Camellia

Pov:Jennie

      Одежда промокла до нитки, волосы прилипли к щекам, а плечи соприкасались каждый раз, как мы шагали в унисон — от этого мы вздрагивали по-новому. Но никто не отстранялся. Между нами жила уютная тишина, нарушаемая только плеском волн да шелестом пальмовых листьев. И где-то между этим — на моих губах появилась улыбка. Широкая, настоящая.       Солнце давно спряталось за линией горизонта, оставив нам только мягкое свечение уличных фонарей — неярких, почти тёплых, оттого придающих всему вокруг сказочную атмосферу.       — Не голодна? — я поднимаю бровь и поворачиваю голову. Лиса, слегка склоняя голову набок, смотрит на меня с тем же вопросом, уже глазами.       — Есть чуть-чуть, — тихо говорю я. Она в ответ молча открывает дверь виллы.       — Если хочешь, могу заказать еду из ресторана… Или, если предпочитаешь, можем сами туда сходить, — предлагает она, включая свет. Я прохожу внутрь, кусаю губу, размышляя.       — Есть идея получше, — улыбаюсь, направляясь к кухне. — А что если мы сами приготовим ужин?       Я бросаю взгляд на неё и вижу, как в одну секунду её лицо меняется. Да, теперь мне особенно интересно — сколько продержится её расслабленный, «мальдивский» настрой?       — Самим приготовить?.. — Лиса сжимает губы, и мне хочется рассмеяться: в её взгляде читается сдержанная паника. Она смотрит на часы, хмурит брови. — Сейчас уже девять. Разве не проще просто заказать?       — Если мы всё упростим до автоматизма — зачем тогда вообще жить? — отвечаю я, собирая волосы в небрежный пучок. — Лиса, мы на райских островах. В шикарной вилле. Если мы сейчас вместе что-нибудь приготовим, разве это не станет одним из лучших воспоминаний?       Я улыбаюсь шире, и в ней что-то оттаивает. На этот раз — в хорошую сторону.       — Ты права, — она приближается. Слишком близко. Я даже не успеваю отступить — она идёт прямо на меня. Я пятюсь назад, пока не упираюсь в край кухонного гарнитура. Она приближается ещё, тянется рукой — и я, затаив дыхание, готовлюсь к неизвестному. Но она лишь открывает встроенный холодильник.       — Хотя… думаю, нам всё-таки придётся заказать продукты, — произносит она спокойно.       — Стоит, — шепчу я, не отрывая взгляда. — А я пока переоденусь.       Я стремительно ухожу в спальню, закрываю за собой дверь, прижимаюсь к ней спиной… и понимаю: с того момента, как мы сюда пришли, с моего лица не сходит та самая широкая улыбка.       Это странно. Это — неожиданно. Словно время откатилось назад… В те дни, когда мы только узнавали друг друга. Когда притворялись, что "брак" — это игра. Лиса тогда была закрытой, осторожной. Но со временем она привыкала. И я — тоже.

Flashback:

      Я нашла новую историю для чтения на ночь и уже предвкушала, как она увлечёт меня до самого утра. Отложив телефон, перевела взгляд на диван. Лалиса сидела там, с ноутбуком на коленях… но глаза её уже слипались. Голова всё чаще клонилась назад.       Это было не моё дело. Я колебалась, не зная — будить её или нет. Но что-то внутри сжалось. Мне стало жаль её — искренне, по-человечески. Я встала, на цыпочках подошла и осторожно заглянула в лицо.       Лунный свет скользил по её чертам. Веки опущены, плечи расслаблены, хмурый лоб разгладился. Казалось, она даже чуть улыбается.       Я осторожно взяла у неё ноутбук и попыталась уложить её. Одной рукой дотронулась до её головы, второй — до плеча, медленно наклоняя. Пот леденящими каплями скатился по моей спине — настолько мне было неловко. Но я справилась. И перед тем, как отстраниться, заглянула ей в лицо…       — Ты и правда выглядишь добрее, когда спишь, — шепчу. В ту же секунду её глаза открываются.       Я теряю равновесие от испуга — и падаю прямо на неё. Она не отстраняется. Её рука неожиданно уверенно обвивает мою талию. Наши взгляды пересекаются и она смотрит. Смотрит с нечитаемым взглядом, что не знаешь что-либо ожидать.       — Посчитаю это за комплимент, — говорит она серьёзно. А потом вдруг смеётся — тихо, легко. И я тоже расслабляюсь.       — Боже, ты ужасна! Я думала, ты обиделась или разозлилась, а ты! — я не успеваю договорить, надув губы.       — А я? — она крепче прижимает меня, не давая встать. — Я, значит, удобная подушка, да?       — Что?.. — я хмурюсь, потом догадываюсь и в испуге отталкиваюсь, съезжая вниз. Ударяюсь рукой, скривившись от боли, слышу её тихий смех.       — Могла бы просто поблагодарить. Я ведь пожалела тебя!       Я уже двигаюсь к кровати, берусь за телефон, расправляю покрывало, когда слышу за спиной:       — Спасибо.       И моя улыбка расплывается снова. Та самая, которую невозможно стереть даже во сне.

***

      Лиса — гордая. Ей сложно что-либо признать. Но она разумна и честна. Если почувствует, что нужно — поблагодарит. Даже извинится. Просто сперва ей нужно убедить в этом себя.       И я улыбаюсь… той самой улыбкой, что давно так не появлялось.       — Зачем ты так со мной?.. — прошептала я. — Ты ведь знаешь, я могу и привыкнуть…

Pov:Dohyun

      — Дохёни, я ухожу. Ты как?       Коллега заглядывает в кабинет. Я моргаю, смотрю на часы и качаю головой.       — Задержусь ещё немного, — отвечаю. Он смотрит строго, почти с укором.       — Уже поздно.       — Знаю. Просто хочу закончить статью. И правда… не хочется идти домой.       И он кивая уходит. Я снова смотрю в экран, щёлкаю по клавишам — и понимаю, что мысли рассыпались. Просто откидываюсь в кресле.       Домой идти не было ни сил, ни желания. И зачем, собственно? Четыре стены, пустая кухня, белый свет настольной лампы — всё то же. Всё, что я себе построил в Сеуле, — это тишина и работа. Я — репортёр. Моя жизнь давно растворилась в редакционных дедлайнах, ночных звонках, шуме клавиш и вспышках чужих жизней. Иногда я работаю в поле, иногда в тени, но смысл один: наблюдать.       Я холост. И, если быть честным, я одинок. Настолько, что иногда, проходя мимо витрин с чьими-то отражениями, ловлю взгляд — и не сразу понимаю, что это я. Моя семья далеко за Тэгу. Я — старший ребёнок, тот, кто «должен был добиться успеха». Я уехал за мечтой, догнал её — и остался один на один с её пустотой. Горящий Сеул принял меня, но не обнял.       Работа — это всё, что у меня есть. По крайней мере, так было… пока не появилась она.       Теперь у меня есть ещё и друг. Дженни. Но если бы всё было так просто. Она — не просто подруга. Она — как глоток свежего воздуха в прокуренной комнате. Как движение в застывшем дне. С ней я живу. Не существую — именно живу. И в этом, наверное, вся моя беда.       Я опускаю руку в карман, ощущаю знакомый холод телефона. Мгновение колеблюсь… потом всё-таки достаю. Быстро сверяю время — у неё должно быть пораньше. Сердце сжимается — глупо, нелепо — но я нажимаю кнопку вызова.       Гудки тянутся слишком долго. И как раз в ту секунду, когда я уже хочу сбросить, слышу её голос — радостный, ясный, такой родной:       — Дохён!       И я улыбаюсь. По-настоящему. Чувствую, как с плеч будто падает невидимая тяжесть.       — Как ты, Дженни? Я не разбудил? — спрашиваю тихо, но внутри всё дрожит от одного её «привет».       — Нет-нет, наоборот. Я удивлена, что ты не спишь. В Корее ведь почти час ночи!       Я прикрываю глаза, откидываюсь на спинку кресла.       — Засиделся на работе. Время потерял, — честно признаюсь, чуть усмехаясь. Хотя внутри — провал. Даже не работа уже, а просто… попытка не остаться один на один с собой.       — Так нельзя, Дохён. Сон — это важно. А тебе особенно. Завтра напишешь что-нибудь полусонное — и не отделаешься от скандала. Опять кто-нибудь обвинит тебя, что выставил их богатство в неприглядном свете, — её голос мягкий, заботливый, почти укоризненный.       Я смеюсь — чуть громче, чем нужно. Потому что этот смех — спасение.       — Ну, лучше так, чем быть как Лалиса Манобан, — говорю я, нарочито официозно меняя интонацию. — "Обращайтесь ко мне строго по имени и должности".       Дженни смеётся в ответ — звонко, открыто. И в этом смехе всё: её луч, её лёгкость. А у меня в груди — резкий толчок. Будто что-то забилось сильнее, чем должно.       — Ладно, хватит обо мне, — быстро сбиваю волну. — Как у тебя там? Нравится?       — О, Дохён, тебе просто не передать! Здесь так… живо! И люди, и природа, и даже воздух! А закат — мы смотрели его прямо на берегу моря. Это было… волшебно.       Её голос — будто переливы света на воде. Я почти вижу это всё её глазами. Почти чувствую, как её волосы колышет морской ветер. И вдруг мне тоже хочется быть там. Рядом. Просто рядом.       — Ты обязан сюда приехать, — восклицает она, и я слышу в этом столько искренности, что меня пробирает до мурашек. Я представляю её улыбку — ясную, озорную — и вдруг открываю глаза. Потому что если не открыть — начну мечтать слишком сильно.       — Обязательно, — говорю. И слишком быстро моргаю, чтобы не выдать себя. — А пока… Пожалуй, пойду. Всё-таки пора.       — Спасибо, что позвонил. Мне действительно не с кем было поделиться этим, — с теплом говорит она. И отключается.       А я остаюсь. Один.       Кладу телефон на стол и подхожу к окну. Смотрю на Сеул. Ночной, шумный, живой. Машины спешат куда-то по делам, люди внизу бегут, как будто всё ещё что-то могут успеть. А я стою.       И чувствую, как мои чувства к ней нарастают. Медленно, неотвратимо, как прилив. Они пугают. Потому что я не имею права на них. Она жената. У неё — другая жизнь. А я — просто друг.       Просто друг.       Но я знаю себя. Знаю, насколько могу быть предан. И знаю, что эти чувства не собираются отступать. Они будут расти — несмотря на здравый смысл, несмотря на границы. Несмотря даже на мою совесть.       Но разрушать её брак — я не собираюсь. Никогда. Я слишком её уважаю.       Поэтому мне остаётся только одно — надеяться на проигрыш Лалисы Манобан. На её ошибку.       И это, наверное, самое постыдное, о чём я когда-либо думал.

Pov:Jennie

      Я переоделась во что-то более свободное, почти домашнее. Обычная белая футболка с птенцом из «Луни Тюнз» и мягкие клетчатые штаны. Простая, неформальная одежда, в которой можно позволить себе быть просто собой. Я умылась, привела в порядок волосы, стерла с лица следы макияжа. После чего мы с Дохёном поговорили — и, как ни странно, именно он помог мне выдохнуть. Отпустить зажатость. Понять, что, возможно, впереди действительно хороший отдых.       Мне нужно было выговориться. Просто о своих полученных эмоциях. И он меня услышал. Просто слушал. Удивительно, но именно это мне было нужно.       Правда в том, что у меня давно не было друзей. Когда-то были — да. Но всё со временем смыло потоком работы. Даже в рабочих кругах у меня были добрые, надёжные коллеги, кого я могла бы назвать друзьями. Но они исчезали, стоило поменять среду. Всё было временно. И после свадьбы с Лалисой круг общения сжался до тонкой нити, где каждый контакт — часть семейного статуса.       А потом появился он. Дохён. Не из нашего круга, не из мира, где всё завязано на положении, связях и вечных вежливых улыбках. Он просто репортёр. Честный. Тёплый. Свободный. И то, как он умело разделяет личное и профессиональное — это по-настоящему восхищает. Мне этого не хватало. И я не знала, как сильно, пока не ощутила, как легко и спокойно с ним говорить.       Я глубоко вдохнула, собрала себя и направилась на кухню. Там уже была Лалиса. Она стояла у столешницы и методично раскладывала продукты. У неё тоже была свободная одежда — серая футболка и такие же мягкие штаны. Но футболка была завязана на талии, открывая стройный, рельефный живот. Она выглядела домашне, непринуждённо... красиво. Очень красиво.       И я вдруг поняла, что уставилась на неё. Слишком открыто. Не сдерживая взгляда. В её образе было что-то невинное и одновременно чертовски притягательное — будто я впервые смотрю на неё вне рамок наших ролей.       — Что будем готовить? — спросила она, выводя меня из мыслей своим обычным спокойным голосом.       — Эм... — я замялась, поспешно подходя ближе и опуская взгляд на продукты. — Зависит от того, что ты заказала.       Я быстро пробежалась глазами по столешнице и не могла не удивиться тому, как аккуратно она всё разложила.       — Я заказала мясо — это наш белок. Говядина, птица и рыба, — перечислила она, указывая на пакеты, разложенные строго по линии. — Овощи — клетчатка и витамины. Ещё — молочка, тесто... Всё по базовой системе.       — Лиса... это слишком много, — сказала я, чувствуя, как во мне снова поднимается волнение. — Мы ведь просто хотим приготовить ужин на двоих, не на армию.       Она нахмурилась. Конечно, не согласилась. Мы снова упёрлись в одно и то же — в наши разные взгляды на жизнь. Я всегда считала еду чем-то священным, чего не стоит переводить попросту. Она же — рационально, по схеме.       Мы действительно разные.       — Ладно, проехали, — выдохнула я, не желая углубляться в очередную немую стену. Просто хотелось... тишины между нами. Без лобового столкновения.       — Так что приготовим? — снова спросила она, и я заставила себя улыбнуться, стряхивая с плеч тяжесть мыслей.       — Давай просто обжарим мясо и сделаем к нему салат. Без изысков.       — Отлично. Главное — не забыть о пропорциях. И тогда получится полноценный, сбалансированный ужин, — подытожила она с присущей ей точностью.       Я тихо усмехнулась, отделяя нужные продукты.       — Так, Лалиса Манобан, в чём ты хороша? — пробую пошутить, сохраняя лёгкость.       — Хороша? — приподнимает бровь. — Во всём. Я не ограничиваюсь в способностях и если ты считаешь что я не умею готовить, то ошибаешься.       Я смеюсь и поворачиваюсь к ней, держа нож в руках.       — Ну хорошо. Так что берёшь — жарку мяса или нарезку салата?       — Жарку, — отвечает она, и делает шаг ближе. Смотрит в глаза прямо. Чуть дольше, чем надо.       И в этом взгляде — слишком много несказанного. Из-за чего щёки пылают.       — Ну чтож, начинаем, — быстро говорю я и обхожу её стороной.       Меня это пугало.       Я вдруг поняла, что начинаю смотреть на неё не так, как раньше. Не как на человека, который просто помог мне и моей семье, не как на ту, кому я чем-то обязана. А как на кого-то близкого.       Вначале я воспринимала Лису почти как спасательный круг. Я была в сложной ситуации, а она предложила решение. Это казалось выгодным обменом. Мы оба знали, что всё не по-настоящему. Я старалась быть благодарной, вести себя сдержанно, не переходить границы. Потом… что-то начало меняться.       Лиса стала вести себя иначе. Человечнее, теплее, внимательнее. Даже когда мы ссорились — она умела остановиться, подойти, извиниться. Она понимала. Она стала мне подругой. И постепенно я сама начала расслабляться. Стало проще говорить, проще молчать рядом. Мы с ней начали быть не как чужие.       Сначала это казалось удобным. Мы оба в игре, оба держим фасад. Но потом я заметила, что начинаю ждать её реакций. И самое страшное — я сама не заметила, как начала воспринимать всё это как должное. Её отношение. Её заботу. Как будто так и должно быть. Как будто у нас не фиктивный брак, а самый обычный, настоящий. Где люди вместе, потому что поженились по своему желанию. Где не ходят налево, не врут, не исчезают. И, кажется, она тоже начала воспринимать всё так же. Будто мы правда должны это сохранить. Будто у нас есть что-то, что нельзя просто так отпустить.       Мы оба перестали видеть в этом что-то временное. Будто всё идёт своим чередом и однажды просто продолжится. Без лишних разговоров. Мы разделили жизнь — не проговаривая, что это уже выходит за рамки нашего изначального плана.       Но всё изменилось, когда она привела ту девушку. Тогда до меня дошло — это всё временно. Что она может уйти и меня отпустить. И имеет на это право.       И тогда в сердце вспыхнуло то, что я даже не хотела признавать: я ревновала. Потому что, возможно, я уже не хотела, чтобы наши отношения были «фиктивными».       Ревность. Это начало приводить к ссорам. Я знала характер Лисы, понимала, где лучше промолчать… но всё равно умудрялась спорить с ней. Уперто. Это только всё усложняло, но мы не отстранялись. Наоборот — составили настоящий бумажный договор. С подписями, условиями, сроками.       И может, таким образом мы обе надеялись продлить эту иллюзию, пока не случится нечто, что расставит всё по местам. И этим «нечто» стали чувства. Настоящие. Слишком живые, чтобы их игнорировать.       Я наблюдала, как Лиса ловко берёт сковороду, включает плиту, выкладывает мясо. Движения точные, почти профессиональные, как будто у неё в голове уже расписан весь процесс. Я стою перед доской с ножом в руке, но ненадолго замираю, когда вижу, как она закатывает рукав и откидывает волосы назад. Простое движение, но в нём — какая-то странная, пугающая красота. Она выглядела по-домашнему… но именно в этом и был подвох. Именно это делало её ещё более неуловимой.       Я перевожу взгляд на овощи, начинаю нарезать, пытаясь погрузиться в ритм. Овощ за овощем. Тонко, быстро. Руки помнили, что делать. Эти движения остались со мной со времён, когда я работала в столовой и всё нужно было делать быстро, резко и без пауз. Работа в общепите была сложной. Но она научила многому.       — Ты и правда во всём хороша, — бросаю я тихо. Просто чтобы нарушить молчание. Или, может, чтобы просто, услышать собственный голос.       Она не отвечает. Только шкворчит мясо, и я слышу, как она сосредоточенно продолжает работу. В этом вся Лалиса — сдержанная, точная, собранная. Почти непроницаемая.       — Откуда ты вообще научилась готовить? — бормочу я, будто случайно. — У вас же на кухне от шефа до су-шефа, у всех опыт в двадцать лет.       — Это базовые навыки, — отвечает она спокойно, не поворачивая головы. — Даже если у тебя десять личных поваров, это не даёт права быть беспомощной в быту.       — Разумно, — признаю я и ставлю нож, выпрямляясь. — Я закончила.       — Уже? — она поворачивается, хмурясь.       — У тебя свои навыки, у меня свои. Я в общепите работала, знаю, как обращаться с ножом, и как быстро всё нарезать, — говорю я, чуть с вызовом, гордо подняв подбородок.       Но в её взгляде нет и намёка на похвалу. Только молчаливое... недоумение?       — Что?       — Ты разгромила полкухни, — говорит она, осматривая стол. — Вокруг всё в соке, пакеты брошены, нож едва не на полу. Это нарезка овощей или побоище?       Я оборачиваюсь и, действительно, замечаю хаос, который оставила после себя. Да, я привыкла работать быстро. Да, не думала о чистоте — просто делала. Это же нормально, правда?       — Я делала, как привыкла. Скорость — моя сильная сторона.       — Но это не скорость, а неуклюжесть, — говорит она, морща нос. И начинает убирать мою «работу».       Я застываю.       — Подожди, ты только что назвала меня неуклюжей?       Она поворачивается с лёгкой улыбкой — той самой, которая раздражает больше, чем сама критика.       — Нет. Я сказала, что твои действия были неуклюжими. Есть разница.       — Разницы никакой, — бурчу я, делая шаг ближе и вдруг, сама того не понимая, останавливаю её, взяв за локоть. Она застывает передо мной — слишком близко. Мы дышим одним воздухом.       — Есть, если понимать смысл слов, — отвечает она всё так же ровно, но я чувствую, как в её голосе пробегает легкая вибрация.       Мы замираем. И вдруг обе начинаем смеяться.       И в этот момент я понимаю: может быть, мы действительно способны быть рядом. Вот так. Просто готовить ужин. Просто ссориться и мириться. Просто жить.       Лиса... если бы ты только знала, как мне приятно это всё. Как страшно и красиво — смотреть на тебя не думая о будущем.

Pov:Lisa

      Я переставила кухонные принадлежности по бокам, стараясь, чтобы всё выглядело аккуратно. После — сделала глоток воды. Как ни странно, у нас получился спокойный, даже немного уютный ужин. Мы и раньше садились за один стол, но это впервые, когда мы не просто ели вместе, а сами всё приготовили. Для кого-то — мелочь. А для меня — событие.       — Получилось правда вкусно. Или… я просто очень проголодалась, — сказала она, не поднимая глаз, продолжая жевать.       Я слабо улыбнулась, откладывая вилку.       — Просто признай, что я отлично справилась с задачей, — сказала я и почувствовала, как взгляд Дженни стал особенно внимательным. Как будто искала во мне что-то новое. Что-то, что раньше не замечала.       — Признаю, — отозвалась она, чуть усмехнувшись. — Думаю, теперь буду чаще подталкивать тебя к готовке.       Я кивнула. Без игривости, без шуток. Просто согласилась. Потому что сейчас мне не хотелось разрушать этот покой, эту редкую, тихую гармонию между нами. Мне нравилось это молчание, эта невидимая тишина, в которой мы оба, кажется, начали дышать по-новому. Мне нравилось, что рядом была именно она. Не кто-то другой. С другими я бы уже искала повод сбежать. А с ней — наоборот. Я чувствовала себя спокойнее. Особенно в молчании. Может, потому что между нами есть то, чего ни с кем другим нет — наш общий секрет.       И я думаю, что упала первой.       Я подняла глаза на Дженни. На её лицо, расслабленное, но внимательное. Она красивая — без дурацких слов вроде «великолепна» или «божественна». Я не из тех, кто в голове разбрасывается литературными эпитетами. Но когда я смотрю на неё, мне реально не хватает простых слов, чтобы описать её. Её лицо, её движения, даже то, как она держит вилку или поправляет волосы. И да, я признаю, что меня привлекает её внешность. Это не просто догадка — я уже ощущала это. И по собственным вспышкам раздражения, и по ревности, которую никак не могла заглушить. Возможно, дело в собственничестве. По документам Ким Дженни — моя жена. Значит, ревность логична? Уместна?       Или всё-таки это чувство. Самое простое. Одновременно самое сложное. Неужели это оно?       Я ещё не до конца понимаю, что чувствую. Но точно знаю: это настоящее. И я — первая. Потому что сомневаюсь, что Дженни чувствует то же самое. Хотя… я во многом действую по своим внезапным желаниям. И, может, именно это даёт мне силу говорить.       — Помнишь, ты спрашивала о моих проблемах? — вырвалось у меня почти внезапно. Она отложила вилку и удивлённо кивнула. — Я часто не рассказываю тебе всего. Не потому что не доверяю… Просто не хочу тебя лишний раз нагружать.       Она слушала внимательно, взгляд её стал серьёзнее.       — Дело в том, что наши эскизы каким-то образом попали к конкурентам. И теперь дедушка подозревает кого-то из близких. В том числе и нас. Он даже прямо высказывает свои догадки. Из-за этого между всеми сейчас ужасно натянуто, и я... чувствую себя зажатой, — признаюсь я, стараясь не опускать взгляда.       Дженни внимательно смотрит, не перебивая. Потом глубоко выдыхает, и тихо, почти устало спрашивает:       — Почему?       Я приподнимаю брови, не совсем понимая, к чему она ведёт, но она тут же добавляет:       — Почему ты всегда говоришь мне всё в последнюю очередь? Почему каждый раз выбираешь какой-то случайный момент, чтобы признаться в важном?       — Я хотя бы говорю, — пожала плечами я, вставая, чтобы убрать за собой. — А не молчу. И если честно, это уже прогресс.       — Думаешь, я бы радовалась такому "прогрессу"? — её голос звучал ровно, но сдержанно. Она подошла ближе, дёрнула меня за руку — не сильно, но достаточно, чтобы я обернулась. Наши взгляды столкнулись, и в её было раздражение, но под ним — упрямая забота. — Почему ты всегда всё держишь в себе, Лиса? Почему мне об этом нужно узнавать в последнюю очередь?       Я молчала. А она продолжила, уже чуть мягче:       — Ты говоришь, у вас проблемы с эскизами, дедушка подозревает своих...       Я хотела что-то сказать, но не успела — Дженни, как всегда, говорила дальше, чуть на эмоциях:       — Я не требую, чтобы ты валила на меня всё. Но я рядом, Лалиса. Хоть как-то используй это. Я ещё раз говорю, что могу быть полезной и помочь. И ты прекрасно знаешь, что скрытые мотивы мне не нравятся.       Я слышу искренность в её голосе. Вижу это в её взгляде — спокойном, тёплом. И, не находя слов, просто слабо улыбаюсь. Не хочу дальше углубляться в разговор, я и так сказала больше, чем планировала. Но внутри становится чуть легче. Я расслабляюсь. И, будто по инерции, накрываю своей ладонью её руку — ту самую, что так уверенно легла мне на локоть.       — Ладно, раз уж ты такая полезная… — усмехнулась я. — Помой за собой посуду.       На её лице появилось выражение лёгкой паники, словно я предложила ей разобрать мотор.       — Может, я лучше постелю кровать? Или… разложу вещи? — пробормотала она и уже отдалялась. Я провела её взглядом, хмурясь, а потом, услышав её топот, просто усмехнулась и занялась кухней сама.       Честно? Оно к лучшему. Думаю, она бы устроила на кухне маленький апокалипсис.

***

      После уборки я медленно захожу в спальню. Основной свет здесь выключен, только лампа на тумбочке отбрасывает мягкое тёплое свечение, и вся комната словно погружается в другое состояние — спокойное, почти интимное. Кровать застелена, цветочные украшения, те самые "молодожёнские", убраны. Но общее ощущение не изменилось — уют, как будто впитался в стены.       Дженни стоит у своей стороны кровати — в свободной футболке и коротких шортах. Видно, что она уже готова ко сну, но будто не знает, куда себя деть, как удобно лечь. Что-то в её осанке выдает замешательство.       — Ты ещё не ложилась? Я думала, ты уже уснула, — говорю я, заходя чуть глубже в комнату.       Она вздрагивает слегка, поднимает взгляд и кивает, как будто сама только что это поняла.       — Блин... Лучше бы, наверное было, уснуть до твоего прихода, — пробормотала она почти себе под нос.       Я ничего не отвечаю. Не хочу смущать её ещё сильнее. Подбираю слова.       — Если тебя смущает моя компания — я без проблем могу найти поблизости отель, — говорю я, беря в руки ночную одежду.       — Нет-нет, что ты, — сразу встрепенулась она, нервно разведя руками. — Всё нормально. Мы взрослые люди. Разделить одну кровать — не конец света.       — Я просто не хочу доставлять тебе неудобства, — поясняю мягко, всё ещё не зная, как расценивать эту её суетливость.       — Перетерплю, — усмехается она, — надеюсь, ты тоже.       — Вполне. Всё... вполне, — говорю я, пряча невесть откуда взявшуюся улыбку и ухожу в ванную. Когда возвращаюсь, на кровати уже лежит Дженни — под одеялом, ближе к самому краю. Как будто оставила между нами ровно столько воздуха, чтобы можно было дышать свободно.       Я едва усмехаюсь. Осторожно забираюсь с другой стороны.       — Доброй ночи, — шепчу я.       Проходит несколько мгновений — я уже решила, что она уснула, как вдруг:       — И тебе, — тихо отвечает она.       Я не сразу понимаю, что улыбаюсь. Просто чувствую, как что-то мягкое разливается внутри.       Поворачиваюсь к центру кровати. И в тот же момент вижу — она тоже повернулась. Наши взгляды пересекаются в полумраке. Мы обе замираем, а потом, неожиданно, тихо смеёмся. Как дети, которым нельзя, но они всё равно нашли способ быть рядом.       И так, смеясь сквозь тишину, не отводя взгляда, мы засыпаем.

Pov:Marko

      Я захожу в особняк, и, прохожу к лестнице, по пути машинально срывая с губ жвачку и заворачивая её в обёртку. Холл пахнет дорогим деревом, кондиционером и свежей полировкой. Всё как обычно.       — Доброе утро, господин Манобан, — раздаётся голос слуги. Я киваю в ответ, останавливаясь.       — Где отец? — спрашиваю спокойно, протягивая скомканную бумажку. Один из работников берёт её с вежливой натянутой улыбкой.       — В своём кабинете, господин .       Двигаюсь дальше по особняку, пока не упираюсь в знакомую дубовую дверь. Перед ней — Лиам. Он тоже выглядит уставшим: мятая рубашка, всклокоченные волосы. Значит, тоже приехал только что.       Мы обменялись короткими взглядами, после чего он первым открыл дверь, а я зашёл следом.       — Доброе утро, отец, — сказал Лиам, усаживаясь. Я молча устроился рядом.       — Доброе утро, мои любимые бездельники. Мои свободные, гордые сыновья. Мои нахлебники, — отозвался он без тени иронии. Я закатил глаза.       — Давайте ближе к делу. Ради чего мы здесь с утра пораньше? — выдавил я, не желая слушать очередную тираду.       Он посмотрел прямо на меня, не отводя взгляда, а потом кивнул:       — Как вы знаете, Лалиса и Хуго временно отстранились. А у нас проблема: в руки конкурентов попали эскизы, — говорил он медленно, с расстановкой, словно выжидая нашу реакцию. Я сразу понял — он не просто делится новостями. Он нас проверяет. Подозревает. Прекрасно.       — Какая ещё проблема? Обычно такие вещи вы не считаете нужным нам сообщать, — бросил Лиам.       — А это изнутри. Кто-то из своих слил информацию, и теперь они уже показали коллекцию. Нам остаётся только гадать, кто и как. Я рассказываю вам, чтобы вы тоже были начеку. И... чтобы вы хоть раз оказались полезны, — добавил он. Конечно.       Я с трудом сдержал усмешку. Всё в его духе. Он всегда считал нас лишними. Да, мы не крутились в компании. Да, наши мелкие проекты он тоже финансировал. Но если кто и виноват в нашем отстранении — это он. Всю юность нас толкали к бизнесу, но в итоге сделали ставку на молодняк. На внуков. На «перспективных».       Плевать. Лично мне всегда было плевать. Главное — спокойная жизнь.       — Понял, отец, — ответил Лиам, и мы встали. Я промолчал — воспитание, привитое в Корее, приучило уважать старших, и иногда это было удобно. Лиам говорит — я просто стою рядом. Мне от этого легче. — Пусть Хуго разбирается. Не мешайся, — добавил он уже в коридоре.       Я усмехнулся:       — Конечно, твой сын — преданный пёс нашего старика. Он разберётся. Если, конечно, сам не слил всё.       Вены на его лбу вздулись, он шагнул ближе.       — Ты что, называешь моего сына предателем? Когда твоя дочь у него под боком и делает всё, что он скажет?       — Или ты сам всё провернул? Уж больно нервничаешь...       Он рванул вперёд, схватил меня за ворот и глухо врезал в стену.       — Следи за языком, — прошипел.       — Лучше сам держи себя в руках. А то как-то подозрительно ты пылаешь, — бросил я, оттолкнув его. И пошёл прочь, даже не обернувшись.       Честно? Да плевать мне. Хоть пусть рухнет весь этот особняк. Хоть пусть вся их фирма сгорит дотла. Хоть даже если Лалиса окажется «той самой». Меня это не касается.

Pov:Rosé

      — Наноси крем ровно. Однотонно. Чтобы попало повсюду, — говорю я, ощущая, как прохладные пальцы жены скользят по спине, оставляя за собой липковатую свежесть солнцезащитного крема.       — И не вздыхай. Ты же хорошая жена — должна помогать мне.       — Я и помогаю, — с притворным раздражением отвечает она, продолжая водить руками. — Ого, парочка наконец-то вышла.       Я поворачиваю голову. Дженни и Лиса приближаются по белому, ослепительно мягкому песку. На плечах — лёгкие парео, будто ткань из морского бриза. Обе выглядят так, будто сошли с обложки рекламной брошюры: выспавшиеся, свежие, такие гормоничные.       Мы с утра уже успели искупаться — вода была удивительно ласковой, будто обнимала. После я решила немного полежать под солнцем. Просто отдых. Тот самый, о котором мечтаешь в холодные вечера.       — Доброе утро, голубки, — говорю с улыбкой, не упуская, как они обмениваются взглядами — коротко, стеснительно. — Утро, судя по лицам, у вас действительно доброе.       Я насмехаюсь, и мне приятно видеть, как Лиса мнётся. Это, знаете ли, редкость. Она обычно непоколебима, будто стальной стержень.       — Уже успели искупаться? — спрашивает Дженни.       — Да, вода — сказка. Вот теперь загараю. А потом снова нырну, — отвечаю, растягиваясь. — Дорогая, я тебя убью, если мой загар получится пятнистым.       Слышу смех ребят. Значит, жена опять строит рожицы у меня за спиной.       — Тогда я тоже пойду. Искупаюсь, — невозмутимо произносит Дженни и, не колеблясь, снимает с плеч парео. Оно мягко падает к её ногам, а перед нами — чёрный раздельный купальник.       Я замечаю взгляд своей сестры. Застывший. Или, скорее, заворожённый. Лиса машинально скользит глазами по всему её телу, будто не может решить, где остановиться. Я почти физически ощущаю, как она сглатывает — тяжело, напряжённо.       Боже, я и не подозревала, что Лиса может быть настолько влюблённой. Настолько уязвимой.       — Ох, госпожа Манобан, вы даже спустя год брака по уши вляпались, — язвлю я, и Лиса остаётся стоять, глядя вслед удаляющейся фигуре своей жены.       — Земля вызывает Лалису! Объект обожания отдаляется! Опасность ушла! — с озорством объявляет Джису.       Я смеюсь. Хохочу даже.       — А? Что? — будто просыпается Лиса, и мы с женой переглядываемся с подавленным весельем.       — Ничего. Ты не идёшь с ней? — киваю в сторону воды.       — Ты же знаешь, я не люблю людные пляжи, — говорит она тихо и присаживается рядом, стягивая парео. — Джису, можешь и мне намазать?       — Да я вам что, персонал? — бурчит та, но мы все смеёмся. Это по-дружески.       Лиса всегда была другой. Её притягивает тишина, отгороженность. Она купается только в одиночестве.       Я благодарно целую жену после её стараний, с наслаждением прикрываю глаза и бросаю взгляд на Дженни, радостно плавающую в воде. А потом — на Лису. Она не просто смотрит. Она вглядывается. Словно впитывает.       Боже, как же они милы.

Pov:Lisa

      Вечером, когда солнце опускается ниже, мы оказываемся в ресторане у самой кромки воды. Я сижу на плетёном стуле, ветер играет волосами, шевелит лёгкое платье. Воздух густ от соли, жареного чеснока и цветущего франжипани. Вино холодит бокал, а над горизонтом уже зажигаются звёзды.       Дженни приближается с Розэ, весело болтая, почти подпрыгивая. Они говорят о каком-то упрямом раке-отшельнике, который не захотел позировать на камеру. Джен смеётся, и этот звук будто пробуждает что-то глубоко внутри меня. Я уже не считаю, сколько раз за эти дни она заставила меня почувствовать. Слишком много. И всё равно хочется ещё.       Ужин тёплый, наполненный смехом и морепродуктами, до того момента, пока не включается Фрейя.       — Ну, как тебе остров, Дженни? Всё-таки впервые в таких местах, — говорит она.       — Всё прекрасно, — коротко отвечает Дженни, и я сразу считываю: она не хочет конфликта.       — Ну конечно. Просто замечательно, — продолжает язвить Фрейя, и я закатываю глаза. Чего ей не хватает? Или все беременные такие колкие? Хотя, если вспомнить, Фрейя и раньше не отличалась сдержанным характером.       — Фрейя, тебе бы лечь пораньше, — вмешивается тётя Альма, глядя прямо на неё. — А то вижу — морщинки начали проявляться.       Фрейя хмурится, трогает лицо. За столом — лёгкие смешки.       Когда ужин почти подошёл к концу, Джису, говорит:       — Эй, мы хотели сыграть в Правду или действие. С выпивкой. Давайте? Ну же, у нас отпуск.       Я смотрю на Джен. Она пожимает плечами, игриво улыбается. И я понимаю — она согласна. Все пары кивают. Тётя уходит. Я собираюсь с ней, но…       — Может, я тоже пойду… — начинаю, но Дженни ловит мою руку, сжимает.       — Останься. Это ведь тоже часть отдыха, — говорит она, и я без слов опускаюсь обратно. Словно по команде.

***

      Мы переместились в тёмный, уютный угол ресторана, где экзотическая музыка мягко вибрировала в воздухе, словно убаюкивая. Плюшевые диваны тонули в полумраке, стены будто дышали влажным ароматом ночи — пряного, терпкого, с ноткой чего-то неуловимого. Свет падал мягко, рассеянно, рисуя на лицах длинные, подрагивающие тени. В этом сумраке всё казалось глубже — шёпоты тянулись, взгляды цеплялись дольше, а прикосновения обретали иной вес. Вечер, казалось, готовил нас к откровениям, будто сам воздух становился исповедальней.       Игра началась. Первый вопрос разрядил обстановку: посыпались лёгкие подначки, громкий смех.       — С Лисой неинтересно, — усмехнулась Розэ, прерывая ход мысли. — Она не пьёт. Всё время выбирает «правду», да ещё и сразу отвечает.       — Я ненавижу алкоголь, — спокойно отзываюсь.       Очередь доходит до Джен.       — Действие, — произносит она с лёгкой бравадой, почти в шутку, но я знаю: если бы она выбрала «правду», могла бы не справиться с тем, что накопилось внутри. Или наоборот — высказать то, что разрушит всё. Поэтому — действие. Всегда проще спрятаться за игрой.       Розэ прищуривается, переводит взгляд с Дженни на меня и обратно. В её взгляде — озорство, но и странная задумчивость, будто она чувствует напряжение между нами и нарочно подталкивает.       — До конца игры сидишь на коленях у своей любимой, — с непроницаемой улыбкой произносит она.       Слово любимая ударяет по нерву. Я выпрямляюсь. Словно это слово задело ту часть меня, которую я упорно прятала всё это время. В глазах Розэ — ничего, кроме веселья, они ведь видят нас как «идеальную пару». Красивая картинка.       Дженни тоже поняла суть. Я почувствовала, как в ней на секунду дрогнуло что-то, прежде чем она поднялась. Её движение было уверенным, но я знала — внутри у неё всё так же колотится. Она подошла ко мне, и плавно, почти извиняющимся жестом, опустилась на мои колени. Медленно. Словно боялась, что своим весом нарушит хрупкое равновесие, или спровоцирует мою реакцию, которую я сама не могу предсказать.       Она села, и я почувствовала всё сразу: её тепло, её дыхание, то, как её волосы коснулись моей щеки. Она была легка, как пушинка, и в то же время я чувствовала каждый грамм. Её бедро касалось моего бедра, её спина мягко прижималась к груди, и я едва удержалась, чтобы не положить руки ей на талию — для удобства, для равновесия, для чего угодно, лишь бы прикоснуться.       Я застываю. Не знаю, куда деть руки. Сердце колотится слишком громко, я слышу его даже в висках. Я боюсь, что кто-то услышит, как оно выдаёт меня с головой.       Всё вокруг будто затихает. Музыка пульсирует в полу, но для меня существует только её тело, её дыхание и её молчание. Мы близки физически, но внутри меня — целый ураган сдержанности. Я не знаю, где позволено, а где уже предательство самой себя.       — Лиса, твоя очередь, — говорит Джису, и я с трудом возвращаюсь в реальность. Меня словно выдернули.       — Хорошо... — голос мой будто чужой. — Тогда правду.       — Что бы ты изменила в своей жизни, если бы могла? — звучит вопрос.       Он простой. Но именно это и делает его опасным.       Что бы я изменила?       Я смотрю куда-то в темноту, мимо всех. Ответ не приходит. Или приходит — но не в виде слов. В виде образов. Моё поступление на бизнес. Моя семья. Мои ошибки.       Мой мозг заполняет гул, а внутри — тишина. Давящая, невозможная.       — Время! — слышу я.       Я резко хватаю шот и выпиваю. Алкоголь обжигает горло. Я морщусь, почти закашливаюсь. Он отвратителен. Я ненавижу его. Но сейчас — он был спасением.       — Ого... — слышу говорит кто-то.       И в этот момент вес с моих колен исчезает.       Она встаёт. Резко. Слишком быстро.       — Мне стало душно. Пожалуй, нужно прогуляться, — коротко произносит Дженни и, не глядя, уходит. Словно сбежала.       Я не сразу понимаю, что произошло. Сердце догоняет тело. А потом — догоняю уже я.       — Я за ней, — бросаю и встаю, чувствуя, как в ушах пульсирует. Алкоголь? Ненавижу.       Она идёт вдоль берега. Идёт быстро. Почти убегает. Тонкая спина, напряжённые плечи. Волосы разметались, сливаются с темнотой. Она идёт туда, где ещё вчера я просила прощения.       — Дженни! — зову её и догоняю, касаясь локтя. Она разворачивается, и я вижу — глаза полны слёз.       — Джен…?       — Что?! — срывается она, словно от крика разрежается гроза. — Что, Лиса?! Что ты хочешь сказать своей самой большой проблеме?!       Я отшатываюсь. Не сразу понимаю её слова. Алкоголь действительно вспомог ей.       — Что ты хотела бы изменить в своей жизни, если бы могла? — продолжает она, дрожащим голосом. — И ты… не смогла ответить. Даже соврать не смогла! Потому что на кончике языка — я, да? Я та ошибка, которую ты бы вычеркнула, если б могла?!       — Нет… — выдыхаю я. Но она уже не слышит.       — Скажи! Скажи, что ты просто случайно помогла несчастной девушке, а потом назвала её невестой — случайно. Потому что иначе твоя психованная семейка тебя бы сожрала! Скажи, что жалеешь!       Она почти кричит. И каждая её фраза — как пощечина. По щекам, по сердцу, по тем частям меня, где я думала, всё мертво. А оказывается — живее некуда.       — Дженни… — я тянусь к ней, но она отходит.       — Я не сплю, Лиса. Не могу нормально дышать, есть, думать. Потому что внутри — страх! Если ты решишь бросить меня, я и моя семья — утонем. Ведь никогда не найдём сумму которую ты вписала в договор. Поэтому я каждый день гляжу на тебя и думаю: как тебе угодить? Как не обидеть? Как не переполнить чашу?       Её голос становится хриплым. Почти сорванным.       — Я… теряюсь. То ты мягкая, и мне хочется провалиться в тебя, как в родной дом. А потом — ты закрываешься. Надеваешь шипы. И я больше не могу подойти. Я путаюсь, Лиса! Я не знаю, где кончается игра и начинается реальность!       В груди всё дрожит. Но она не останавливается.       — А твоя ревность?! — бросает она. — Ты сама признала, что ревнуешь. И не к кому-то левому, а к моему другу! К тому, кто хотя бы слушает меня, кто понимает!       Упоминания Дохёна звучит как пощёчина. Нарочно. Я чувствую, как сжимается горло. Внутри поднимается жар.       — Ты можешь кричать. Можешь уйти. Потому что я устала, Лиса! Устала всё держать в себе! Устала бояться! Устала… быть той, кого ты за человека не принимаешь.       И всё. Она отворачивается. Уходит по берегу, вода облизывает её ноги, а я стою, не дыша.       Но я не могу дать ей уйти.       — Думаешь, мне не больно?! — голос мой разрывает воздух. Я догоняю, разворачиваю её к себе. — Думаешь, я не устала от этих спектаклей, от притворства?! Я устала. Так же, как и ты.       Она смотрит на меня. Губы приоткрыты. Дыхание рваное.       — Тогда давай! — кидает она. — Разрушим этот брак! Хватит недосказанности!       И тут я понимаю. Либо мы сгорим. Либо — вспыхнем впервые по-настоящему.       — Тогда расскажем всё! Никаких недомолвок, — произношу я, шаг за шагом сокращая между нами расстояние, пока мы не оказываемся лицом к лицу. Сердце грохочет в груди, будто загнанный зверь, но я не отступаю. Я больше не могу прятаться за маской хладнокровия. Я устала быть тенью самой себя.       Я поднимаю взгляд — в её глазах тревога, сбивчивое дыхание. Мы обе на краю чего-то хрупкого и необратимого.       — Я смогу, — выдыхаю тихо, словно себе. — Я не та, кто прячет своё мнение, тем более… чувства.       И прежде чем страх снова закроет мне рот, я произношу это:       — Ты мне нравишься. Да. Я ревную. Безумно. И это чувство — оно незнакомое, жгучее, непривычное. Оно пугает меня, — делаю паузу, — даже меня, кто привык стоять в центре бури, кто ежедневно выживает в войне под названием "бизнес".       И только произнеся это вслух, понимаю: я действительно сказала это. Слова, которые даже в мыслях прятала. Слова, которым не давала оформиться — из страха, из гордости.       Попробовать стоит?       — Что?.. — шепчет она. Будто с этих трёх букв улетучивается весь алкоголь, весь гнев, вся броня.       Я делаю последний шаг, тот, которого боялась больше всего. Но он кажется — единственно верный.       — Дадим нам шанс? — тихо, но с твердостью спрашиваю я. — Попробуем… наконец настоящие отношения.