скорее — раздражение. Раздражение от того, с какой лёгкостью Кинн очаровывал всех вокруг, от того, что эта их тайная, хрупкая договорённость вдруг стала публичным зрелищем, и от собственной глупой реакции. Он сделал шаг вперёд, и каблуки отчётливо прозвучали по мраморному полу. Кинн медленно повернул голову, его взгляд скользнул по Поршу, и в уголках глаз тут же появились знакомые морщинки улыбки. Девушка, заметив босса, мгновенно выпрямилась, пытаясь придать лицу профессиональное выражение. — Босс! — выдохнула она. — Дженни, — кивнул, не сводя глаз с Кинна. — Похоже, у вас тут оживлённая беседа. — Господин Кинн просто интересовался, удобно ли мне работать в новой смене, — поспешно объяснила бета. — Как мило с его стороны, — голос Порша прозвучал ровно, но в нём явно читались стальные нотки. Он перевёл взгляд на стаканчик в руке Кинна. — Надеюсь, в этой кофейне тебе не пришлось так же очаровывать баристу, чтобы получить кофе с нужным количеством кардамона. Кинн мягко усмехнулся, и взгляд стал томным и насмешливым. — Бариста был мужчиной лет пятидесяти, и его интересовали только мои деньги, а не моё обаяние, к сожалению. А вот твоя сотрудница, как выяснилось, увлекается виндсёрфингом. Очень неожиданно. Порш фыркнул, подходя ближе. — Удивительно, сколько свободного времени у главы семьи, чтобы изучать хобби моего персонала. Кофе мой? Кинн протянул ему стаканчик, их пальцы на мгновение встретились в воздухе. — Твой. Как и обед. И моё внимание, — произнёс это тише, так, что слышал только Порш. И в этот момент все раздражение у Порша куда-то испарилось, сменившись тем самым опасным, сладким ожиданием, которое чувствовал всё утро. Он взял кофе и, обернувшись к смущённой Дженни, бросил уже скорее игриво, чем строго: — Если господин Кинн снова захочет обсудить сёрфинг, перенаправь его ко мне. У нас, как я погляжу, запланирован деловой обед. С этими словами развернулся и пошёл обратно к своему кабинету. Кинн последовал за ним по коридору, как тень — безмолвная, но ощутимая. Его присутствие было физическим давлением в воздухе, густым ароматом дорогого парфюма и невысказанных мыслей. Они зашли в небольшую, но уютную обеденную зону, предназначенную для высшего руководства, и Порш повернулся, чтобы закрыть дверь. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты. Он отделил их от внешнего мира, от любопытных взглядов и шепота за стенами. Парень обернулся, прислонившись спиной к двери, и взглянул на Кинна. Тот поставил пакет с едой на стол, но сам не садился. Тот стоял посреди комнаты, руки были в карманах, а взгляд — тяжёлым и неотрывным. — Ну что, — начал Порш, пытаясь вернуть тому лёгкость, что была в их переписке. — Показывай, что ты там притащил, кроме кофе и… своего обаяния для моего персонала. Но Кинн не поддался на игру. Сделал медленный шаг вперёд, затем ещё один, сокращая дистанцию между ними до минимума. — Мне не нужно очаровывать твой персонал, Порш, — тихо произнёс. Его голос был низким и густым, как мёд. — У меня есть только одна цель, ради которой я готов устраивать эти «счастливые случайности». Он остановился так близко, что Порш чувствовал исходящее от него тепло. Воздух выстыл из лёгких. Все шутки, все защитные барьеры рухнули в одно мгновение под давлением этого прямого, не скрытого больше взгляда. — И какая же это цель? — Спросил Порш, и его собственный голос прозвучал чуть с хрипотцой. Кинн медленно поднял руку, но не для того, чтобы прикоснуться. Он просто провёл пальцем по бумажному стаканчику с кофе, который Порш всё ещё сжимал в руке. — Убедиться, что ты ешь. Что ты пьёшь этот свой дурацкий кофе с кардамоном. Что с тобой всё в порядке, — он сделал паузу, и его глаза потемнели. — После всего, что было. После того, что… чуть не случилось. Альфа не стал называть это вслух. Не произнёс «после того, как ты чуть не выпрыгнул из окна». Но эти слова висели между ними, тяжёлые и невысказанные. — Пожалуйста, не вспоминай это и не говори, что ты делаешь всё из жалости ко мне… — Просьба вырвалась у Порша тихим, почти сломанным шёпотом. В его глазах, обычно таких упрямых, мелькнула мгновенная, животная ранимость. Он ненавидел эту свою слабость, ненавидел, что тот момент у окна навсегда останется клеймом, тенью, которую все будут видеть, глядя на него. Кинн замер. Его вытянутая рука медленно опустилась. Взгляд, ещё секунду назад такой интенсивный, смягчился, наполнившись не жалостью, а чем-то гораздо более сложным — болью, виной и той самой, невыносимой нежностью, которую он так тщательно скрывал. — Жалость? — Он тихо, с горькой усмешкой повторил это слово, словно пробуя его на вкус и находя его отвратительным. — Ты действительно думаешь, что я трачу своё время, унижаюсь перед твоим секретарём и таскаю тебе кофе с проклятым кардамоном из-за жалости? Он сделал шаг назад, давая Поршу пространство дышать, но его взгляд по-прежнему приковывал к месту. — Я делаю это, потому что не могу иначе, — голос снова стал тихим, но теперь в нём звучала оголенная, сырая правда. — Потому что, когда я думаю о том, что мог бы просто проехать мимо твоего офиса сегодня утром и не увидеть тебя… мне становится физически плохо. Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте была непривычная усталость. — Так что, пожалуйста, не проси меня не вспоминать. Я не могу это забыть. Так же, как не могу забыть и всё остальное. Но это не жалость, Порш. Это… — он запнулся, подбирая слова, и его взгляд снова стал острым, — это эгоизм. Чистейшей воды. Мне нужно знать, что ты в безопасности. Что ты здесь. Он не сказал «с моей». Он сказал «здесь». В этом мире. В этом городе. В зоне его досягаемости. Порш слушал, и собственное дыхание выравнивалось. Жалость была бы оскорбительна. А это… это он ещё мог принять. Потому что это было честно. Слова Кинна повисли в воздухе — тяжёлые, сырые и такие непривычно уязвимые. Порш видел, как напряглись плечи, как он отвернулся, пытаясь скрыть бурю на своём лице. И в этот момент всё внутри Порша — вся его собственная боль, вся защита — куда-то ушла. Он медленно, почти нерешительно, поставил нетронутый кофе на стол. Бумажный стаканчик издал глухой стук, нарушив напряжённую тишину. Затем сделал несколько шагов, закрывая расстояние между ними. Кинн, погружённый в себя, явно не ожидал этого. Даже слегка вздрогнул, когда Порш приблизился. И совсем уж ошеломлённым, замер, когда Порш мягко, почти несмело, обнял его. Это не было страстным объятием. Не было попыткой утешения. Это был простой, человеческий жест. Руки Порша легли на спину, голова ненадолго склонилась к его плечу. Он чувствовал, как под ладонями напряжённые мышцы Кинна сначала окаменели, а затем медленно, очень медленно начали расслабляться. — Да… — тихо выдохнул Порш, его голос был приглушён тканью пиджака Кинна. — Спасибо. За всё. В этих двух словах было всё. Спасибо за кофе. За заботу. За то, что сорвал его с подоконника. За то, что не дал сломаться окончательно. За то, что, несмотря на все барьеры и условности, просто был рядом. Кинн не ответил. Он не обнял в ответ. Он просто стоял, и дыхание, сначала сбивчивое, постепенно выравнивалось в такт с дыханием Порша. А потом что-то в Кинне сорвалось. Тот хрупкий контроль, что он с таким трудом поддерживал, рассыпался в прах. Будто голодный, загнанный пёс, которого слишком долго держали на цепи, он вцепился в Порша. Его руки обхватили с такой силой, что у того на мгновение перехватило дыхание, впиваясь в спину, прижимая к себе так плотно, что, казалось, он пытался стереть любое расстояние между ними. Голова Кинна упала наплечо, и он издал глухой, сдавленный звук — не то рык, не то стон — на выдохе. — Ты сводишь меня с ума. Это не было сказано. Это было вырвано из самой глубины существа. В этих словах не было упрёка. Это было признанием полного поражения, капитуляцией перед чувством, которое он больше не мог и не хотел контролировать. В этом объятии была вся ярость, вся боль, всё отчаяние и та самая, запретная, невыносимая нежность, которую годами запирал в самом тёмном углу своей души. Когда они наконец разошлись в стороны, в воздухе всё ещё висело эхо того объятия — тяжёлое, насыщенное и переменившее всё. Они поели почти молча, лишь изредка обмениваясь какими-то нейтральными замечаниями о еде. Кофе остыл, но Порш допил его до дна, чувствуя, как горьковатый вкус кардамона смешивается со странным, новым ощущением спокойствия внутри. Вставая из-за стола, Кинн собрал мусор и выбросил с отточенной аккуратностью. Порш наблюдал за ним, за этими привычными, уверенными движениями, и что-то щемяще знакомое сжалось у него в груди. На пороге, уже в коридоре, Кинн остановился и обернулся. Лицо снова было маской лёгкой, почти безразличной учтивости, но взгляд по-прежнему был тёплым и пристальным. — Тебя забрать? — Спросил мафиози, голос звучал ровно, как будто он предлагал просто подвезти попутчика. Порш, прислонившись к косяку, слабо улыбнулся. В улыбке была усталая, но ясная осведомлённость. — Я же знаю, что даже если скажу «нет», ты всё равно приедешь, — ответил, пожимая плечами. — Зачем тогда спрашивать? Уголки губ Кинна дрогнули в лёгкой, почти невидимой усмешке. В глазах вспыхнуло что-то острое, понимающее. — Чтобы дать тебе призрачный выбор, — тихо произнёс он. И в этих словах была горькая, общая для них правда. Кинн, со всей своей властью и влиянием, мог бы просто диктовать, приказывать, настаивать. Но он предлагал. Он давал Поршу эту иллюзию контроля, эту «призрачную» возможность отказа — потому что понимал, как важно для Китисавата, сломленного годами тотального контроля Вегаса, чувствовать, что у него всё же есть хоть какая-то воля. Это была странная, уродливая, но забота. Порш покачал головой, но в глазах не было раздражения, лишь та же усталая признательность. — Ладно. Тогда мой «призрачный выбор» — да. Забери меня. Кинн кивнул, коротко и деловито, словно они только что заключили сделку. — В шесть. Не опаздывай. И он развернулся и ушёл, шаги уверенно отдавались в пустом коридоре. Порш остался стоять в дверях, глядя ему вслед. «Призрачный выбор». Возможно, это было лучше, чем ничего.