Camellia

      После того как я высказала всё Лисе прямо в лицо, я выскочила из её кабинета и тем же быстрым шагом пронеслась через весь офис. Дышать становилось всё тяжелее. Я машинально провела рукой по шее, будто там был туго затянутый узел, но под пальцами оказалась лишь моя холодная кожа.       Я не просто сказала ей, что думаю. Я ударила в самое слабое место. Даже не обдумывая — просто сделала ей больно. И я знаю, что попала точно.       На улице я почти вслепую остановила такси, села внутрь и на автомате назвала район. Мы тронулись. Я уже забыла про Дохёна, про офис, про всё. Мысли уносились прочь, как и машина.       Её непредсказуемость. Да, я думала об этом. Я знала, какой она может быть. Но всё равно верила, что у нас что-то получится. Какая наивность. Что я ожидала от той, кто прежде строила отношения из расчёта?       Когда я вспоминаю свои прошлые романы, они кажутся мне чем-то летним. Таким лёгким и несерьёзным. Первая влюблённость в школьные годы, красивые, но обманчивые лица. Потом — старшая школа, работа официанткой, робкие прикосновения, наивные признания, стеснительные поцелуи. Всё это было неловко, но по-своему чисто. А потом — взрослая жизнь. Где уже неважно, как человек выглядит. Главное — совпадают ли взгляды, сочетаются ли характеры, не будут ли души друг друга калечить.       Среди всех, кого я знала, Лалиса — самый трудный человек. В ней сочетаются противоположности: с одной стороны — тепло, нежность, мягкость, от которых хочется растаять. А с другой — холод и бескомпромиссная целеустремлённость, от которых замираешь в оцепенении. Иногда кажется, что ей всё равно. Что её чувства — это просто функция, и если они мешают цели, она их отключает.       Если так посмотреть, я не смогла бы быть с такой. Я бы убежала. Даже несмотря на договор. Даже если бы мне пришлось всю жизнь выплачивать долг. Я бы ушла. Но почему тогда сердце не даёт покоя? Оно сжимается, как в тисках, стоит только подумать, что Лиса — слишком сложная. Что мы не справимся. Что она не услышит, а я не выдержу. Что мы просто сломаем друг друга, пытаясь быть вместе.       Гнев уходит. Вместо него приходит боль. Боль от того, что я не смогла достучаться до неё. От того, что она, думая, что поступает правильно, делает мне всё больнее. От того, что в её глазах я, наверное, просто игрушка?       Я сглатываю. Опускаю взгляд на руки. Чуть ниже запястья — красная нить. Завязанная туго. Узел которого она сделала сама.

***

      — Мы приехали, госпожа, — говорит таксист. Я киваю, передаю наличные и выхожу. Воздух моего района сразу окутывает меня — сырой, но тёплый. Всё здесь осталось таким же. Эти улицы, эти дома, эти люди — словно застыли во времени. Здесь живут не для того, чтобы стремиться выше, а чтобы просто жить. Спокойно. В своей реальности. Такой разительный контраст с миром Лисы.       Я иду по старому тротуару, треснувшему, поросшему травой, и он напоминает мне улицы где-нибудь в Италии — неухоженные, но живые. Дома кирпичные, обшарпанные, местами почти развалившиеся, но для меня — родные. Главная дорога идёт вниз, и я словно спускаюсь по холму, шаг за шагом, всё глубже. Мой район всегда был "низом" — и по географии, и по статусу. Как бы ты ни выпрямлял спину, всё равно живёшь внизу.       — Дженни? Это ты? — женский голос вырывает меня из мыслей. Я оборачиваюсь и вижу группу бабушек. Стараюсь улыбнуться, вежливо кланяюсь.       — Да, добрый день.       Они переглядываются, их взгляды скользят по моей одежде. Мне становится неловко. Хочется уйти, но одна всё-таки заговорила:       — Дженни, а почему твоя половинка никогда с тобой не появляется? Неужели наследнице Камелии так противно бывать в нашем районе?       — Да-да, она всегда такая, — добавляет другая. — Ни разу не подошла, смотрит с таким лицом, будто нас за людей не считает.       — У неё просто холодный взгляд, — твёрдо говорю я, поворачиваясь к ним. — Она никого не ненавидит. Просто… она не из тех, кто умеет быть ласковой с незнакомыми. Вы не знаете, какие у неё отношения с моей семьёй. Поэтому, пожалуйста, не судите её по одному взгляду.       Женщины замолкают, переглядываются. Я разворачиваюсь и иду дальше, но вдруг слышу за спиной:       — Смотрите-ка, кого она из себя строит. Год назад ходила в старом пальто, а теперь будто принцесса. А родители с сестрой всё так же живут в бедности, от которой она сама сбежала.       Я замираю. В ушах звенит, как при подъёме в горы. Я слышу каждое слово:       — Посмотрите, в чём она. Сплошь бренды. А мать её — в одном и том же платье по всем праздникам ходит...       Ком подступает к горлу. Я не знаю, от их слов или от ощущения беспомощности. Я ведь и правда верила, что помогу Лисе, получу деньги и наконец подниму семью. Но теперь всё изменилось. Лиса будто хочет, чтобы брак стал настоящим. И я... я уже не знаю, чего хочу сама.       Я быстро зашагала вперёд, чтобы не слышать ещё больше, и вот уже поднимаюсь к нашему дому. Старый дом. Я замечаю, как несколько кирпичей выпирают из стены — наверное, скоро выпадут, а отец, бормоча под нос историю этого дома, аккуратно вставит их обратно, уверяя себя, что всё в порядке.       Лиса, хоть и не была обязана, когда-то предлагала купить для нашей семьи новый, удобный дом. Но отец отказался — упёрся в свою гордость, сказал, что не возьмёт ни копейки с чужих рук.       Он всегда надеялся на меня. Смотрел на мои успехи, как на единственный шанс хорошей жизни. Он получил инвалидность лет десять назад, после несчастного случая на заводе. Мне тогда было шестнадцать. И из-за этого он больше не мог работать — ни физически, ни морально. А ведь он был из тех людей, кто держится за что-то привычное. Без завода он будто потерял себя. Всё повторял, что с ним обошлись несправедливо, что завод просто решил избавиться от "лишних". Он злился, жаловался, иногда пил… всё что угодно — кроме того, чтобы найти новое место работы.       Жизнь резко изменилась. Сначала по мелочи — меньше еды, меньше трат. Потом — всерьёз. Мы ложились спать голодными, просыпались, чтобы стоять в очереди за булочками, которые раздавали в районе. А мама… моя несчастная мама… она постарела за считаные месяцы, всё переживая за нас. Она тоже пыталась найти работу. Но выросла в тяжёлых условиях, без образования — и устроилась лишь уборщицей в той самой школе, где мы с Ханной учились тогда.       А это уже был ад. Я не забуду, как дети были жестоки. Некоторые специально пачкали, проливали воду, чтобы "мать Дженни снова мыла пол". Им это казалось смешным. Им хотелось увидеть, как я отреагирую. Но я держалась. Плакала только в одиночестве, в уборной. А Ханна — наоборот. Она была грозой этих идиотов. Дралась, ругалась, вызывала на разборки в свои то девять лет. И тогда наша мама в своей рабочей форме сидела перед директором, выслушивая очередной выговор.       Я всё помню. Такое не забывается.       Когда мне исполнилось семнадцать, я поняла, что так больше нельзя. Без меня они не справятся. Я начала работать. Училaсь днём — работала вечером. Родители радовались, гордились, хвалили каждую мелочь. Им это казалось подвигом. А я просто хотела хоть что-то изменить. Хотела почувствовать, что могу быть полезной.       После школы поступить уже не получилось — ни денег, ни времени не было. Родители лишь махнули рукой: "Ты и без диплома прорвёшься. Умная ведь". А я — глупая поверила их словам.       Так прошли мои десять лет. Работа на износ. Смены, подработки, редкий сон. Всё — ради семьи. Ради Ханны, чтобы она не испытала того, что пришлось пережить мне. Я всегда делила свои заработки и старалась покупать Ханне всё: одежду, игрушки, всё модное и нужное — лишь бы она не чувствовала себя хуже других детей. Признаться, я и сама тогда ещё была ребёнком, но очень хотела, чтобы младшей не пришлось ни о чём беспокоиться. Но, конечно, вещи были не новыми и не такими дорогими — из-за этого, как потом оказалось, над ней издевались. Тогда я решила работать ещё усерднее, чтобы покупать ей вещи получше, по-настоящему качественные. Родители не принимали этого — говорили, что Ханне всё это ни к чему. Но я всё равно прятала свои заначки и продолжала радовать сестру.       Год назад мне повезло: я устроилась в пятизвёздочную гостиницу. Не без помощи знакомого, конечно. Меня взяли клининг-менеджером. Я впервые за долгое время получала стабильную зарплату. Щедрые чаевые. Я поверила, что наконец-то… всё наладится. Ханна должна была поступать в университет в будущем, и я была готова тащить это дальше.       Но судьба, как всегда, решила иначе.       Я оказалась в самом дне. И тогда, по чистой случайности, появилась она. Лалиса. Перевернула всё с ног на голову.       — Дженни! — я выныриваю из мыслей и, оглянувшись, вижу за спиной Ханну. Она ярко улыбается и тянется ко мне. — Когда ты приехала? Разве вы не на отдыхе?       — Пришлось вернуться пораньше. Из-за дел Лисы, — я принимаю её объятия и спокойно выдыхаю, чувствуя тепло родных рук.       — А где она? Не приехала тоже? — с горящими глазами спрашивает Ханна. Я качаю головой — она закатывает глаза.       — Всегда так. Могла бы и выманить её, — фыркает она, проходя вперёд, и мы наконец достигаем нашего дома.       — Ты по ней скучала больше, да? — усмехаюсь я.       Она оглядывается и, смотря на меня серьёзно, спокойно отвечает:       — Да.       — Ах ты, засранка, — шлёпаю её по попе, и она, смеясь, толкает дверь.       — Мам, пап! Дженни приехала! — восклицает она, и сразу появляются знакомые лица. Один за другим, радостные, улыбающиеся. Они подходят и обнимают меня — и я вдруг снова чувствую себя маленькой.       — Ох, дорогая, как я рада, что ты благополучно добралась, — мама крепко обнимает, прижимает к себе. Я улыбаюсь и обнимаю в ответ.       — Конечно, благополучно. Знаешь, какие сейчас самолёты надёжные? Не то что в наше время, — говорит отец.       Мама цокает:       — Ой, говоришь, будто когда-то летал на самолёте. Ты же даже на нормальных машинах не ездил!       Отец смеётся, я слабо улыбаюсь. И вдруг он говорит:       — Нет, ездил. На званый ужин от Манобан. Нас тогда забрали в их машинах. Вот тогда я и понял, что такое роскошь.       Я смотрю на него и едва не тону снова в воспоминаниях. Но вместо этого беру родителей под руки и улыбаюсь:       — Лучше я расскажу вам про остров, м? Может, в будущем и вас туда отвезу.       Они смотрят на меня и смеются, а отец привычным жестом треплет мои волосы.       — Если снова выйдешь на работу — сможешь, — говорит он. Я замешкалась.       Я не думала о работе. Не потому что привыкла к роскоши особняка — я просто… расслабилась после того случая. Забыла про клиентов, графики, стресс. И у меня нет ни диплома, ни связей — только возможность снова стать частью обслуживающего персонала. А это значит — снова клиенты. Снова та дрожь, что прошивается по спине.       — Зачем ей работать, если Лиса и одна сумеет их обеспечить? — вслух рассуждает мама.       И в чём-то она права. Но я-то знаю: с таким характером Лисы мы долго не протянем. И зависеть от неё… я бы не стала.       — Почему моя дочь должна зависеть от кого-то? — вмешивается отец. — Думаешь, она не сможет добиться такого же успеха, как Лалиса?       Я тяжело вздыхаю.       — Сравнил тоже… — смеётся мама, и этим смехом как будто подводит черту. — Лалиса ведь наследница целой фирмы. Конечно, она добилась успеха.       — Быть богатым — это не привилегия, — говорю я, вдруг вспоминая собственные слова. Я не хочу думать о Лисе. Но такие комментарии, эти полускрытые уколы — задевают. Моя мама только что сказала, что Лиса добилась всего лишь из-за своей фамилии. Тогда почему Марко и Лиам — с той же фамилией — не добились? Почему они ходят по особняку как чужие? Почему прячутся за мелкими бизнесами, не имеют права голоса в доме?       Родители переглядываются. Похоже, уже готовы начать спор — но меня спасает звонок в дверь. Я вздрагиваю и вскакиваю.       — Я открою, — говорю и иду к двери. На ходу бросаю взгляд на свою одежду. Чёрт. Я ведь даже сменку не взяла — не хотела возвращаться в особняк.       — Сейчас, секунду! — кричу, нахмурившись.       Открываю тяжёлую дверь. Она со скрипом поддаётся — и передо мной оказывается лицо…       …Лисы?

*Pov:Lisa*

      — Остановись здесь и подожди, — прошу я водителя, не желая, чтобы машина заехала дальше, туда, где начинаются трущобы семьи Дженни.       Я жду, пока водитель обходит машину и открывает мне дверь. Затем он поднимает крышку багажника и извлекает оттуда десятки фирменных пакетов — логотипы брендов сверкают даже днём.       — Госпожа, мне отнести? — он спрашивает почтительно, а я, нахмурившись, бросаю на него взгляд и нехотя киваю.       — Конечно. Ты же не думаешь, что я сама всё это потащу, — отвечаю я холодно, без настроения, разворачиваюсь и направляюсь к их дому, не дожидаясь его.       Он послушно идёт следом.       Что случилось? Как всё так стремительно покатилось под откос всего за один день? Утром Дженни сказала, что я ей нравлюсь, — а теперь я уверена, что она меня ненавидит.       Я даже не успела ничего ей объяснить. Когда она вышла из моего кабинета, во мне будто что-то оборвалось. Я осталась сидеть в полной тишине, опустошённая, целых десять минут, пока Ёндэ не вошёл и не выдернул меня из собственных мыслей. Тогда я наспех отдала распоряжение — купить подарки для её семьи — и отправилась сюда, зная, что она будет именно здесь. Она всегда пряталась дома, когда испытывала боль. Потому что, кроме родных, у неё никого нет. Когда она разочаровывается во мне, она возвращается к ним. Я это понимаю.       Я иду по узким тропинкам, погружаясь в её мир — в то, из чего она вышла. Каждый шаг будто втягивает меня в другую реальность. В реальность Дженни.       Я делаю шаг вперёд — и начинается спуск вниз. Каждый метр — как символ социального падения. Асфальт здесь кривой, кое-где потрескавшийся. По краям — покосившиеся кирпичные дома, ограждённые ржавыми решётками. На окнах — старые пластиковые занавески, за которыми едва пробивается свет. Пространства почти нет — улицы настолько узкие, что едва ли впишется даже маленькая машина. Всё кажется сдавленным, стены словно нависают сверху.       Кирпичи выедены временем, штукатурка облупилась, а местами на стенах проступает чёрная плесень. Некоторые дома выглядят так, будто держатся только на скотче и фанере — дешёвые пластиковые панели, прибитые в попытке хоть как-то пережить зиму.       Я иду дальше. В одном из переулков трое детей играют на улице. У одного — драные штаны и кроссовки, давно потерявшие форму и размер. Они гоняют ржавый велосипед без сиденья и смеются так, будто в этом и есть счастье. Абсурд. Мне кажется, в их глазах читается больше истощения, чем радости.       Я продолжаю идти, вдыхая тяжёлый воздух — здесь он всегда казался мне вязким. Запах сырости, старых стен, пыли и потрескавшейся земли.       Если бы бедность могла говорить, она звучала бы голосом этих улиц.       Наконец я подхожу к дому Дженни. На миг оборачиваюсь. Да, за мной наблюдали с начала улицы. Взгляды следят за каждым моим движением. Признаю — взгляды жителей этого района острее, чем вспышки папарацци. Я вдыхаю глубже, набираюсь решимости и стучу в дверь.       Тишина.       Снова стучу — чуть громче, настойчивее. И вот она появляется.       Дженни.       Она не выглядит удивлённой. Возможно, на секунду — да. Но быстро собирается, скрещивает руки на груди и смотрит прямо на меня. Как будто между нами уже всё сказано — и в то же время ничего не сказано вовсе.       — Дженни, — мягко зову я, но она остаётся непроницаемой. В её лице больше нет той ярости, что была в офисе, и за это я, пожалуй, благодарна. Но теперь её молчание беспокоит куда больше.       — Кто пришёл, дочка? — сзади появляется её отец. Я быстро собираюсь, выпрямляюсь и вежливо кланяюсь.       — Добрый день, господин Ким.       — Лиса? — он действительно удивлён. Я тем временем ловко принимаю пакеты из рук водителя, киваю тому, давая понять, что он может идти.       — К добру ли ты? — спрашивает отец, сдержанно, но с интересом.       — Всё в порядке, господин. Я пришла за Дженни, — спокойно отвечаю я, делая шаг вперёд. Почти оказываюсь перед ней, но она тут же отходит в сторону.       — Я останусь дома на некоторое время. Впрочем, ты и так легко сможешь узнать, где я, — произносит она с лёгкой усмешкой и тут же уходит.       Я сжимаю челюсть. Нет, я не злюсь на неё. Я злюсь на себя. На это бессилие, с которым ничего не могу изменить.       — Заходи, не стой в дверях, — говорит господин Ким. Я киваю и вхожу, сглотнув напряжение. Я уважаю их. Всех. Правда. Но мне здесь неуютно. Не из-за грязи — здесь чисто. А из-за старья, из-за обстановки, чуждой мне. Всё вызывает внутреннее сопротивление.       — Вы снова поссорились? — спрашивает он буднично.       — А? Нет, господин Ким. Всё у нас хорошо, — отвечаю я, проходя дальше.       И тут в дверях кухни появляется мать Дженни. Она тепло улыбается.       — Добро пожаловать, дочка, — говорит она.       Я невольно улыбаюсь в ответ, хоть и чувствую себя неуютно. Это «дочка» звучит слишком тепло для меня.       — Это вам. Прошу, примите, — я протягиваю пакеты. — Это от меня. Просто знак уважения.       Она благодарно принимает, а я тем временем оглядываюсь, точно прицеливаясь взглядом в сторону комнаты Дженни.       — Прошу прощения... Я хотела бы с ней поговорить, — говорю я, и, получив разрешение, я вежливо отхожу от них и направляюсь к двери её комнаты. Замираю на секунду, перевожу дыхание — не знаю, как зайти и с чего начать разговор. Пока я стою, собираясь с мыслями, дверь вдруг открывается, и я сталкиваюсь с ней лицом к лицу.       Она сразу стиснула зубы, и делает движение, чтобы обойти меня и выйти. Но я в этот момент решаюсь — крепко хватаю её за обе руки и заталкиваю обратно в комнату.       — Дженни, дай мне сказать, — прошу я спокойно, стараясь говорить мягко. Но как только она оказывается в комнате, тут же вырывает руки из моей хватки.       — Что сказать?! — бросает она, шепотом, но с криком в голосе. — Я не намерена тебя слушать. И не буду. Я всё для себя решила. Не знаю, что между нами, но это неважно. Я разрываю всё!       Я глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю, прежде чем ответить.       — Разрываешь?.. Дженни, всё, что ты узнала — это было до тебя. Да, я признаю: я совершила ошибку, поставив на тебя слежку. Но я сделала это не из плохих намерении, а потому что... — я запинаюсь, — потому что хотела тебя защитить.       — Защитить?! — её голос срывается. — Ты больная! — бросает она и смотрит на меня с презрением. Я быстро сокращаю расстояние между нами и вновь берусь за её руку, но она резко отдёргивает. Это уже начинает раздражать.       — Я беспокоилась. А ты с самого начала не захотела меня слушать, — говорю я твёрдо. — Я не доверяла Дохёну. Я боялась, что он может причинить тебе вред. И к тому же — появилась эта дурацкая история с кражей эскизов. Всё слишком странно и небезопасно. Я просто хотела оградить тебя. Но у нас не было таких близких отношений, чтобы я могла открыто сказать, насколько ты мне небезразлична!       Она впервые замолкает. Я вновь беру её за руку — в этот раз она не сопротивляется.       — Я не состояла в настоящих отношениях. Не знаю, как нужно, как правильно. — Я осторожно подношу её руки к губам и целую. Сначала одну, потом вторую. Она молча следит за моими действиями. И не отстраняется.       Я сжимаю её пальцы в своих.       — Но одно точно знаю: что в отношениях нужно прислушиваться и пытаться понять мысли друг друга.       — Лиса… — тихо вздыхает она, выдергивая руки. Закрывает глаза и отходит от меня, выдерживая расстояние.       — Как бы это ни выглядело со стороны, как бы глупо ни звучало, но я хотела чувствовать, что ты в безопасности. Так я могла спокойно дышать, — говорю я, сжав кулаки. Признаться в этом — будто шагать по собственному самолюбию. Но, наверное, именно так и строятся настоящие отношения — на честности?       — Ты призналась мне в чувствах, зная, какая я. С моим характером. Со всеми недостатками… Так прости меня, Дженни. Прости.       Я смотрю ей в глаза — и выгляжу наверное жалко. Не думала, что когда-то смогу быть настолько уязвимой, но это всё, что я сейчас могу выдавить.       Она долго смотрит на меня. Её выражение лица постепенно смягчается.       — Хорошо. Я прощаю тебя. Но чтобы больше — никаких подобных ситуаций без моего ведома, — говорит она строго, скрещивая руки.       Я едва сдерживаю радостную улыбку, но она сама появляется на моём лице. Я киваю, делаю шаг к ней — но она тут же преграждает путь руками.       — Я серьёзно. Больше — никаких выкрутасов. Я не терплю скрытности. Особенно за своей спиной.       — Постараюсь, — отвечаю я и ловлю её руки. Мои уши краснеют — наверное, из-за чувств, которые внезапно нахлынули. Я тяну её за руки, глядя прямо в глаза. Сейчас её взгляд более-менее спокойный, хоть и строгий, но это гораздо лучше, чем видеть в нём отвращение. Я притягиваю её ближе и не могу насытиться, глядя на неё. Каждый сантиметр её тела, каждый миллиметр лица — прекрасны. И тот факт, что она моя, — делает меня такой счастливой.       Правда.       С чем я могла бы сравнить это чувство? С той самой детской победой, когда я впервые обыграла Хуго в прятках? С тем, как заняла первое место в классе? Или когда я подписала первый большой контракт, а дедушка впервые сказал, что гордится мной?       Я не знаю… Но я чувствую счастье. И мне это нравится.       — Поехали домой. Я тебя подвезу, а потом — в офис. А вечером, обещаю, поужинаем вне дома, — говорю я, едва сдерживаясь, чтобы не заключить её в объятия, не зацеловать.       Но она делает шаг назад. И спокойно отвечает:       — Я не поеду.       — Что?.. — я выпрямляюсь, смотрю ей в глаза, и вижу — она не шутит.       — Я останусь у себя сегодня. С родителями и сестрой, — говорит она нежно. И в этот момент я чувствую, как внутри всё начинает скручиваться. Я сглатываю и медленно качаю головой.       — Дженни, мы ведь всё уже решили… — я пытаюсь улыбнуться, показать, что не злюсь, не расстроена, но она всё видит. И всё понимает. Подходит ближе, кладёт ладони на мои щёки.       — Да. Но я тоже имею право выбирать. Сегодня я хочу быть с семьёй, — её пальцы скользят к моему затылку, перебирают волосы. Медленно, лениво. Но в этих движениях — столько манипуляций.       — Дженни, дедушка будет спрашивать, где ты. Будет думать, что мы снова поссорились… — я осторожно ставлю ладони на её талию. Чувствую, как она чуть вздрогнула, но не отстраняется.       — Тогда останься. Разом избежим и допросов, и подозрений, — она склоняет голову, смотрит снизу вверх — она знает, в какую точку бьёт. Знает, как я не переношу этот район. Как чуждо мне всё это.       — Дженни… — выдыхаю я, сжав пальцы на её талии.       — А ты не можешь. Не можешь и на одну ночь выйти из зоны своего комфорта. Я меняю всё: живу в доме, где меня не принимают, подстраиваюсь под чужие правила ради тебя. А ты даже на одну ночь не можешь остаться, — голос её тихий, но так громко отдаётся в ушах.       Она делает попытку отстраниться, но я не отпускаю.       — Ладно. Езжай. Я тебя простила. Я знаю, как тебе противно быть здесь, — говорит она ставя руки мне на плечи и легонько отталкивая.       Я буду жалеть. Я буду жалеть. Буду жалеть, но...       — Я останусь, — отвечаю тихо.       Она замирает. И в следующую секунду мягко прижимается ко мне грудью, из-за того что прекращает свои попытки выбраться из моих рук.       Я обнимаю её и тяну ближе.       — Мне не противен ни твой район, ни твой дом… Пока ты в нём.       Сказала я и медленно опустила голову, завладевая её мягкими, тёплыми губами.       Я не привыкла к такой обстановке. Да, я знаю — возможно, потом буду жалеть. Но прямо сейчас... я не могла смотреть на её грустное лицо.       Я целую её осторожно, будто касаюсь лепестков Камелии, которые боюсь сжать слишком сильно. Перебираю губами её губы — медленно, с нежностью, с какой раньше, возможно, никогда и не целовала.       Она отвечает мне с таким же трепетом. Нерешительно сначала, удивлённо… но постепенно становится смелее. Я ощущаю, как она сжимает ткань моей одежды, тянется ближе, прижимается. Моё сердце бьётся как сумасшедшее, а дыхание спутано. Такое чувство что я задыхаюсь в чувствах которых испытываю к ней.

*Pov:Hugo*

      Часы пробили семь вечера, и я совсем не хотел оставаться на работе — как и Лиса. От секретарши я узнал, что сегодня в офис приезжала Дженни, а после этого Лалиса ушла за ней и так и не вернулась. Хм... Интересно, — подумал я и сегодня чуть раньше обычного вышел из офиса.       Я прибыл в особняк и устало зевнул, пока водитель открывал мне дверь. Всё-таки я вымотался: после приезда в страну мы сразу поехали в офис. Я думал, Лиса устойчивее меня, но, похоже, ошибался. Она бросила всё и просто ушла за женой.       Я зашёл в дом и сразу наткнулся на персонал, точнее — на Селию. Она окинула меня быстрым взглядом и, не сказав ни слова, пошла дальше. Но у меня был к ней разговор. Я крепко схватил её за локоть и завёл в подсобку.       — Убери руки, — прошипела она, как только мы остались наедине. Я усмехнулся и отпустил.       — Ты что творишь? Хотя бы передо мной делай вид, что занята, — говорю, а затем хватаю подол её платья и обтираю руки, которыми держал её за локоть. — За что ты получаешь деньги, а? Чем ты вообще занимаешься?       — А что мне делать, если твоей сестре дома не сидится?! — процедила она сквозь зубы. — Сегодня она вообще ночевать не будет.       Я нахмурился и, подперев подбородок руками, молча приподнял бровь.       — В смысле?       — Сообщили, что она останется с женой в доме Дженни, — сказала она безразлично.       Я нахмурился ещё сильнее. Или, скорее, удивился. Лиса? Чтобы она осталась в какой-то захолустье? Это невозможно.       — Почему?       — Я-то откуда знаю? Я вам что, информбюро? — закатывает она глаза. Как же я ненавижу её дерзость. Была бы настоящей служанкой — я бы вышвырнул её из особняка в первый же день.       — Нет. Но ты хотя бы знаешь свои настоящие задачи? — злюсь я, возвращаясь к началу разговора.       — Конечно. Охмурить Лалису, подставить её, разрушить её брак — и таким образом запятнать её имя. А вы, господин, будете как ангел и сохраните образ прекрасного семьянина. Никто, кроме меня и вашей матери, не узнает, какое вы на самом деле гнилое существо, — говорит она радостно.       Я перестаю дышать. Потом молча хватаю её за шею и с силой прижимаю к стене.       — Следи за словами. Я не вписывался в эту игру. Я честен, — говорю, чувствуя, как пересохли губы. — Я честен. Это идея матери. И если бы не она, ты бы давно вылетела отсюда.       Я хмуро смотрю на неё. Она вдруг начинает тихо смеяться и спокойно кладёт руки мне на плечи.       Больная.       Я отпускаю её. Она кашляет, но всё ещё смеётся. Я привожу себя в порядок, выхожу из подсобки и, убедившись, что коридор пуст, иду дальше.       Я её только ради мамы терплю. Я честен.       Мысли крутятся в голове, и я быстро поднимаюсь в спальню. Перед макияжном столиком — моя жена. На лице у неё маска, она поворачивается ко мне, и я закатываю глаза.       — Добро пожаловать, — улыбается она. Я киваю, сажусь в кресло у столика. — Будешь ужинать? Я попрошу принести что-нибудь сюда.       — Нет. Не в настроении. Слишком устал, — отвечаю я, закрываю глаза и откидываю голову на спинку кресла. Вскоре чувствую, как она подходит и начинает массировать мои виски.       — Лиса с Дженни сегодня ночуют у родителей той, — говорит Фрейя.       Я, будто удивлённый, расслабленно приподнимаю брови.       — Да? Почему?       — Как всегда, твоя сестра что-то натворила, а та стерва показывает свой никому не нужный характер. Ну, это по моему мнению, — посмеиваясь, говорит она, и я тоже хмыкаю. — А то зачем Лисе ночевать в той хижине?       — И Лиса пошла за ней, да? — скорее риторически спрашиваю я и наслаждаюсь её мягкими движениями.       — Ну, естественно. Ты бы видел лица дедушки и тёти Читтип за ужином, когда водитель сообщил об этом, — смеётся она. — Такие хмурые стали, будто сейчас взорвутся.       — Ах... Я не понимаю Лису. Она же знает, как дедушка ненавидит, когда мы пропускаем ужин. Ему всё равно только на своих сыновей. А мы — нет. Мы не имеем права просто так проигнорировать семейную трапезу, — вздыхаю я. — Она всегда идёт за Дженни. Даже когда не виновата. Я этого не понимаю. Куда бы Дженни ни пошла, как бы ни отталкивала — Лиса всё равно за ней.       — Я же тебе говорила: эта Дженни вскружила ей голову. Ты думаешь, откуда у неё внезапно взялась невеста? Лиса ведь днями и ночами пропадала в офисе.       Я задумываюсь, качаю головой.       — Она бы уже давно остыла и вернулась, но Лиса всегда выбирает трудный путь и идёт за ней по пятам, — говорю я, открывая глаза и устремляя взгляд куда-то в даль спальни.       Вдруг чувствую, как рука Фрейи скользит по груди, а её лицо оказывается возле моего уха.              — Не думай об этом. Так даже лучше. Если однажды её усилия не сработают — они разведутся, — усмехается она.       А я не хочу об этом думать. Хотя и сам тихо подталкиваю всё к этому. Вздыхаю, хватаю жену за шаловливые руки, усаживаю её к себе на колени и встречаюсь с ней в поцелуе.       Я так хочу забыться. Я честен. Да.

*Pov:Jennie*

      — Вот, наверное, тебе подойдёт, — я порылась в своём шкафу, нашла кое-какие свои вещи и отдала Лисе, чтобы она переоделась.       — Ну, у меня нет другого выбора, — вздыхает она и хмуро оглядывает безразмерную футболку и клетчатые домашние штаны. Я смотрю на неё и сдерживаю смех. Она отстёгивает рубашку и резко снимает её, оставаясь в одном спортивном бюстгальтере. Я машинально оглядываю её тело... и тут же отворачиваюсь, наверняка забавляя её.       — Ты чего?       — Предупредила бы — я бы вышла из комнаты, — я собираюсь покинуть спальню, но она хватает меня за руки, сковывая движение, не давая уйти.       — Что такого? Ты ведь раньше видела мой торс, — говорит она. Иногда в ней столько наивности… хотя я прекрасно знаю: за моей спиной сейчас та самая ухмылка. Та, что появляется, когда она глупо флиртует. О боже. Эта сторона Лисы пугает меня ещё больше.       — Видеть до того, как ты призналась мне, и видеть после — это две совершенно разные вещи! — я всё ещё стою спиной к ней и закусываю губу. Через пару секунд слышу её усмешку. Она тянет мою руку, приближаясь — медленно, как по натянутому канату.       — Правда? — она уже рядом. Стоит с правой стороны, и её горячее дыхание плавит мне шею. — Тогда, может, к этому стоит научиться?       — Что? — я поднимаю голову и поворачиваюсь к ней... и зря. Её волосы шторкой закрывают щеки, а глаза бесстыдно скользят по моему лицу. Я буквально ощущаю, как её взгляд, будто курсор, проходит с моих губ до глаз — и обратно.       — О, нет... Мы, кстати, в отношениях, да? То есть, мы пробуем? — я смеюсь, обходя её. Сначала моей целью была дверь, а теперь я сама повернулась к ней спиной, словно загнала себя в ловушку... вместе с Манобан.       Она ухмыляется той самой редкой, опасной улыбкой и медленно идёт ко мне.       — Или это уже другой уровень? Может, сначала свидание? Без ссор, — говорю я, смеясь. Но смех тут же обрывается — я ударяюсь спиной о дверь и понимаю, что отступать больше некуда. Лиса встала передо мной и, кажется, готова прижаться вплотную.       — Сладкая, мы женаты, — произносит она, будто отвечая сразу на все мои вопросы. И даёт понять: всё, что она делает… технически легально?       Пока я пытаюсь осмыслить её слова, Лиса осторожно склоняет голову и тянется к моим губам.       Но вдруг — стук.       Я резко отскакиваю от двери. Лиса тут же отходит, её лицо непроницаемо.       — Джен, помоги маме с ужином, — вяло доносится голос Ханны из-за двери.       Я, облегчённо вздохнув, улыбаюсь Лисе и быстро выскальзываю из комнаты.       Плотно закрыв за собой дверь, я прижимаюсь к ней спиной и хватаюсь за горящие щёки.       Чёрт.       Нет, это... странная реакция, правда. Я выгляжу сейчас как какая-то ханжа! Но, по правде говоря, всё просто непривычно. Потому что это — Лиса. Это, чёрт возьми, Лалиса, с которой мы год жили под одной крышей, принимая друг друга... как друзей?       — Дыши. Просто дыши, — говорю я себе, закрывая глаза. Потом собираюсь и направляюсь на кухню — к своей спасительнице.

***

      Перед тем как зайти на кухню, я свернула в ванную и сполоснула лицо — чтобы не выглядеть такой... странной. А потом пошла к маме. К моему приходу она уже стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле.       — Мам, — окликаю её.       Она поворачивается, улыбается, вытирает руки о полотенце и машет мне рукой, приглашая подойти.       — Ох, дочка, поможешь накрыть на стол? Я всё достала — осталось только разложить красиво, — она звучит взволнованно, даже чересчур.       — Хорошо, — отвечаю я и начинаю раскладывать еду по тарелкам, как она просила.       — А Лалиса предпочитает холодный суп или горячий? Или, может, она вообще не любит суп? О господи, мне нужно было заранее расспросить! — она вздыхает и продолжает мешать сразу в двух кастрюлях.       — Мама, — зову я, но она будто не слышит. Готовит хаотично, как на праздник. Я подхожу к ней, беру за руки и мягко останавливаю. — Мам, всё в порядке. Лиса — такой же человек, как и мы. У неё нет особых предпочтений.       Говорю я... и внутренне усмехаюсь. У Лисы нет особых предпочтений? Очень смешно.       — Но она впервые у нас так долго, ещё и остаётся на ночь! — продолжает мама, прикрывая рот рукой. — А что если мы её чем-то обидим? Может, в особняке не принято ужинать так поздно?       — Мама. Всё хорошо. Слышишь? — утвердительно говорю я. Она, кажется, успокаивается.       Честно? Я сама в шоке с Лисы. Она никогда не оставалась у нас. И уж тем более — не соглашалась вот так легко. Может, это чувство вины?       Ах да... Дневная новость меня не порадовала. И прощать её — тем более так быстро — даже в мыслях не было. Но я не знаю, что произошло. Мой гнев ушёл и я...просто... растаяла. Как говорил До Хён: «Как бы она ни говорила тебе красивые слова, не позволяй им заслонить здравый смысл».       Прости, До Хён. Я и сама не заметила, как она завладела моими мыслями. Как я простила её — поверив словам. Но... может, она действительно просто пыталась защитить? Пусть и без моего согласия.       Когда думаю об этом — голова идёт кругом. Будто она что-то говорит, а я ловлю каждое её слово, как лекарство. Даже если оно ядовитое.       — Ханна, позови всех на ужин, — очнулась я, когда услышала голос матери. Я поставила на стол последнюю тарелку.       — Уже! — отзывается сестра, усаживаясь на своё место, поднимая ногу и подпирая колено рукой.       — Опусти ноги, это неприлично, — пропеваю я. Она закатывает глаза, но послушно опускает ногу. Боже, ей скоро уже восемнадцать, а она всё ещё как маленькая обезьянка.       Я смеюсь над ней, оглядываюсь — и вижу, как входит Лиса.       По её виду ясно: ей неловко в этой домашней одежде. Она слишком отличается от её обычной "домашней". В особняке даже на трапезу нужно было наряжаться, что я ненавидела — хотелось просто затянуть пучок, надеть свободную футболку и поесть, как человек. Как Лиса сейчас.       — Садись, дочка, — с улыбкой говорит мама.       Лиса слегка кивает и садится рядом со мной. Видно, как ей непривычно, но осанку она всё равно держит — как всегда.       — Ешь, не стесняйся.       — Благодарю, — отвечает она, приступая к еде, как и мы. Но я вижу, как она сто раз осматривает тарелку, изучает каждый кусочек. И я не знаю — смеяться мне или снова удивляться, как она вообще согласилась остаться здесь на ночь.       — Ну, рассказывай, Лалиса, как дела на работе? — начинает отец, одновременно жуя еду.       Лиса сглатывает, быстро смотрит на него, доедает и сдержанно отвечает:       — Всё в порядке, господин Ким. Я стабильна в своём деле как никогда.       Я немного расслабляюсь под их разговор. Спокойно доедаю мамино блюдо. Всё будто становится хорошо. На миг пролетает мысль, что мы справимся. Мы признались друг другу в симпатии, Лиса привыкает к моей семье... Мы сближаемся.       — А вот ваши отношения с сестрой нестабильны, да? — внезапно заявляет Ханна.       Все взгляды сразу направляются на неё. Она пожимает плечами, поднимает глаза и качает головой:       — Что? Правда ведь. Как американские горки.       — Ханна Ким. Это не твоё дело. Ешь, — говорю я строго. Она опускает голову, но, конечно, не замолкает.       — Лиса, — продолжает она, глядя при этом на меня, — не воспринимай всерьёз слова моей сестры. Она иногда такая невыносимая, что может и до развода довести. Но ты потерпи. У неё просто переменчивое настроение.       Она улыбается. Лиса сдержанно кивает, будто не зная, как отреагировать на такую «поддержку». Я сжимаю челюсть, встаю из-за стола и смотрю на сестру:       — Похоже, мы наелись. Идём, сестра?       — Ага, — хмыкает она и, оборачиваясь к Лисе, добавляет: — Кстати, спасибо за подарки, Лиса! Мне очень понравилось. Устрою модный вечер и покажу, как мне подошло то, что ты купила!       Я быстро выхожу с кухни, зная, что она последует за мной:       — Приятного аппетита!       Как только она выходит, я хватаю её за руку, утаскиваю в её комнату и захлопываю дверь.       — Айщ! Больно же! Осторожнее, — возмущается она. А я складываю руки на груди и встаю напротив.       — Что ты несёшь? Зачем было говорить о наших ссорах за семейным ужином? Родители и так волнуются, а ты только путаешь их.       — Я что, не права? Это же чистая правда, — усмехается она, откидывая волосы назад. — Камон, ты думаешь, я тупая? Я поняла, что вы в ссоре, ещё когда ты приехала. А когда Лиса вдруг решила остаться у нас — стало ясно, что всё серьёзно.       Она смеётся. Я хмуро качаю головой.       — Тебе-то что до этого? У нас всё нормально, — настаиваю я.       — Хватит врать! Хоть раз скажи правду — что не справляешься. Может, я помогу?       — Ханна... — зову я её мягко, думая, что она действительно хочет помочь. Но она фыркает, откидывает голову назад и звучит как ребёнок.       — Боже, Дженни! Я устала бояться, что вы расстанетесь! Лиса — наше всё! Когда ты это поймёшь?! — её слова обжигают. Я смотрю на неё в недоумении. — Она — моя крыша! Благодаря ей я величественно хожу по школе. И в университете тоже собираюсь жить спокойно, без проблем. Так что всё, о чём я прошу — это просто быть с Лисой. И перестать так глупо ссориться.       Я даже не знаю, что сказать. Она раньше упоминала, что статус семьи держится из-за Лисы. Но не думала, что всё настолько... Что ей вообще не важна я — как важна Манобан.       — Не вмешивайся, принцесса. Всё будет так, как нужно. И мне всё равно, даже если Лиса будет самим президентом, — отрезаю я и выхожу, пытаясь успокоить вихрь мыслей в голове.

*Pov:Hannah*

      Как только дверь захлопывается, я сжимаю зубы и смахиваю всё со своего маленького стола. Потом падаю на кровать.       Она думает, я шучу? Нет. Она просто не живёт моей жизнью. Пока она, такая вся красивая, связала себя с золотой карточкой — я до сих пор торчу в этом доме, который вот-вот развалится.       Бесит.       Я разве многого прошу? Разве это так сложно — удержать человека, которого любишь? Или она вообще вышла за Лису не по любви, а ради выгоды? Ради имени? Всё возможно.       — «Не вмешивайся», — передразниваю я её и переворачиваюсь на живот, хватая телефон.       Если бы у меня был шанс — я бы нашла кого-то, похожего на Лису. Только своего. Но кто так же богат? Кто с такой же властью?       Лалиса — да, но она ровесница Дженни и, к несчастью, жената на ней. Хуго Манобан? Слишком старый. И женат. А вот...       — Дин Манобан? — выдыхаю я.       Он хмыкнул, слегка покачиваясь:       — Самый что ни на есть, малышка. А ты мне кого-то напоминаешь...       Я тут же хватаю телефон и начинаю искать профиль в инстаграме. Через какие-то упоминания, отметки на фотографиях — и, наконец, нахожу. На аве — светловолосый, довольно симпатичный парень. Совсем не похож на Лису внешне, но в его взгляде есть та же дерзкая пыл. Перелистываю сторисы. Последние кадры — он выходит из машины и заходит в клуб.       И я долго думать не стала.       Я встаю, распахиваю шкаф, достаю самое красивое платье.       Раз Дженни не может определиться, я сама укреплю свои позиции. И, может быть, сделаю из Дина того самого наследника, которому наконец улыбнётся удача.       — Ты влюбишься в Ханну Ким, а потом только узнаешь, что она сестра Дженни, — говорю я, смотрясь в зеркало.       Он не должен узнать, кто я на самом деле, и в каком состоянии моя семья. Я-то видела Лису — она сейчас сидит за столом и ковыряет еду с таким отвращением, будто ей тошно быть здесь.       Я снова открываю сторис — там название клуба. Ну что ж... пусть будет что будет.