Услышь мелодию моей души

Время для Порша тянулось мучительно медленно. Каждая минута казалась часом, а каждый час — вечностью. Внутри него бушевало странное, непривычное чувство — лёгкое содрогание, смешанное с трепетным ожиданием. Он ждал этих несчастных шести вечера и того момента, когда Кинн заедет за ним. В Нью-Йорке Вегас никогда не позволял себе такой «роскоши». У них была одна машина на двоих, и её безраздельно использовал Вегас. Сначала Порш ездил на такси, потом, когда бизнес более-менее устоялся, его стал возить наёмный водитель или же Сато. Мысль о том, что альфа мог бы специально отложить свои дела, подстроить свой график и просто приехать, чтобы забрать, казалась нелепой и невозможной. Поэтому это простое «тебя забрать?» вызывало в нём целую бурю противоречивых чувств. Была лёгкая тревога, но под ней — тёплый, почти забытый ручеёк благодарности. Благодарности за саму возможность, за это маленькое, почти детское внимание, которого тот был лишён все эти годы. С этим странным настроением он провёл собрание, поразив всех сотрудников своей внезапной собранностью и решительностью. Четко изложил свой новый рабочий план — тот самый, которым тыкал утром Вегаса, — и объявил о постепенных, но неотвратимых реформах. Парень снова был хозяином положения здесь, в своём офисе, и это придавало сил. И вот, когда стрелка часов наконец-то поползла к заветной цифре шесть, телефон, переведённый на беззвучный режим, отозвался тихой, но настойчивой вибрацией в кармане брюк. Сердце Порша ёкнуло. Он не стал сразу же хвататься за устройство, дав себе несколько секунд, чтобы успокоить дыхание. Потом, с деланно-невозмутимым видом, он достал его и посмотрел на экран. Там горело короткое сообщение. Всего два слова. Кинн: Я внизу. Наконец-то, увидев заветное сообщение, Порш закрыл свой кабинет и немедленно побрёл вниз. Внешне — спокойный, даже немного отстранённый, будто никто не ждал. Но внутри всё было натянуто, как струна. Они виделись всего пару часов назад. Почему так ждёт этой встречи? Ответа, как такового, у него не было. Позже, зайдя в стеклянный лифт, омега повернул голову и уставился на погоду за стеклом. Шёл проливной дождь, опять же нехарактерный для этого сезона в Бангкоке. Но ему было по большей степени всё равно, потому что внутри него как будто утихла собственная буря. Поэтому, когда двери на первом этаже разъехались и парень вышел на крыльцо, дыхание резко спёрло. Кинн и правда стоял там. В нескольких метрах от крыльца, где была припаркована заведённая машина. Он прислонился к бамперу и курил сигарету, стоя под чёрным небом и проливным дождём. Как удивительно. Самый страшный, самый опасный человек, который никогда и никуда не ездит без своей охраны, спокойно разъезжал по городу, чтобы забрать своего «друга»… На самом деле, это было опасно. В любой момент его могли убить даже посреди улицы. Поэтому Порша немного смущала эта беспечность. Ладно, когда это было один раз — он списал всё на то, что Кинн мог отправить охрану домой и самому поехать за ним. Но когда это повторялось из раза в раз, это уже начинало тревожить. Не зря регламенты безопасности были прописаны в клановом уставе. Они были написаны кровью и должны были соблюдаться беспрекословно. Да и на самом деле, Поршу тоже стоило бы здесь не появляться без охраны. Как минимум, потому что Бангкок для них, и они для Бангкока — самый лакомый кусочек для врагов. В Нью-Йорке, где их знали лишь единицы, как отголоски главной семьи, у них не было такой опасности. Здесь же всё дышало ею изнутри. Он спустился по ступенькам, и Кинн, заметив его, быстро затушил сигарету о бампер и выкинул её в урну, стоящую рядом. Мужчина пошёл прямо к нему, открыл и поднял зонт, прикрыв их обоих от потока воды. — Я начинаю думать, что у тебя суицидальные наклонности, — сказал Порш, голос был ровным, но взгляд высказывал всё беспокойство. — Или ты просто решил, что твоя жизнь ничего не стоит? Кинн со стекающей с тёмных волос водой лишь усмехнулся. — Моя жизнь стоит ровно столько, чтобы я мог позволить себе встретить тебя под дождём без лишних глаз, — он посмотрел на Порша, и во взгляде не было и тени шутки. — Иногда… хочется побыть просто человеком. А не главой семьи. Эти слова, сказанные так тихо, что их едва не заглушил дождь, заставили Порша замолчать. Он понял. Это был не просто жест. Это был побег. Краткий, опасный побег от груза короны, от вечной необходимости быть настороже. И он, Порш, был тем единственным, с кем Терапаньякул позволял себе этот побег. Парень фыркнул, покачивая головой, пока они шли к машине под ритмичный стук дождя по зонту. — Кинн, ты замужем, — поправил, намеренно используя формально-сочное слово, и в голосе звенела смесь насмешки и чего-то более тёплого. — Не гневи бога такими высказываниями. «Просто человек», — передразнил его, — Скажешь ещё, что мечтаешь бросить всё и уехать на ферму разводить лам. Кинн, державший зонт, бросил на него быстрый боковой взгляд. В глазах вспыхнула озорная, опасная искорка. — А что? Ламы — вполне мирные животные. И, полагаю, кусаются меньше, чем некоторые омеги моего круга общения, — парировал, губы тронула та самая, редкая, небрежная улыбка. — А насчёт «замужем»… — он сделал паузу, открывая пассажирскую дверь для Порша. — Некоторые статусы носят скорее декоративный характер. Как галстук. Красиво, душно, и в любой момент хочется снять. Мафиози не стал развивать тему дальше, дав этим словам повиснуть в сыром воздухе. Порш, садясь в машину, чувствовал, как по спине пробежали мурашки. Это была не жалоба. Это было… признание. Признание в том, что их брак — пустая формальность. И это признание было обращено прямо к нему. Дверь захлопнулась, оставив бурю снаружи. А внутри салона повисла ещё более густая и напряжённая тишина. — Ты говорил, что разведешься, — тихо сказал Порш, глядя в залитое дождём окно. Произнёс это ровно, без ожидания, не вкладывая в слова ни надежды, ни упрёка, будто констатировал погоду. Кинн, плавно выезжая со стоянки в поток машин, на секунду задумался, пальцы постукивали по рулю. — Не знаю, — наконец пожал он плечами, и в его голосе прозвучала непривычная неуверенность. — Тавана очень сложно контролировать. Он нестабилен психически и иногда делает то, что безумно выводит меня из себя. За такие поступки, не будь он моим мужем, а просто подчинённым, я бы уже давно вышвырнул его из дома с конфискацией всего. — Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Поэтому говорить о разводе пока нет смысла. Да и… я боюсь, что он сделает что-то с собой, если отрезать от денег и статуса окончательно. Слова мягко повисли в воздухе, но для Порша они вонзились острее лезвия. Его незаметно передёрнуло. Эта забота Кинна о Таване, эта ответственность за хрупкую психику — всё это больно укололо в самое сердце. Ведь он сам стоял на том же краю, и Кинн его оттуда стащил. Но сейчас речь шла о другом человеке, законном муже, и в этой заботе была каменная стена, через которую не перешагнуть. Он натянуто улыбнулся, глядя в боковое стекло, чтобы скрыть дрожь в голосе. — Ты хороший муж. Фраза прозвучала плоско и неестественно, как заученная роль. В ней не было ни искренности, ни одобрения. Была лишь горечь от осознания, что цепи долга и жалости, держащие Кинна в его браке, могут оказаться прочнее, чем любое мимолётное чувство между ними. Кинн услышал фальшь в голосе. — Не надо так, Порш, — тон стал резче. — Мы оба знаем, что это не так. Я не хороший муж. Я просто… не могу быть тем, кто подпишет ему смертный приговор. Даже если этот брак — тюрьма для нас обоих. Альфа рискнул бросить на него быстрый взгляд, пытаясь поймать взгляд в отражении в стекле. — А ты? — Спросил он, переходя в наступление, чтобы сменить тему, которая явно причиняла боль им обоим. — Ты ведь тоже не подавал на развод. Несмотря ни на что. Почему? Боишься, что Вегас тоже «сделает что-то с собой»? — В его голосе прозвучала едва сдерживаемая горечь при упоминании имени кузена. Порш продолжал смотреть в окно, следя, как струйки дождя сливаются в призрачные ручьи. — Я не боюсь за него, — тихо, но чётко ответил. — Он не из тех, кто накладывает на себя руки. Он из тех, кто сначала убьёт всех вокруг. — Глубоко вздохнул. — Я не подаю, потому что… это покажется бегством. Как будто меня победили. Как будто всё, через что я прошёл, не имеет значения, и я просто сдаюсь и ухожу. А я не хочу давать ему этой победы. Он наконец повернулся к Кинну, и в глазах горел знакомый огонь — упрямый, гордый и полный боли. — Я хочу, чтобы он видел, как я живу. Как я восстанавливаюсь. Без него. Хочу, чтобы наша бумажка о разводе стала для него не моей капитуляцией, а моей победой. Моим приговором ему. В салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом мотора и дождём за стеклом. Кинн смотрел на дорогу, переваривая слова. — Значит, это война, — наконец констатировал он. — Это выздоровление, — поправил Порш. — А война… она уже была. И я её проиграл. Сейчас идёт что-то другое. Он снова отвернулся к окну, закончив разговор. Кинн усмехнулся — коротко, с одобрением, в котором слышалось облегчение. — Наконец-то, я вижу прежний твой характер. Тот самый, что не боялся бросать вызовы и смотреть в глаза любой опасности. Порш фыркнул, но в глазах вспыхнуло что-то твёрдое, почти что дикое, давно забытое. — Беременность сделала меня немощным, — выдохнул он, и в его голосе не было жалости к себе, лишь холодный, беспощадный анализ. — Сделала зависимым. От его запаха, от прикосновений, от этой… иллюзии безопасности, которую он давал. Эти тупые гормоны морочили мне голову, заставляя цепляться за того, кто меня уничтожал. Китисават повернулся к Кинну, и взгляд был кристально ясным, без намёка на туман отчаяния, что застилал его всего неделю назад. — Теперь меня ничего не держит. Никакие химические реакции в моём организме. Я снова я. И я здраво вижу всю картину. Всю ту грязь, ложь и манипуляции, что он возвёл в ранг любви. Кинн слушал, не перебивая. Он видел не просто выздоровление. Видел рождение феникса из пепла — более жёсткого, более осознанного и неизмеримо более опасного для тех, кто его сжёг. — И что ты видишь на этой картине теперь? — Тихо спросил, как бы проверяя почву. Порш медленно улыбнулся. Это была не радостная улыбка. Это был оскал. — Я вижу человека, который допустил критическую ошибку. Он думал, что сломил меня. А на самом деле… он меня закалил. И теперь ему придётся иметь дело с результатом. Кинн тихо присвистнул, впечатлённый. В глазах вспыхнул азарт, смешанный с безжалостным одобрением. — Вот как, — протянул, и на его губах играла та самая, хищная, почти кровожадная улыбка, которую обычно скрывал под маской холодной учтивости. — Тогда пригласи меня на это шоу. В первый ряд. Он произнёс это не как просьбу, а как само собой разумеющееся. Как партнёр по преступлению, жаждущий получить свою долю зрелища. — Я хочу посмотреть, — продолжал, его голос стал тише, но от этого лишь интенсивнее, — как тот, кто посмел сломать тебя, будет сам размазан по стенке. Думаю, зрелище будет… захватывающим. В его словах не было ни капли сомнения в том, что Порш сможет это сделать. Была лишь абсолютная вера и тёмное, полное согласие с его планом мести. Это был не просто флирт и не просто забота. Это было признание его силы. Признание того, что омега снова стал тем, кем был всегда — грозой, а не жертвой. И в этом признании была такая мощная, почти интимная поддержка, от которой по спине у Порша побежали мурашки. Он кивнул, коротко и резко. — Смотри на дорогу, — бросил парень.

***

Когда Порш поднялся в пентхаус, парня ударил в нос тяжёлый, кисловатый запах вина, пропитавший всё пространство. Точнее, им провонял весь этаж, и воздух был настолько спёртым, что становилось невыносимо. Он с отвращением включил систему вентиляции на полную мощность. Переодевшись в домашнее, вышел в коридор и остановился перед дверью кабинета. Не стучась, он резко распахнул её. Картина была удручающей. Вегас лежал лицом в столешницу, зарывшись в разбросанные листы отчётов. В массивной пепельнице тлели одновременно и сигарета, и сигара, наполняя комнату едким дымом. У ног его кресла, как павшие солдаты, стояли три пустые бутылки из-под дорогого красного вина. Китисават медленно подошёл ближе. Его взгляд упал на щёку Вегаса. Рана, которую нанёс ему отец, была глубокой и необработанной. Теперь, усугублённая алкоголем и отсутствием ухода, она выглядела отвратительно и явно оставит шрам. А сверху Вегас ещё и успел «налепить» свежих синяков. Чёрт. В Порше, против его воли, шевельнулась та самая, неистребимая человечность. Вегас был монстром. Он его ненавидел. Но, блядь… видеть в таком жалком, саморазрушительном состоянии было… тяжело. Сам не понимал, что с ним происходит. Не хотел вообще видеть этого человека и сам же сунулся в логово, где его в последний раз втоптали в грязь. — Вегас, — грубо качнул его за плечо. Ответа не последовало, лишь бессвязный стон. — Ве-гас! Блядь, свинья. — Когда ты уже перестанешь запиваться так, а? — Сквозь зубы шипел Порш, с силой тряся его за плечи. Каждый толчок был вымещением собственного бессилия перед этой картиной. — Ты что, решил, что сдохнешь тут в своих соплях и блевоте? Это твой выход? Вегас безвольно болтался в руках, голова тяжело запрокидывалась назад. Он что-то пробормотал, но слова потонули в хрипе и алкогольном угаре. — Прекрати! — Крикнул Порш, уже почти не зная, кого он пытается образумить — его или самого себя. Он отпустил его, и тело Вегаса грузно рухнуло обратно на стол. — Ты же альфа! Веди себя как альфа, блядь, а не как последнее дерьмо! Он отступил на шаг, тяжело дыша, и провёл рукой по лицу. Запах перегара, пота и отчаяния стоял в комнате тяжёлым одеялом. Он пришёл сюда, чтобы… что? Чтобы отчитать его? Чтобы увидеть, что тот страдает? Чтобы убедиться, что его месть работает? Но вид этого беспомощного тела вызывал не торжество, а лишь горькую, тошнящую пустоту. Он ненавидел Вегаса. Но в этот момент он ненавидел и себя — за то, что не может просто развернуться и уйти, оставив альфу гнить в этом добровольном аду. Собрав все свои силы, и физические, и моральные, — Порш вытащил Вегаса из-за рабочего стола. Тот был тяжёлым, безвольным грузом, его ноги волочились по полу. Стиснув зубы от отвращения и ярости, Порш втащил его в соседнюю душевую и, не церемонясь, запихнул в поддон. Он не стал раздевать. Не было ни времени, ни желания. Просто врубил воду — ледяную, на полную мощность. Резкие струи обрушились на Вегаса, заставив тело содрогнуться в конвульсивном рывке. Он попытался встать, споткнулся о скользкий пол и рухнул обратно, давясь водой и хрипя. Дорогой костюм моментально промок, превратившись в тяжёлую, бесформенную тряпку. — Протрезвей, ублюдок! — Крикнул Порш над рёвом воды, голос сорвался. Он стоял над ним, мокрый от брызг, сжимая кулаки. — Ты хочешь умереть? Так умри как мужчина, глядя мне в глаза, а не как жалкая тварь в луже собственной блевотины! Это была не забота. Это была последняя, отчаянная попытка достучаться. Шоковая терапия. Вызов, брошенный в бездну саморазрушения. Порш смотрел, как тот захлёбывается, и чувствовал, как по его собственному лицу текут слёзы, смешиваясь с водяными брызгами. Он ненавидел его. Ненавидел за то, что тот заставил его делать это. За то, что даже сейчас, в этом унижении, Вегас всё ещё имел над ним какую-то власть. И вырубив душ, с силой швырнул его на мокрый кафельный пол. Порш не стал смотреть. Омега развернулся и почти побежал, мокрые носки скользили по полу. Выскочил из душевой, захлопнул за собой дверь и, не оглядываясь, ринулся в свою спальню. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко, отсекая от того беспорядка, что он оставил в кабинете и в душевой. Он прислонился спиной к двери, его грудь вздымалась от тяжёлого, прерывистого дыхания. В ушах стоял оглушительный гул, а перед глазами плясали образы — Вегас, лежащий в луже под ледяным душем, его собственные дрожащие руки, запах вина и влажного тела. Он сделал это. Не прошёл мимо. Но это не принесло облегчения. Лишь оставило после себя горький привкус ярости, отвращения и той самой, непрошеной человечности, которая снова и снова заставляла его возвращаться в этот ад. Уже лёжа в кровати, Порш бесцельно листал экран телефона. Перед его глазами мелькали психологические форумы с заголовками вроде «Как пережить развод» и «Как разлюбить токсичного человека», но слова сливались в одно безразличное пятно. Он устало вздохнул, отбросил телефон, но через мгновение снова взял его в руки. Его пальцы сами набрали знакомый номер, тот самый, что ему дали перед выпиской из госпиталя. — Кхун Пхэт, извините, что поздно беспокою, — поспешно начал он, услышав на том конце спокойный голос. Он сел на кровати, сжимая телефон в потной ладони. — Могу я приехать к вам завтра утром? В его голосе не было истерики, лишь глубокая, вымотанная тишиной усталость. Это был не крик о помощи, а тихое, осознанное решение — признать, что он не справляется в одиночку. Что вопросы, крутящиеся в его голове — о том, как можно разлюбить того, кто был центром его жизни, — слишком тяжелы, чтобы нести их самому. Он слушал ответ психолога, коротко кивая, словно тот мог видеть. — Да, — тихо сказал он. — В девять. Я буду. Спасибо. Он положил трубку и снова упал на подушки, уставившись в потолок. Телефон отправился на тумбочку. Впервые за долгое время его следующий шаг был ясен. Пусть он не знал, что ждёт его на сеансе, но сам факт того, что он его назначил, был маленькой, но значимой победой над хаосом, что царил в его душе.

***

Утром, собравшись и украдкой заглянув в кабинет, чтобы убедиться, что Вегас всё же выполз из душевой и теперь валяется на кожаном диване, Китисават спустился вниз. В главном холле поймал за локоть первого попавшегося телохранителя. — Где Сато? — Спросил он без предисловий. — Кхун Сато сейчас с Кхун Корном, — последовал чёткий, почтительный ответ. «Чёртов старик», — мысленно выругался Порш. Вечно он забирал к себе самых надёжных людей. — А Пит? Хоть кто-то из значащих свободен? — Есть Биг. Он чистит оружие в оружейной с Армом. Биг. Правая рука Кинна. — Отлично. Возьму его, — кивнул Порш и направился в сторону оружейной. Он застал Бига за разборкой пистолета, его движения были точными и выверенными. Увидев Порша, телохранитель немедленно встал, отложив детали и поклонился. — Кхун Порш. — Тебе со мной, — коротко бросил Порш. — На весь день. Биг лишь кивнул, без лишних вопросов. Через пару минут они уже садились в машину. Китисават смотрел в окно, чувствуя странное облегчение. Спустя сорок минут езды, когда машина уже въезжала в более спокойный район города, телефон Порша тихо вибрировал. Он достал его и увидел сообщение от Кинна. Кинн: Значит, забрал мою правую руку. Порш слабо усмехнулся. Конечно. В этом доме ничто не оставалось тайной надолго, особенно перемещение его личного телохранителя. Он не стал ничего отрицать. Порш: Одолжу на время. Моя «левая рука» сейчас занята, пытаясь не утонуть в собственном дерьме. Пришлось импровизировать. Он отправил сообщение и почти сразу получил ответ. Кинн: Биг — хороший выбор. Он молчалив и эффективен. Надеюсь, ты не собираешься ввязываться во что-то, что потребует от него слишком многого? Вопрос был задан спокойно, но Порш уловил в нём лёгкую, металлическую нотку беспокойства. Не за Бига, а за него. Порш: Только сеанс у психолога. Но в нашем мире даже поход к терапевту может обернуться стрельбой, разве не так? Думаю, твоя «правая рука» справится. Он сделал паузу и добавил, уже скорее для себя: Порш: И… спасибо. Что не отказал. Ответ пришёл почти мгновенно. Кинн: Я никогда не откажу тебе ни в чём. Ты это знаешь. Порш отложил телефон и посмотрел в окно. Простые слова, но они согревали его изнутри сильнее, чем утреннее солнце.

***

Китисават никогда бы не подумал, что окажется в такой ситуации. Сидеть в уютном, тихом кабинете семейного психолога, поджав под себя ноги на мягком диване, словно не взрослый мужчина, глава бизнеса и муж, а запутавшийся подросток, пришедший жаловаться на первую любовь. Он чувствовал себя нелепо и уязвимо. Его пальцы бессознательно теребили бахрому на декоративной подушке. Взгляд скользил по полкам с книгами, по акварелям на стенах — куда угодно, только не на спокойное, внимательное лицо Кхун Пхэта напротив. «Я здесь, потому что не знаю, как разлюбить своего мужа», — мысленно произнёс он, и от одной этой формулировки стало одновременно стыдно и горько. Всё его существование последних лет было построено вокруг Вегаса. Ненависть, страсть, зависимость, боль — всё это были грани одной и той же всепоглощающей связи. И теперь, когда он пытался вырваться, он обнаружил, что не знает, кто он без этого. Он глубоко вздохнул и наконец поднял глаза на психолога. — Я не знаю, с чего начать, — тихо признался он, и его голос прозвучал неуверенно, почти по-детски. — Кажется, я потерял карту, и не могу найти дорогу назад. В ту версию себя, которая была до него. Кхун Пхэт не торопился его перебивать. Он просто сидел, и его молчание было не давящим, а принимающим, словно давая Поршу всё пространство, какое тому было нужно. — Дорога назад… — психолог мягко повторил его слова. — Интересный выбор пути. Вы хотите вернуться к тому, кем были до отношений? Как будто стереть эти годы, как будто их не было. Порш нахмурился, его пальцы сжали подушку крепче. — А разве нет? Они были ошибкой. Большой, уродливой ошибкой. Логично же захотеть отмотать всё назад и начать с чистого листа. — Чистый лист, — Кхун Пхэт кивнул. — Но человек — не лист бумаги, Кхун Порш. Вы не можете просто взять и стереть написанное. Чернила уже впитались в структуру. В вашу структуру. Опыт, каким бы болезненным он ни был, стал частью вас. Отрицать его — всё равно что отрицать часть самого себя. Он сделал паузу, позволяя словам просочиться. — Возможно, вместо того, чтобы искать дорогу назад к «старому себе», который, смею предположить, всё равно уже не существует, стоит подумать о том, чтобы построить дорогу вперёд. К «новому себе». К тому, кто прошёл через этот огонь и закалился в нём. Кто научился распознавать яд и больше не захочет к нему прикасаться. Китисават смотрел в пол, переваривая сказанное. Это звучало… сложно. И слишком философски. — А как? — Его голос снова сорвался на шёпот. — Как построить эту дорогу, когда каждый кирпич напоминает о нём? Когда каждый день я просыпаюсь и чувствую его запах в нашем… в моём доме. Вижу его вещи. Знаю, что он там, в соседней комнате, и… — он замолча, сглотнув ком в горле. — Мы начнём с малого, Кхун Порш, — сказал психолог. — С одного кирпичика. Не с попытки забыть или разлюбить. А с простого вопроса: кто вы сейчас, в эту самую минуту, без него? Не муж. Не омега Вегаса. А просто Порш. Что вы чувствуете? Чего вы хотите? Прямо сейчас. Не в прошлом, не в будущем. Сейчас. Омега замер. Такой простой вопрос. И такой невыносимо сложный. Кто он был без Вегаса? Последние восемь лет он не задавал себе этого вопроса. У него не было на это права. Он был «омегой Вегаса». Точка. Он медленно выдохнул и закрыл глаза, пытаясь отыскать в себе того «просто Порша». — Я… хочу, чтобы в доме пахло кофе, а не вином, — тихо, почти неслышно, сказал он. — И… чтобы никто не кричал. Это было так мало. Так жалко. Но это был первый, самый трудный кирпичик. И он только что его положил. Психолог мягко кивнул, и в его глазах вспыхнула тёплая искорка одобрения. — «Чтобы в доме пахло кофе, а не вином, и чтобы никто не кричал», — повторил он. — Это прекрасное начало, Кхун Порш. Конкретное, осязаемое и абсолютно достижимое. Это не про прошлое и не про него. Это про ваш комфорт. Про ваше пространство. Он откинулся в кресле, создавая ещё больше ощущение безопасного, открытого пространства. — Давайте останемся с этим ощущением. С этим «хочу». Что ещё? Прямо сейчас, в этом кабинете, в безопасности, что бы вы хотели? Может быть, чтобы в комнате было тише? Или теплее? Или, может, вы хотите встать и подойти к окну? Порш послушно прислушался к себе. Осознание того, что его сиюминутные, самые простые желания имеют значение, было новым и немного ошеломляющим. — Я… хочу снять пиджак, — неуверенно сказал он. — Здесь жарко. — Тогда сделайте это, — просто сказал Кхун Пхэт. Порш медленно снял пиджак, скомкал его и положил рядом на диван. Небольшое действие, но оно принесло лёгкое физическое облегчение. — Видите? — Психолог улыбнулся. — Вы только что позаботились о себе. Услышали свой дискомфорт и устранили его. Это и есть тот самый кирпичик. Маленький, но очень прочный. Из таких кирпичиков и строится дорога к себе. Он сделал паузу, давая Поршу прочувствовать этот момент. — Наше время на сегодня подходит к концу. Ваше домашнее задание — продолжать слушать эти маленькие «хочу». Не глобальные, не про него, не про будущее. А простые: «хочу чаю вместо кофе», «хочу пройтись пешком», «хочу выключить телефон». И разрешать себе это. Каждый раз, когда вы это делаете, вы напоминаете себе, что вы существуете отдельно. Что ваши потребности важны. Порш кивнул, всё ещё переваривая. Это казалось таким… простым. И таким правильным. — А как же… — он запнулся, — …всё остальное? Боль. Гнев. Ненависть. — Всему своё время, — мягко сказал Кхун Пхэт. — Сначала нужно построить для себя безопасную гавань. Укрепить берега. А уже потом выпускать на волю шторм. Иначе он смоет всё. Вы только что заложили первый камень в фундамент своей крепости. Это огромный шаг. Порш вышел из кабинета через час, чувствуя себя не обессиленным и разбитым, а… странно лёгким. Он достал телефон и посмотрел на время. Сеанс пролетел незаметно. Пальцы сами потянулись набрать знакомый номер, нуждаясь в чём-то простом и настоящем после этой эмоциональной бури. — Порче, как ты? — Спросил он, и его голос, к его собственному удивлению, прозвучал почти спокойно. — Нормально, — бодро ответил младший брат. — Мы как раз закончили с переездом. А ты… — в голосе Порче прозвучала лёгкая, заботливая тревога. — Не знаю, — честно признался Порш. Он не стал врать и говорить, что всё хорошо. — Могу я приехать? — Конечно, Пи! — Ответил Порче без малейших раздумий. — Ким уедет на студию через полчаса, приезжай! Я скучаю. Эти простые слова — «приезжай, я скучаю» — стали тем якорем, которого ему так не хватало. Они не требовали объяснений, не несли в себе осуждения или жалости. Они просто предлагали убежище. — Хорошо, — тихо сказал Порш, и на его губах впервые за день появилось что-то, напоминающее настоящую улыбку. — Я уже в пути. Он положил трубку и посмотрел на Бига, который ждал его у машины. — Поехали к Кимхану, — сказал он, и в его голосе появилась твёрдая нота. Не радости, но решимости. Один шаг вперёд. Сначала сеанс у психолога. Теперь — визит к брату. Маленькие кирпичики. Один за другим.

***

Квартира Кима была просторной и залитой светом, льющимся из панорамных окон. В ней царил творческий беспорядок, характерный для музыканта: две спальни, столько же ванных, большая кухня-гостиная и — самое впечатляющее — отдельная комната под студию звукозаписи, которая явно была самой большой и обустроенной во всём пространстве. Интерьер был выдержан в светлых, уютных тонах, повсюду висели абстрактные картины и музыкальные инструменты, прислонённые к стенам в ожидании вдохновения. У ног братьев вился пушистый белый кот, мурлыкая и терсясь об их штанины. — Я не знал, что у Кима есть кот, — Порш не смог сдержать мягкой улыбки, наблюдая, как животное грациозно обвивается вокруг его лодыжки. — Это Пушок, — пояснил Порче, уже накрывая на стол. — Проходи, не стой в дверях. Я как раз успел приготовить оладьи, пока ты ехал. Порш переступил порог, и тяжёлое бремя, давившее на плечи, словно стало чуть легче. Здесь пахло не вином и отчаянием, а свежей выпечкой, кофе и домашним уютом. Здесь его не ждали упрёки и тяжёлые взгляды. Здесь его просто ждали. С оладьями и мурлыкающим котом. Он снял обувь и последовал за братом на кухню, чувствуя, как понемногу оттаивает что-то замёрзшее и окаменевшее внутри. Это и был один из тех самых «кирпичиков» — разрешить себе прийти туда, где тепло, где безопасно, где тебя любят без условий. Они устроились на барных стульях у огромного кухонного острова. Порче налил брату свежесваренного кофе и подвинул тарелку с горкой золотистых оладьев. — Ну так что, — начал он, не глядя на Порша, сосредоточенно разрезая свою порцию. — Как… там у тебя? Порш взял вилку, но есть не спешил. Он смотрел на пар, поднимающийся от чашки. — Был у психолога, — выдохнул он, решив начать с главного. Сказать это вслух Порче было проще, чем кому бы то ни было. Порче кивнул, не выражая удивления. — И? Помогает? — Не знаю. Наверное. Заставил думать. Говорит, не надо пытаться вернуться к тому, кем я был. Надо… строить нового себя. — Звучит логично, — поддержал брат. — Тот, старый Порш, был… ну, другим. Более… доверчивым. — Глупым, — мрачно поправил Порш. — Нет! — Порче резко положил вилку. — Не глупым. Добрым. Ты всегда видел в людях хорошее, даже когда его не было. В Вегасе… ты увидел того, кем он мог бы стать. А не того, кем он был. Эти слова попали в самую точку. Порш сжал свою чашку так, что костяшки побелели. — И посмотри, к чему это привело. — Это привело тебя сюда, — мягко сказал Порче. — Ко мне. К оладьям. К тому, что ты снова начал бороться. Может, это и есть тот новый ты? Не тот, кто слепо верит, а тот, кто… выжил. И теперь учится жить заново. Он отодвинул свою тарелку и облокотился на столешницу. — Знаешь, что я думаю? Ты не должен его «разлюбить». Ты должен… перерасти его. Как перерастают старую, тесную одежду. Она когда-то была нужна, а теперь просто висит в шкафу и мешается. Порш смотрел на брата, и в его глазах стояла благодарность. Никаких сложных терминов, никакой психологии. Простая, братская мудрость. — А если… если эта «одежда» пропитана ядом? — Тихо спросил он. — И яд этот до сих пор во мне? — Тогда ты его выплюнешь, — без колебаний ответил Порче. — По капле. С каждым днём. С каждым таким разговором. С каждой тарелкой моих дурацких оладьев. Он снова принялся за еду, и в его позе было столько уверенности и веры, что Порш невольно потянулся к своей вилке. Он отломил кусочек оладушка — он был тёплым, сладким и по-домашнему вкусным. — Они и правда хороши, — хрипло сказал он. — Конечно, — фыркнул Порче. — Я же готовил. И в этот момент, с мурлыкающим котом у ног, с братом напротив и со вкусом простой еды во рту, Порш почувствовал, что один из кирпичиков в его фундаменте лёг на место особенно прочно. — А как у вас с Кимом? Порче на мгновение замер, его вилка застыла на полпути к тарелке. Лёгкая, почти неуловимая тень скользнула по его лицу, но он быстро улыбнулся, словно отгоняя её. — С Кимом? — Он пожал плечами, делая вид, что сосредоточен на своём оладье. — Всё как всегда. Он вечно занят своей музыкой, я — учёбой. Видимся… когда видимся. Его тон был слишком небрежным, чтобы быть правдой. Порш, прошедший школу жизни с Вегасом, уловил фальшь. Он видел, как пальцы брата слегка сжали ручку вилки. — «Когда видимся»? — Мягко повторил Порш. — Вы же только что переехали вместе. Разве не должно быть… иначе? Порче вздохнул, отодвинул тарелку и наконец посмотрел брату в глаза. — Ладно, — сдался он. — Всё не так сказочно, как кажется со стороны. Ким… он добрый. И он действительно заботится обо мне. Но иногда он так погружён в свой мир, что я будто становлюсь невидимкой. Как будто я часть интерьера — есть, но на меня не обращают внимания, пока не понадоблюсь. Он говорил тихо, без драмы, но в его словах была знакомая Поршу горечь — горечь одиночества в паре. — А ты говорил с ним об этом? — Пытался, — Порче горько усмехнулся. — Он говорит, что понимает, извиняется, обещает исправиться… а через день снова пропадает в студии на десять часов. Иногда мне кажется, что я ему нужен как… красивая, удобная идея. Идея семьи. А не как живой человек. Порш слушал, и его собственные проблемы на мгновение отошли на второй план. Он смотрел на младшего брата — того, кто всегда был для него лучиком света, — и видел в его глазах то же отражение пустоты, которую знал слишком хорошо. Просто в другой упаковке. — Знаешь, что ещё мне сегодня сказал психолог? — Тихо произнёс Порш. — Что нужно слушать свои маленькие «хочу». Может, и тебе стоит? Не глобальное «хочу, чтобы он изменился». А маленькое… «хочу, чтобы он сегодня поужинал со мной, а не с гитарой». Порче смотрел на него, и в его глазах что-то дрогнуло. — А если он откажется? — Тогда, — Порш сделал глоток кофе, — тогда ты будешь знать, что твоё «хочу» не имеет для него значения. Просто дай ему время. Вы ведь истинные. Значит, предназначены друг другу судьбой, — сказал Порш, и в его голосе была неподдельная, братская нежность и вера. Порче кивнул и улыбнулся, его пальцы невольно потянулись к тому месту на шее, где под тканью скрывалась метка. — Только это меня и успокаивает, — признался он тихо. Порш помолчал, его взгляд стал задумчивым, в нём плескалась смесь искреннего любопытства и какой-то своей, глубоко запрятанной грусти. — А… как вы поняли, что истинные? — Осторожно спросил он. — Ну, ты же знаешь, что нас с детства тянуло друг к другу, — начал Порче, и его глаза засияли, глядя в прошлое. — А потом… мы поцеловались, и, знаешь… как будто что-то взорвалось внутри. И метка…она расцвела, — Порче оттянул ворот футболки и показал красивый, чёткий белый шрам, который выглядел как изящная татуировка, словно ветка сакуры. — Так и поняли. Это больше чувствуешь сердцем, чем осязаешь. Порш смотрел на идеальную метку, и в его глазах на мгновение мелькнула тень. Его собственная метка, оставленная Вегасом, была просто шрамом, который постоянно заживал и возвращался на израненную кожу — неровным, болезненным напоминанием, а не цветущим символом. Он быстро отвёл взгляд, снова подняв чашку с кофе. — Да, — тихо произнёс он, и в его голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая хрипота. — Я… понимаю. Чувствовать сердцем. Он заставил себя улыбнуться, глядя на сияющее лицо брата. — Я рад за тебя, Че. Искренне. Слова повисли в воздухе, острые и безжалостные, как нож. Вся лёгкость, что была секунду назад, испарилась. Порче смотрел на брата, и в его глазах плескался неподдельный, животный страх — не за себя, а за Порша. — Надеюсь, ты разведёшься с Вегасом, — голос дрогнул. — Иначе я не знаю. Я сойду с ума от стресса. Каждый день… каждый день я просыпаюсь и думаю, жив ли ты. Цел ли ты. Не случилось ли с тобой опять чего-то ужасного, пока меня не было рядом. Он сжал край столешницы так, что его костяшки побелели. — Я вижу, как ты пытаешься держаться. Как ты строишь из себя сильного. Но я же твой брат, Порш! Я вижу тени под твоими глазами. Я вижу, как ты вздрагиваешь от громких звуков. Я знаю, что ты не ешь, когда он дома. Это… это сводит меня с ума. Потому что я ничего не могу сделать! Я не могу его убить, я не могу тебя забрать силой… я могу только надеяться. И ждать. И бояться, что в один день мне позвонят и… Он не договорил, сглотнув ком в горле. По его лицу скатилась предательская слеза, которую он смахнул с яростью. Порш сидел, ошеломлённый. Он был так сосредоточен на своей собственной боли, что не видел, как его мучения терзают самого близкого человека. Он думал, что скрывает всё достаточно хорошо, но оказалось, что его брат читает его как открытую книгу, полную ужасных глав. — Че… — его голос сорвался. Он протянул руку через стол, накрыв ладонью сжатый кулак брата. — Прости. Мне… мне жаль, что я заставляю тебя через это проходить. — Я не прошу извинений! — Воскликнул Порче, сжимая его руку в ответ. — Я прошу тебя спасти себя. Ради меня, если не ради себя самого. Потому что если ты сломаешься окончательно… я… я не переживу этого. В его словах не было манипуляции. Лишь голая, беззащитная правда. Их связь, всегда бывшая его опорой, теперь оказалась обоюдоострым мечом. Его собственное выживание стало залогом душевного спокойствия его младшего брата. Порш медленно кивнул, чувствуя, как на его плечи ложится новый, ещё более тяжкий груз ответственности. — Хорошо, — прошептал он. — Я… я сделаю это. Ради тебя. Ради себя. Я найду способ. Впервые он произнёс это не как абстрактную возможность где-то в будущем, а как обещание. Обещание, которое дал самому дорогому для него человеку. И отступать было уже нельзя.

***

Порш сразу же уехал, забрав с собой Бига, как только Ким пересёк порог квартиры. Сейчас им обоим нужно было побыть одним, без него. Он молча сидел на пассажирском сиденье, глядя в окно на мелькающие огни города, когда вдруг его взгляд зацепился за знакомый силуэт около ресторана, куда они раньше часто ходили с Вегасом. Его муж стоял, прислонившись к перилам, и курил сигарету. Один. В дорогом, но помятом костюме, с поникшими плечами. — Биг, останови здесь, — резко приказал Порш. Водитель на секунду замедлил ход, но не стал сворачивать к обочине. — Мы без дополнительной охраны, господин Порш, — прозвучал его голос, ровный, но с отчётливой ноткой раздражения. — Нельзя просто так передвигаться по городу и делать незапланированные остановки без полноценного сопровождения. Мне, как второму после Пита, замначальника охраны, уже влетело от Чана за то, что вы все эти дни ездили в офис один. Больше так не делайте. Он бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида, встречая взгляд Порша. — А насчёт того, чтобы остановить машину прямо сейчас… — он покачал головой, — не имею права. Извините, господин. Но это прямое нарушение кодекса безопасности. Я отвечаю за вашу жизнь. Порш сжал кулаки, чувствуя, как беспомощность смешивается с яростью. Он был пленником не только своего брака, но и этих проклятых правил. Он видел Вегаса — того, кто разрушил его жизнь, — стоящего в двадцати метрах от него, и не мог даже просто подойти, потому что какой-то «кодекс» запрещал его телохранителю выполнять его приказ. — Чёрт, — прошипел он, откидываясь на спинку сиденья и отворачиваясь от окна. Он больше не хотел смотреть. — Вези. Просто вези. Машина плавно ускорилась, увозя его прочь от призрака прошлого. Но чувство горького поражения осталось с ним, жгучее и унизительное. Он пытался отвоевать свою свободу, а вместо этого снова упёрся в невидимые, но неоспоримые стены.

***

Вегас затушил сигарету о тыльную сторону ладони, не моргнув глазом, и, смяв окурок, бросил его на тротуар, придавив каблуком дорогого ботинка. Он развернулся и грузной походкой вернулся в полумрак ресторана, к столику, где напротив него сидел разодетый с иголочки Таван. Сев, он налил себе виски, залпом осушил бокал и с силой поставил его на стол. Его взгляд, мутный и агрессивный, уставился на омегу. — Твоему мужу совершенно похуй, где ты шляешься? — Прошипел он, его голос был хриплым от алкоголя и злости. Таван, который до этого лениво размешивал коктейль, медленно поднял на него глаза. В его взгляде не было ни страха, ни раздражения — лишь холодная, отточенная насмешка. — А твоему? — Парировал он, его губы растянулись в язвительной улыбке. Вопрос повис в воздухе, острый и безжалостный, как бритва. Два омеги, связанные браком с двумя враждующими альфами, сидели за одним столом, объединённые лишь взаимным презрением и пониманием того, что они оба — разменные монеты в чужой игре. И оба их «мужа» в данный момент были где-то ещё, вероятно, думая о ком-то совершенно другом. — Ты не понимаешь, что не нужен мне? — Выдохнул Вегас, его голос был низким и уставшим, но в нём змеилась знакомая ядовитая нить. Он откинулся на спинку стула, изучая Тавана с видом превосходства, которое казалось таким же фальшивым, как и его брак. Таван не моргнул. Он медленно поставил бокал на стол, и его пальцы с тонкими, ухоженными ногтями мягко обхватили ножку. — Врёшь, Вегас, — парировал он, и его голос прозвучал тихо, но с убийственной уверенностью. — Иначе ты не сидел бы здесь сейчас. Он позволил паузе затянуться, наслаждаясь мгновением, когда маска безразличия на лице Вегаса дрогнула. — Ты ненавидишь Кинна, — продолжил Таван, наклоняясь вперёд через стол. — Ненавидишь всё, что с ним связано. А я — его муж. Его собственность, если угодно. И если бы я тебе был настолько не нужен… ты бы не тратил своё драгоценное время, пытаясь через меня до него докопаться. Ты бы не искал в моих гладах подтверждения того, что он несчастлив. Ты здесь, Вегас, потому что я — единственная зацепка, которая у тебя осталась. Последняя ниточка, связывающая тебя с ним и с тем, кого он… — он сделал театральную паузу, — …предпочитает тебе. Он откинулся назад, снова взял свой бокал и сделал маленький глоток, его взгляд был тяжёлым и полным понимания. — Так что не обманывай ни себя, ни меня. Ты здесь, потому что нуждаешься в этом. В этой жалкой пародии на близость. Потому что в одиночестве твоя ненависть к самому себе становится слишком громкой. — Отлично, — усмехнулся Вегас, его поза резко сменилась с расслабленной на собранную, деловую. — Что хочешь услышать? Хочешь комплимент? Хорошо сосёшь. Достаточно, чтобы ты оставил меня в покое после? Рука Тавана опустилась к стулу рядом, и он вытащил оттуда папку с документами, швырнув её на стол между ними. Бумаги громко шлёпнулись о полированную поверхность. — Хочешь, повторим? Я тебе отсос, а ты мне подпись. *** Дверь в мужской туалет с глухим стуком захлопнулась, отсекая последние звуки джаза и приглушённых голосов из зала. Воздух внутри был спёртым, пахло хлоркой и дорогим одеколоном. Вегас швырнул папку с документами на раковину, и она с грохотом разлетелась, рассыпав бумаги по мокрому граниту. Он развернулся к Тавану, его движения были резкими, заряженными подавленной яростью, которая искала выход. — Ну? — Его голос гулко отозвался от кафельных стен. — Чего ждёшь? Приглашения? Он не стал ждать, схватив Тавана за шиворот и грубо прижав его к стене рядом с дверью одной из кабинок. Это не было страстью. Это было ритуалом унижения — для них обоих. Таван не сопротивлялся. Его тело обмякло в этой грубой хватке, но его глаза, холодные и ясные, смотрели прямо на Вегаса с тем же самым, безжалостным пониманием. — Ты ведь мог бы просто подписать бумаги, — тихо произнёс он, пока Вегас расстёгивал свой пояс. — Не тратя на это времени. Значит, дело не только в сделке. — Заткнись, — рыкнул Вегас, прижимая ладонь к его рту, чтобы заглушить любые другие слова. Он не хотел слышать правду. Он хотел действия. Быстрого, грязного, лишённого всякого смысла, кроме подтверждения его власти и их взаимной продажности. В тесном, душном пространстве туалета, под безжалостным светом люминесцентных ламп, два человека, связанные узами ненависти и отчаяния, продолжили свой уродливый танец. Не для удовольствия. Не для любви. А просто потому, что это был единственный способ, который они знали, чтобы на мгновение заглушить гул пустоты внутри. Вегас не стал тратить время на прелюдии. Грубым, решительным движением он силой опустил его на колени. Кости Тавана с глухим стуком ударились о пол. — Открывай, — прорычал Вегас, пальцы вцепились в волосы Тавана, откидывая его голову назад. Таван не сопротивлялся. Его взгляд был пустым, устремлённым куда-то в точку на стене перед собой. Он механически разжал губы в тот момент, когда Вегас расстегнул ширинку и направил свой напряжённый член ему в рот. Не было нежности. Не было желания. Только резкий, грубый толчок, заставивший Тавана подавиться. Вегас двинулся бёдрами, глубоко заходя в его глотку, игнорируя рефлекторные попытки оттолкнуть его. Его пальцы всё ещё сжимали волосы Тавана, контролируя каждый его вздох, каждый рвотный спазм. Он смотрел вниз на униженную фигуру у своих ног, и в его глазах горел не огонь страсти, а холодное, мрачное удовлетворение. Это была не близость. Это был акт доминирования. Подчинения. Ещё одно доказательство того, что всё в этом мире сводится к силе и обмену. Даже это. Он двигался резко, почти жестоко, используя рот Тавана как бездушный инструмент для собственного расслабления. А Таван просто принимал, его тело было расслабленным и податливым, но его душа ушла далеко-далеко, оставив после себя лишь пустую оболочку, выполняющую свою часть грязной сделки. Сделка, лежавшая в основе этого грязного ритуала, была проста и цинична. Таван, чувствуя, как почва уходит из-под ног в его браке с Кинном, отчаянно искал «подушку безопасности». Он знал — если развод всё же случится, Кинн, холодный и расчётливый, оставит его с голой жопой, без гроша и без статуса. Его целью было стать лицом бренда модельной одежды второй семьи — сети бутиков, которые отшивали люксовые вещи для определённого круга. Это дало бы ему не только огромные деньги, но и видимость независимости, козырь в будущих переговорах о разводе и доступ в круги, закрытые для него как для простого «мужа Кинна». Вегас, со своей стороны, видел в этом возможность. Использовать популярность и узнаваемость Тавана для продвижения своего бренда. И, что было даже важнее, получить над ним рычаг давления. Иметь в кармане мужа своего заклятого кузена — слишком соблазнительная перспектива, чтобы упустить её. И вот, стоя на коленях в туалете дорогого ресторана, с членом Вегаса в горле, Таван платил первый взнос по этой сделке. Унижение было валютой. Его тело — разменной монетой. А его будущее — ставкой в игре, правила которой диктовали другие. Закончив, Вегас с глухим стоном вытащил свой член и, не глядя, застегнул ширинку. Он достал из кармана шёлковый носовой платок и швырнул его в лицо Тавану, всё ещё стоявшему на коленях. — Приведи себя в порядок, — бросил он безразличным, плоским тоном. Не оглядываясь, он развернулся и вышел из кабинки, оставив дверь распахнутой. Его шаги уверенно прозвучали по кафельному полу и затихли за дверью в зал. В кабинке повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Тавана. Он медленно поднялся с колен, его ноги дрожали. Шёлковый платок скользнул с его лица на пол. Он не стал его поднимать. Он подошёл к раковине, посмотрел на своё отражение в зеркале — бледное, с подведёнными глазами, в которых не было ничего, кроме пустоты. Он сполоснул рот холодной водой, смывая с губ остатки спермы и унижения. Для Вегаса это не значило ровным счётом ничего. Всего лишь секс. Всего лишь самоудовлетворение с использованием удобного тела. Ещё одна грязная, но рутинная сделка в длинном списке подобных. Но для Тавана, стоящего перед зеркалом, это был ещё один кирпичик в стене, отделявшей его от человека, которым он был когда-то. Сделка была заключена. Цена уплачена. И он с холодной ясностью понимал, что это только начало.

***

Первым, что услышал Вегас, скидывая пиджак в прихожей пентхауса, был тихий, ровный голос из гостиной. — От тебя воняет омегой. Ты трахаешь кого-то на стороне? Порш сидел в углу, в глубоком кресле, с книгой по экономике на коленях. Он не поднимал глаз от текста, его поза была расслабленной, но каждый мускул был напряжён, как струна. Вегас замер на полпути, его пальцы всё ещё сжимали дорогую ткань пиджака. Воздух в комнате сгустился, стал тяжёлым и колючим. Он медленно повернулся к Поршу, его лицо было маской холодного раздражения. — Я тебе не изменял, — его голос прозвучал резко, отрезая каждый слог. — И никогда не буду. Порш наконец поднял на него глаза. В его взгляде не было ни ревности, ни гнева. Лишь спокойное, почти клиническое наблюдение. Как будто он изучал интересный, но неприятный экземпляр. — Я не о метке или о долге, Вегас, — тихо сказал он. — Я о запахе. Ты пропах им. Чужим омегой. Твои поры выделяют его феромоны. Ты даже не потрудился помыться после, прежде чем прийти в наш дом. Он отложил книгу, встал и подошёл ближе, останавливаясь в паре шагов. Его нос чуть вздрогнул. — Кто это был? — Спросил он, и в его голосе не было требования, лишь любопытство. — Шлюха по вызову? Думаю, да. У него или нее такой… сладковатый, приторный запах. Как гниющие цветы. Очень подходит. Вегас стоял, чувствуя, как гнев и что-то похожее на стыд закипают у него внутри. Он был пойман. Не в измене — ему было плевать на это понятие. Его поймали в неуважении. В том, что он принёс запах другого омеги в их общее пространство, пространство, которое Порш теперь отчаянно пытался сделать своим. — Это не твоё дело, — прошипел он. — Всё, что воняет в моём доме, — моё дело, — парировал Порш. Его взгляд скользнул по лицу Вегаса, по его помятой рубашке. — Ладно. Развлекайся. Только, пожалуйста, мойся после. Мне противно это нюхать. С этими словами Порш развернулся, чтобы уйти, но его движение было резко прервано. Рука Вегаса, словно стальная ловушка, с силой сомкнулась на его запястье, заставляя его остановиться на месте. — Снова показываешь характер? — Прорычал Вегас прямо у него над ухом, его голос был низким и опасным. Порш не дрогнул. Он не пытался вырваться сразу, позволив тому мгновению напряжённой тишины повиснуть между ними. Затем, с холодной, размеренной силой, он выдернул свою руку из его хватки. — Да, — ответил он, его голос был ровным и безразличным. Он посмотрел прямо в глаза Вегасу, и в его взгляде не было ни страха, ни вызова — лишь усталое, окончательное принятие. — Отпустило. Он не стал ждать ответа. Развернувшись во второй раз, он на этот раз спокойно, не оглядываясь, направился к своей спальне. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Вегас остался стоять с пустыми руками, его пальцы всё ещё сжимались в кулак от призрачного ощущения её запястья. Слово «отпустило» эхом отдавалось в его голове. Это был не бунт. Это было заявление. Констатация факта. И оно было страшнее любой истерики, потому что означало, что Порш больше не борется. Он просто… отступил. И в этой отстранённости не было места ни для Вегаса, ни для его гнева, ни для его контроля. Порш понимал, что больше не может просто лежать и перемалывать в голове одни и те же тяжёлые мысли. Он потянулся к телефону и быстро написал Кинну. Порш: Ты занят? Ответ пришёл почти мгновенно. Кинн: Не особо. Что-то случилось? Порш: Нет, просто хотел с кем-то поговорить. Он не стал врать и придумывать предлог. Честность была единственным, что у него сейчас оставалось. Пауза перед ответом Кинна затянулась на минуту, и Порш уже подумал, что тот отмахнулся. Но затем экран снова ожил. Кинн: Хочешь, сбежим? Например, в парк? Погуляем по ночному Бангкоку, как раньше. Как раньше. До браков, до обязательств, до всей этой крови и боли. Предложение было таким простым и таким желанным, что у Порша на мгновение перехватило дыхание. Он завис, его палец замер над экраном, который потух от бездействия. Потом он резко нажал на кнопку, снова осветив его, и быстро ответил. Порш: Да. Спущусь в холл через десять минут. Тебе хватит? Он не успел даже отложить телефон, как пришёл новый ответ. Кинн: Я уже подъезжаю к дому. Прочитав это, Порш почувствовал, как что-то тяжёлое и сжатое внутри него наконец-то ослабляет хватку. Кинн не просто предложил встретиться. Он уже был в пути. Он знал, что Поршу это нужно. И он был здесь. Без лишних раздумий парень встал с кровати. Десять минут. Ему нужно было только надеть обувь и выйти за дверь. Уже переодевшись в простые джинсы и тёмную куртку, вышел в коридор, чтобы обуться, дверь кабинета тихо открылась. Вегас вышел и прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди. Его поза была расслабленной, но взгляд, скользнувший по куртке Порша, был острым и подозрительным. — Куда это ты собрался на ночь глядя? — Его голос прозвучал ровно, но в нём послышалась привычная, властная нота. Порш, не останавливаясь и не глядя на него, наклонился, чтобы зашнуровать кроссовки. — Гулять, — коротко бросил. Голос был плоским, лишённым всяких эмоций. — Гулять, — с лёгкой, ядовитой насмешкой повторил Вегас. — Один? В ночи? Или у тебя уже есть… компания? Порш выпрямился. Он повернулся и наконец посмотрел прямо на Вегаса. В его взгляде не было ни вызова, ни страха. Лишь холодная, уставшая уверенность. — Это не твоё дело, Вегас. У тебя ведь есть свои… развлечения, — он намеренно сделал паузу, давая тому вспомнить вчерашний вечер и запах чужого омеги. — Не лишай меня моих. Он развернулся и направился к лифту, не дожидаясь ответа. Он чувствовал на спине тяжёлый взгляд, но не обернулся. Щелчок закрывающейся двери лифта отрезал его от этого взгляда, от этого дома, от этого человека. Воздух на веранде стал густым и тяжёлым, словно перед грозой. Порш стоял, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Две машины, два мужа, и он — невольный свидетель их публичного, ядовитого спектакля. — Где ты был? — Голос Кинна прозвучал негромко, но с такой стальной холодностью, что мурашки побежали по коже у Порша. Таван не ответил сразу. Его взгляд, тёмный и насмешливый, скользнул с Кинна на Порша, одетого для ночной прогулки, и в его глазах вспыхнуло что-то острое и злое. Он резко сократил расстояние между ними и, прежде чем кто-либо успел среагировать, вцепился в галстук Кинна, притягивая его к себе. Поцелуй был не нежным, а укусом. Жестким, требовательным, полным вызова и скрытой ярости. Порш почувствовал, как жар подкатывает к его щекам. Он хотел отвести взгляд, но не мог. Это было гипнотизирующе и больно. Так целуются те, кто ненавидит и желает друг друга одновременно. Не так, как должны целоваться те, кто любит. Кинн не ответил на поцелуй. Он мягко, но неумолимо отодвинул Тавана за плечи, его лицо было непроницаемой маской, но брови были сведены в тёмной складке. — Иди в дом, — его голос сменился, стал тише, но от этого лишь опаснее. — Я приеду, и мы поговорим. Таван, с победоносной, язвительной ухмылкой на губах, бросил последний взгляд на Порша и направился к дому. Его «летящая» походка была вызовом. Он намеренно толкнул Порша плечом, проходя мимо, — лёгкий, но унизительный толчок, утверждающий его право находиться здесь, в этом доме, в отличие от него. Дверь захлопнулась. На веранде остались двое. Порш, с горящими щеками и сжатыми кулаками, и Кинн, чьё спокойствие было страшнее любой бури. Вся их запланированная, хрупкая прогулка по ночному городу рухнула в одно мгновение, раздавленная грузом их общего, несчастливого брака. — Идём, Порш. Поехали, — Кинн протёр рот тыльной стороной ладони, смахивая следы чужого поцелуя с таким отвращением, будто стирал грязь. Не глядя больше на дом, он развернулся и направился к своей Maserati. Порш молча кивнул и последовал за ним, тяжело опускаясь на пассажирское сиденье. Дверь захлопнулась, отсекая тот опостылевший мир. Двигатель завёлся с низким рычанием, и машина тронулась с места, плавно выкатывая за ворота. Две тёмные, тонированные машины телохранителей бесшумно последовали за ними, как тени. В салоне пахло кожей, дорогим парфюмом и напряжённым молчанием. Порш смотрел в боковое стекло на мелькающие огни, чувствуя, как адреналин и горечь медленно отступают, сменяясь глухой, всепоглощающей усталостью. — Я чувствую твои феромоны, — тихо произнёс Кинн, когда машина остановилась на красный свет. Его рука потянулась через консоль, и тёплые пальцы легли Поршу на плечо, точно на то место, где под кожей скрывалась железа. Лёгкое, почти невесомое прикосновение вызвало мгновенную электрическую волну, пробежавшую по всему его телу. — Да, это точно они, — голос Кинна был низким и уверенным, пока его большой палец медленно, почти задумчиво провёл по чувствительной коже. — Я их ни с чем не спутаю. Порш моргнул от шока, а затем его лицо залила горячая волна румянца. Внизу живота всё сжалось в тугой, болезненно-сладкий узел. Железа была самой уязвимой, интимной точкой на теле омеги. Касаться её так… так преднамеренно было за гранью дозволенного. Он дёрнул плечом, пытаясь освободиться от этого огненного прикосновения, но взгляд Кинна уже скользнул ниже, к его шее, и застыл на некрасивом, грубом шраме — неудачной метке Вегаса. — Зачем он ставит тебе метку, если она всё равно не приживётся? — прорычал Кинн, и его голос наполнился сырой, животной яростью. Свет зажёгся зелёным, и он с силой вдавил педаль газа, швырнув их вперёд. — Очередной его бзик? Пометить, как вещь, даже зная, что это ничего не значит? — Ты съезжаешь с темы! — Резко прервал его Порш, его собственный голос дрожал от смеси гнева, стыда и пробудившегося желания. — Ты не можешь чувствовать мой запах, потому что я пью… блядь! Он замолчал, глаза его расширились от внезапного осознания. Он поднял руку и провёл пальцами по своему лбу. — Я забыл выпить таблетки. Признание повисло в салоне, густое и оглушительное. Всё стало на свои места. Подавители, которые годами скрывали его истинный аромат, были пропущены. И теперь этот аромат, чистый и концентрированный, вырвался на свободу, и Кинн, его истинный альфа, почувствовал его с первого же вдоха. — Пока мы рядом, мои феромоны будут давить твои, не переживай, — сказал Кинн, его голос звучал ровно и буднично, словно он констатировал погоду или сообщал о пробке на дороге. Он произнёс это с такой естественной уверенностью, как будто они и правда были вместе. Как будто его первейшей обязанностью и неоспоримым правом было защищать Порша, ограждать его от чужих взглядов и желаний своим собственным, более мощным и властным присутствием. В этих простых словах не было ни намёка на сомнение или вопрос. Это был факт. Закон природы. Пока он, Кинн, рядом, никто и ничто не посмеет тронуть то, что принадлежит ему. Даже если сама «принадлежность» существовала пока только в его голове и в этой напряжённой тишине между ними. Порш нахмурился, его ноздри непроизвольно расширились, пытаясь уловить что-то неуловимое в густом альфийском аромате, заполнявшем салон. Что-то было не так. Что-то чужеродное, едва уловимое, вплетённое в знакомый запах хвои и мощи Кинна. Он принюхался сильнее, и его сердце на мгновение замерло. Точно! На коже Кинна, на его руках, от него исходил слабый, но узнаваемый запах. Сладковатый, приторный, как гниющие цветы. Запах Тавана. Тот самый, что он учуял вчера на Вегасе. Нет. Порш резко откинулся на спинку сиденья, словно пытаясь отдалиться от этого открытия. У него точно едет крыша. Ингибиторы сбивают ему все чувства, и его собственный нос ему врёт. Такого не может быть. Это за гранью любого безумия, любого идиотизма. Вегас не может трахать Тавана. Эта мысль была настолько абсурдной, что казалась нереальной. Даже для Вегаса, со всем его беспределом, это было бы слишком. Слишком рискованно. Слишком… лично. Таван был мужем Кинна. Его заклятого врага. Это было бы не просто изменой. Это было бы объявлением войны на уничтожение. На такое не способен даже Вегас. Он сжал виски, пытаясь выдавить из головы этот бред. Это стресс. Это пропущенные таблетки. Это его измученная психика рисует ему кошмары. Другого объяснения быть не могло. Он закрыл глаза, стараясь дышать ровнее, заглушая голос паники, который нашептывал, что границы безумия в их мире давно стёрты, и что даже самое немыслимое — возможно. — Извини, мне не стоит вести себя так, — Кинн произнёс это тихо, будто почувствовав, как тело Порша напряглось от его близости. Он убрал руку с его плеча. — Я не переношу запахи чужих омег, — честно выдохнул Порш, глядя в боковое окно. Его голос был ровным, но в нём послышалась зазубрина. — На твоих руках… Таван. Глаза Кинна расширились на долю секунды, в них мелькнуло нечто похожее на досаду и понимание. Он чуть не ударил себя по лбу. — Чёрт. Я… — он сжал руль. — Как приедем, обработаю руки. Спиртом. Порш медленно повернул к нему голову. Его взгляд был отстранённым, анализирующим. — Зачем? Это ведь феромоны твоего мужа. Разве это не логично, что они должны быть на тебе? Вопрос повис в воздухе, острый и безжалостный. Он не был упрёком. Он был попыткой понять абсурдность их всех правил. Логично ли, что муж пахнет мужем? В нормальном мире — да. В их мире, где браки были ширмой, а чувства — оружием, этот простой факт вызывал лишь горькую усмешку. Кинн не ответил на вопрос прямо. Он свернул на пустынную парковку у входа в парк, и две машины телохранителей бесшумно встали позади, перекрывая подъезды. — Я сделаю, как будет комфортно тебе, — тихо сказал он, заглушая двигатель. В этих словах не было ответа на его «почему». В них было лишь простое, безоговорочное решение. Границы его личного пространства, его комфорт, его «не переношу» — были важнее любых условностей и логик. Важнее даже формального статуса его собственного мужа. Он выключил зажигание, и в салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь их дыханием. Они приехали. Спрей со спиртом оказался в руках Кинна, извлечённый из подлокотника с привычной эффективностью. Резкий, чистый запах заполнил салон, пока он тщательно обрабатывал свои руки, стирая с кожи каждый намёк на чужой аромат. Закончив, он глянул на Порша. — Ты не обязан всё это делать, — тихо сказал Порш, наблюдая за этим ритуалом. В его голосе звучала не благодарность, а скорее усталое недоумение от всей этой сложности. Кинн отложил флакон. Его движение было спокойным и точным. — Я обязан защищать всю семью, — ответил он, и его голос приобрёл ту самую, стальную твердость, которая делала его главой. Затем он наклонился к Поршу, и его пальцы, теперь пахнущие только резким спиртом, мягко убрали упавшую прядь волос с его лица. — Ты — моя семья. С самого рождения. В этих словах не было романтики. Не было намёка на что-то большее в том смысле, в каком его обычно понимают. Это была констатация фундаментального, незыблемого факта. Их связь, путанная, испещрённая шрамами и годами разлуки, была для Кинна таким же законом природы, как смена дня и ночи. Порш был его семьёй. Его территорией. Его ответственностью. И ничьи феромоны, ничьи браки и ничьи условности не могли этого изменить. Он откинулся на своё место, его взгляд был твёрдым и ясным. — Пойдём гулять, — сказал он, и это был уже не вопрос, а констатация следующего шага в исполнении его долга — долга защиты того, что принадлежало ему по праву, более древнему, чем любые клятвы перед алтарём. Они шли по слабо освещённым аллеям парка, погружённым в ночную тишину. Фигура Кинна, залитая лунным светом и редкими бликами фонарей, шла впереди. Его спина была прямой, плечи — расправленными, а шаги — уверенными и бесшумными, как у крупного хищника на своей территории. Порш шёл следом, его взгляд был прикован к этой спине. Он смотрел, как свет играет на тёмной ткани его пиджака, как уверенно он рассекает ночную тьму. В этой фигуре была не просто физическая сила. В ней была та самая, незыблемая уверенность, опора, которую он когда-то знал, потом потерял и теперь, против всякой логики, снова нашёл. Он шёл за ним, как когда-то в детстве, когда Кинн был его старшим другом, его защитой, его всем. И в этот миг, в тишине ночного парка, под прикрытием его доминирующих феромонов, все годы боли, предательства и одиночества словно отступали, оставляя после себя лишь это простое, фундаментальное знание: пока этот человек был рядом, мир, каким бы уродливым он ни был, не мог его сломать окончательно. — Давай не будем возвращаться сегодня домой? — Кинн обернулся через плечо, его голос прозвучал тихо, но отчётливо в ночной тишине. И правда, зачем? Возвращаться к Вегасу, который либо устроит очередную истерику, либо уже пьянствует в одиночестве. Или в тот дом, где, возможно, сейчас находится Таван, занимающийся чем-то столь же саморазрушительным. Мысль о возвращении в эти стены, пропитанные ложью и болью, вызывала физическое отвращение. Но ночевать с Кинном… это было что-то другое. Что-то опасное и запретное, что-то, что щекотало нервы и заставляло сердце биться чаще. Это был не просто побег. Это был сознательный шаг в неизвестность. — В отель? — Только и спросил Порш, его собственный голос прозвучал хрипло от нахлынувших эмоций. Кинн улыбнулся ему — той самой, редкой, настоящей улыбкой, которая делала его глаза моложе. — Я забронирую номер. Подожди пять минут. Он достал телефон, и его пальцы быстро заскользили по экрану. Он отошёл на несколько шагов в сторону, погружённый в организацию их общего побега, оставив Порша одного под сенью деревьев. Порш стоял, слушая, как его собственное сердце колотится в груди. Это было безумие. Абсолютное и безрассудное. Но впервые за долгие годы он чувствовал себя по-настоящему живым. И когда Кинн вернулся к нему, с лёгким кивком, подтверждающим, что всё готово, Порш понял, что назад дороги нет. И, возможно, он этого и не хотел.

***

Почему-то его трясло, когда лифт плавно и бесшумно нес их на тридцатый этаж вверх. Лёгкая, но неконтролируемая дрожь пробегала по его рукам, и он сжал кулаки, пытаясь её скрыть. Телефоны у обоих были выключены — молчаливое соглашение отрезать себя от внешнего мира, от обязанностей, от тех, кто ждал их внизу. Каждый был погружён в свои мысли. Порш смотрел на меняющиеся цифры над дверью, чувствуя, как с каждым этажом тяжесть привычной жизни ослабевает, сменяясь свинцовой тяжестью неизвестности. Что они делали? Бежали. От всего. И этот побег, такой же головокружительный, как и подъём в этой стеклянной кабине, одновременно пугал и опьянял. Кинн стоял рядом, его профиль был невозмутим, но Порш чувствовал исходящее от него напряжение — то же самое, что витало в воздухе перед решающим сражением. Они не смотрели друг на друга, но осознание присутствия другого было таким же острым и физическим, как и давление в ушах от набора высоты. Лифт мягко остановился, и тихий звон возвестил об их прибытии. Двери разъехались, открывая перед ними пустой, залитый мягким светом коридор. Порш сделал шаг вперёд, его сердце колотилось где-то в горле. Дойдя до нужной двери, Кинн приложил ключ-карту. Тихий щелчок, и он пропустил Порша вперёд. В лицо ударил прохладный, кондиционированный воздух, пахнущий чистотой и нейтральностью. Скинув ботинки на пол, Порш прошёл вглубь номера, и в тот момент, когда за его спиной прозвучал глухой хлопок закрывающейся двери, он обернулся. И замер. Его взгляд, скользнув по просторному интерьеру, наткнулся на предмет, которого он сначала не заметил. На полу, у края огромной кровати, стоял букет. Небольшой, изысканный букет белых лилий. Их чистейшие, восковые лепестки и тяжёлый, сладкий аромат казались инородным телом в этой стерильной гостиничной обстановке. В голове у Порша что-то щёлкнуло. Лилии. Его цветы. Те самые, что он любил с детства, о которых почти никто не знал. Мысли понеслись вихрем. Значит, это всё было спланировано заранее? Кинн заказал их до их приезда, будучи уверенным, что Порш согласится не возвращаться домой? Или кто-то из его людей позаботился об этом, пока они ехали в отель, получив от шефа короткое сообщение? Неважно. Факт оставался фактом: этот побег, казавшийся таким спонтанным, был тщательно продуман. Каждая деталь, вплоть до цветов, которые должны были растрогать его, сломать последние барьеры. Он медленно перевёл взгляд с лилий на Кинна, который всё ещё стоял у двери, наблюдая за его реакцией. В его глазах не было ни торжества, ни извинений. Лишь спокойная, выжидательная уверенность. Он не спрашивал «нравится?». Он просто предоставил факт, как предоставлял защиту, спирт для рук и побег из ада. Как нечто само собой разумеющееся. И в этой тихой, безмолвной демонстрации силы и заботы было что-то, от чего у Порша перехватило дыхание сильнее, чем от самого букета. — Твоих рук дело? — Тихо спросил Порш, его голос прозвучал хрипло в наступившей тишине. Он не сводил глаз с лилий, будто пытался прочесть в их идеальных лепестках скрытый смысл. Кинн не ответил сразу. Он снял пиджак, медленно и аккуратно, и повесил его на спинку кресла. Каждое его движение было выверенным, обдуманным. — Я отдал распоряжение, пока мы ехали, — наконец сказал он, подходя ближе. Его взгляд скользнул по цветам, а затем вернулся к лицу Порша. — Но сорт… сорт лилий я выбрал сам. Помню, ты любил именно эти. Белые, с лёгкой розовой прокраской по краю лепестков. Он не стал отрицать свою причастность. Не стал скрывать, что помнит такие мелочи спустя годы. Он просто констатировал это как факт, как ещё одно доказательство своего неусыпного внимания. — Я хотел, чтобы здесь пахло тобой, — тихо добавил он. — А не отелем. В этих словах не было пафоса. Была простая, почти что животная потребность альфы пометить территорию, сделать её безопасной для своего омеги. Но сделано это было не грубо, не через силу. А через красоту и память. Через эти хрупкие, смертные цветы, которые были призваны напомнить Поршу не о боли, а о чём-то хорошем, что в нём осталось. Порш стоял, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. Это было страшнее любого подарка. Потому что это был не подарок. Это было напоминание. Напоминание о том, что его знают. По-настоящему знают. Глаза Порша наполнились влагой, и усталость всех этих долгих, невыносимых дней тяжёлыми каплями скатилась по его щекам, падая на дорогой ковёр. Он плакал, смотря себе под ноги, его плечи беззвучно вздрагивали. Кинн, скинув обувь, подошёл к нему. Для альфы такое поведение Порша было непривычным и оттого ещё более тревожным. Тот Порш, которого он знал раньше, никогда не плакал. Даже в самые жестокие дни их детства и юности, даже когда мир обрушивался на него, он стискивал зубы и шёл вперёрд. Сейчас же он трещал по швам от каждого жеста, от каждого слова. Это зрелище было до ужаса печальным. Так быть не должно. Как только Кинн оказался рядом, Порш поднял на него глаза, и их обоих словно пронзила общая молния — молния боли, понимания и чего-то ещё, глубокого и невысказанного. Порш протянул руки и упал лицом в его крепкую грудь, впитывая запах хвои, который окутал его, словно защитное покрывало. Кинн аккуратно, почти с благоговением, погладил его по голове, одновременно выпуская в воздух всё больше своих феромонов. Это был инстинктивный, почти безумный порыв собственника — окружить, пометить, защитить. Словно он пытался своей волей и своей сущностью перестроить саму ДНК этого человека, выжечь чужую боль и вплести в него нити собственного спокойствия и силы. Он позволял ему плакать, не произнося ни слова утешения, которые были бы сейчас пусты и бессмысленны. Потом они вместе, не размыкая объятий, медленно осели на пол. Кинн не отпускал его ни на секунду, чувствуя, как-то хрупкое тело сотрясают рыдания. Он знал — раны на сердце ещё не зажили. Они были глубоки и уродливы. Но он будет помогать ему пережить всё. Он будет стоять рядом. Будет его незыблемой опорой в этом мире, который так жестоко обошёлся с тем, кто был ему дороже всех.

***

Порш лежал на кровати, уставившись в тёмный потолок. Кинн расположился на диване напротив, его силуэт вырисовывался в лунном свете, падающем из окна. Тишина в номере была густой, но не некомфортной. — Я разведусь в следующем месяце, — громко и чётко произнёс Кинн, его голос разрезал тишину, не оставляя места для недопонимания. — Устал играть в семью. Не могу больше врать ему в лицо. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и окончательные. Это не было спонтанным решением, вырвавшимся в порыве эмоций. Это был приговор, вынесенный после долгого, безмолвного суда. Порш не ответил сразу. Он перевернулся на бок, чтобы видеть его силуэт. — Почему сейчас? — Тихо спросил он. Не «почему», а «почему сейчас». Он понимал причины. Их брак был пустышкой с самого начала. — Потому что я больше не могу смотреть, как ты возвращаешься к нему, — ответил Кинн, и в его голосе впервые зазвучала голая, не прикрытая железной волей боль. — Потому что каждую ночь, зная, что он рядом с тобой, а я там, с человеком, которого я не люблю… И никогда не любил, это сводит меня с ума. Это стало невыносимым. Он помолчал, собираясь с мыслями. — И потому что ты снова в моей жизни. И я не намерен снова терять тебя из-за каких-то долгов перед призраками. Я устал от лжи. Себе. Ему. Тебе. Порш слушал, и в его груди что-то сжималось и разжималось. Это было страшно. Это меняло всё. Рушило хрупкий, нестабильный мир, в котором они существовали все эти годы. — Он не отпустит тебя просто так, — тихо заметил Порш, говоря о Таване. — Я не спрашиваю его разрешения, — холодно парировал Кинн. — Я информирую. Он получит всё, что ему причитается по контракту. Но наш брак окончен. — А что, если он… — Порш запнулся, подбирая слова, — …сделает что-то с собой? Ты же сам говорил, что боишься этого. — Я боялся этого, когда мне было всё равно, — ответил Кинн, его голос прозвучал устало, но твёрдо. — Когда я ещё пытался быть тем мужем, которым должен был быть. Сейчас… сейчас я понимаю, что его манипуляции и шантаж — это его оружие. И если я буду идти у него на поводу из-за страха, то так и останусь заложником в этой клетке до конца своих дней. А я этого не хочу. Больше не хочу. Он приподнялся на локте, его взгляд был тяжёлым даже в полумраке. — Ты думаешь, это эгоизм? Порш долго молчал, глядя в потолок. — Нет, — наконец выдохнул он. — Это самосохранение. Просто… — он повернулся к нему, — будь готов. Ко всему. Он не отступит красиво. — Я всегда готов, — тихо сказал Кинн. — Вопрос в другом. А ты… ты готов к тому, что будет после? Когда пыль осядет? Когда мы оба будем свободны? Этот вопрос висел в воздухе самым главным, самым страшным и самым желанным. Что будет с ними? Порш снова закрыл глаза, словно прячась от прямого взгляда и прямого вопроса. —Я не знаю, Кинн. Я… я даже не знаю, кто я такой без всего этого. Без Вегаса, без этой боли. Кем я буду, когда меня не будет определять моя ненависть к нему? — Ты будешь собой, — просто сказал Кинн. — А я буду рядом. И мы… мы разберёмся. Вместе. Порш сглотнул и спросил то, о чем думал последнее время: — Ты до сих пор любишь меня? Вопрос повис в тишине, оголённый и беззащитный, как обнажённый нерв. Он прозвучал так тихо, что его почти поглотила ночь, но для Кинна он грохнул громче любого взрыва. Порш не смотрел на него. Он лежал на спине, уставившись в потолок, его руки сжимали край одеяла. Он не уточнял, о какой любви идёт речь — о той, что была в детстве, о той, что затерялась в годах разлуки, или о той, что тлела сейчас, в этом номере, как запретный огонь. Кинн не ответил сразу. Он поднялся с дивана и медленно подошёл к кровати. Он не садился, стоя рядом, его тень накрывала Порша. — Любовь… — он произнёс это слово с лёгкой, горькой усмешкой, будто пробуя его на вкус и находя слишком простым для того, что он чувствовал. — Это слово слишком маленькое для того, что ты для меня значишь. Он наклонился, оперевшись руками на матрас по обе стороны от Порша, замыкая его в пространстве между своими руками. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Ты — шрам на моей душе, Порш, — его голос был низким и хриплым, в нём не было нежности, лишь оголённая, неприкрытая правда. — Тот, который не заживает, сколько бы лет ни прошло. Ты — первая мысль утром и последняя — ночью. Даже когда тебя не было, даже когда я пытался вырвать тебя из себя с мясом и кровью… ты оставался там. В самой глубине. Он смотрел прямо в его глаза, и в его взгляде горело что-то древнее и дикое. — Так что нет, — прошептал он. — Это не любовь. Это нечто гораздо более страшное и постоянное. Это… принадлежность. Ты принадлежишь мне. Не как вещь. Как часть меня самого. И я скорее сгорю заживо, чем снова позволю тебя потерять. Он не ждал ответа. Он не спрашивал взаимности. Он просто констатировал факт, как констатировал необходимость развода, как констатировал своё право защищать его. Это была его истина. Горькая, неудобная и безоговорочная. Порш лежал, широко раскрыв глаза, всё ещё чувствуя жар от слов Кинна на своей коже. Он впитывал каждую его эмоцию, каждый оттенок того низкого, хриплого голоса, который на мгновение сделал мир таким простым и таким пугающим. Ему казалось, что сейчас произойдёт что-то неизбежное — что Кинн наклонится и, наконец, стёр все границы между ними. Но вместо этого Кинн выпрямился. Его рука мягко легла на волосы Порша, короткий, почти отцовский жест, который контрастировал с огнём, ещё тлеющим в его глазах. — Засыпай, — тихо сказал он, и его голос снова приобрёл привычную, сдержанную твёрдость. — Я приму душ и вернусь на диван. Отдыхай. И он ушёл. Не из номера, но из того интимного пространства, что создал вокруг них. Дверь в ванную прикрылась с тихим щелчком, оставив Порша в одиночестве с грохотом его собственного сердца. Как теперь уснуть? Сердце колотилось в груди с такой силой, что отдавалось в висках глухим, навязчивым стуком. В ушах стоял звон. Всё тело было напряжено, как струна, ожидая прикосновения, которое так и не последовало. Какого чёрта? Он провёл рукой по лицу, пытаясь стереть остаточное ощущение его близости, его дыхания. Почему этот человек, всегда такой контролируемый, такой закрытый, имел над ним такую власть? Почему несколько слов, сказанных в темноте, перевернули всё внутри с ног на голову сильнее, чем любые объятия или поцелуи? Он перевернулся на бок, уткнувшись лицом в подушку, которая всё ещё пахла его парфюмом. «Принадлежность». Не любовь. Принадлежность. Слово было тяжёлым, архаичным, пахнущим кровью и древними инстинктами. И оно… пугающе резонировало с чем-то глубоко внутри него. С той частью, которая устала быть одинокой. С той частью, которая, несмотря ни на что, всегда искала в Кинне опору. За стеной послышался шум воды. Порш зажмурился, пытаясь заглушить этот звук и безумный ритм собственного сердца. В это время Кинн вошёл в душевую и, почти сорвав с себя рубашку, прижал её к лицу. Ткань была пропитана им — этим терпким, медовым ароматом Порша, смешанным с его собственной болью и усталостью. Чёрт. Желание проснулось внутри него с такой силой, что его тело напряглось, как у зверя, учуявшего добычу. Оно было острым, физическим, почти болезненным. Инстинкт кричал ему вернуться в ту комнату, прижать Порша к стене и заявить свои права на него так, чтобы не осталось никаких сомнений. Нельзя. Он с силой врубил ледяную воду. Резкие, холодные струи обрушились на него, заставляя кожу покрыться мурашками, а дыхание прерваться. Это был единственный способ остудить этот пожар внутри. Дисциплина. Контроль. Сначала развод. Разборки со всем этим дерьмом. Психолог для Порша, чтобы тот точно понял, чего хочет. А потом уже… всё остальное. Он спустил брюки вместе с трусами, но не отпускал рубашку. Он продолжал вдыхать этот сводящий с ума аромат, который заполнял его лёгкие, пьянил разум. Он рыкнул от ярости и отчаяния, когда его пальцы сомкнулись на его пульсирующем члене. Закусив губу до крови, чтобы заглушить стон, он начал медленно, почти жестоко двигать ладонью. Он дрочил, как подросток в пубертате — с отчаянной, неистовой яростью, пытаясь изгнать демонов, которые терзали его душу. И это было правдой. Рядом с Поршем он всегда чувствовал себя тем самым мальчиком-подростком — уязвимым, полным запретных желаний, от которых он когда-то сбежал, предпочтя холодную маску власти. И теперь эти желания, вырвавшиеся на свободу, рвались наружу с силой цунами, сметая все его взрослые, тщательно выстроенные защиты. Он кончил с глухим, подавленным стоном, прислонившись лбом к холодной кафельной стене. Вода смывала с него следы наслаждения, но не могла смыть осознания простой истины: его контроль над собой, над ситуацией, над своими чувствами — был хрупок, как стекло. И Порш был тем молотом, что мог разбить его в одно мгновение. Когда Кинн, переодевшись в запасные трусы и пижамные штаны, вернулся в комнату, Порш уже спал. Он лежал на боку, прижав к груди подушку — ту самую, на которой всего час назад лежала рука Кинна. Его дыхание было ровным, черты лица расслабленными, и в этом безмятежном сне он казался таким хрупким, таким далёким от всей той боли, что их окружала. Кинн медленно подошёл к кровати и опустился на корточки рядом. Его взгляд скользнул по спящему лицу, а затем он не удержался и наклонился, чтобы зарыться носом в его волосы на затылке. Тот самый, чистый, лишённый теперь химии запах ударил ему в ноздри — сладкий, медовый, с ноткой чего-то неуловимо своего, поршевского. Его внутренний альфа прорычал от глубочайшего, животного наслаждения. Глаза сами собой закатились от кайфа, словно от мощнейшей дозы наркотика. Это было сильнее, чем любое прикосновение, сильнее, чем секс. Это было первобытное, инстинктивное удовлетворение от близости своего омеги, от его запаха, от его беззащитности во сне. Он сжал кулаки, чувствуя, как по всему телу пробегает дрожь. Ему потребовалась вся его железная воля, чтобы не забраться на кровать, не обвить его руками и не вдохнуть этот аромат до потери сознания. Взяв себя в руки — буквально заставив свои мышцы повиноваться, — он медленно, почти болезненно, выпрямился и отошёл к дивану. Он улёгся, уставившись в тёмный потолок, его тело всё ещё горело, а в ноздрях стоял тот самый, сводящий с ума аромат. Сон не шёл. Он просто лежал и слушал ровное дыхание Порша, чувствуя себя одновременно и могущественным правителем, и самым слабым человеком на свете. Потому что эта хрупкая фигура на кровати имела над ним абсолютную власть, и он добровольно отдал ей свой контроль, своё спокойствие и, возможно, свою душу.