red, blue and blood

Люди до начала Золотой Эпохи боялись воды и всего связанного с ней. Зарождение чумы, бегающие крысы по открытым канализациям города, когда все отходы просто сливались вёдрами на улицу. От великого зловония люди на улицах падали в обморок, а вся плачевность ситуации не осталась без внимания ещё молодого Второго. Тогда в мир и пришла обязанность принимать ванны, наливать горячую воду, в которой умирали все паразиты, а отходы не сливать в общую реку и людям на головы. Маг был умен, словно был прородителем будущих лет, оставив после своей смерти всеобщую любовь к чистоте и опрятной одёжке. Цукаса не мог себя представить грязным, с паразитами в волосах и прожившим от этого всего лишь жалких 30 лет с хвостиком. Их улицы стали чисты, местный канал канализации возвели под домами, сделав общий запах Королевства наполненным свежими цветами и чистотой проживающих людей. Но отнюдь, ванны позволить себе мог не каждый, возможности отопления сканули вместе с предателем, отчего приходилось кипятить воду самим, наливая в быстро остывавшую ванную. В доме родителей у самих были обычные печи на дровах и простая, небольшая баня, которая в отличие от каменной ванны так быстро не остынет, особенно зимой. А здесь Рыцарь мог застать пережитки технологий прошлого, когда в один из первых дней в доме, Камиширо ему продемонстрировал, как простым прокручиванием винтов, под странным названием "кран", из этого "крана" потекла горячая вода. Радости Цукасы не было предела, вода нагревалась самостоятельно, ещё и бралась непонятно откуда! Пытаясь прокрутить кран самому, его пальцы уже успели ошпариться пару раз, но, честно, так было всё равно, когда на глазах происходило чудо. Руи попросил не играться с краном, но перед счастливыми глазами не устоять, просто наблюдая, как парень, отважный защитник королевства возраста двадцати лет, не мог наиграться с краном и трогать воду меняющейся температуры. Пришлось умолчать, что вода берётся не по волшебству, а из железных труб, спрятанных под фасадом дома, а нагревательный резервуар всегда и оставлял воду горячей. Рыцарь точно будет скучать по этим механизмам из прошлого, опускаясь с головой в воду. Тёплая вода, приятно облигающая голое тело, действовала как успокоение, а с момента, как Руи показал ему настоящее чудо, уже прошло 4 дня, а успокоиться и перестать удивляться крану всё ещё невозможно. Теперь и Цукаса хотел себе такой волшебный кран домой, всё ещё не понимая, как на самом деле работает это чудо-изобретение. Ему дали милость, разрешили не вылезать из ванной сколько влезет, всё равно любую воду, как и жидкость, хозяин мог разделить без труда. Само понимание ванны для Цукасы также было новым ощущением, он знал, что это дорогое удовольствие есть в дворянских усадьбах, теперь немного ощущая себя нечто большим, чем смертный христианин. А просто взять и лечь на бортик было чем-то отдельным, вытягивая ногу во всю длину. Для Рыцарей было обязанностью принимать душ от силы пять минут, а здесь, в этом страшном доме, никакие заботы его волновать не могли. С Руи хотелось чувствовать себя безопасно, пока удушающий воздух из смрада гниющих останков человека уже пропитал всю одежду. Цукаса считал, что преувеличивал, смирился, что в этом доме необходимы меры ритуала красить стены в алый, но не мог принять, что свернувшаяся кровь, с нотами железа и затхлости по правдивости не может забиваться в нос настолько сильно, до кружения головы. Сомнения, недоверие, но очевидное уважение к его личности давало совокупность внутреннего конфликта. Ему хотелось отрицать, что Руи явно недоговаривал многое, просто с благодарностью принять его благие поступки, горячую еду в доме, с расслабляющей водой. Но и не мог закрыть глаза на знакомое чувство запаха, словно перед тобою, на земле, лежало полотно из людей, написанное слезами, болью и прошедшей войной. Тенма улавливал знакомые ноты, прислушиваясь сильней, постепенно прикрывая глаза. Его немного обросшие ногти вцепились в кожу, оставляя на ней лёгкие царапины. Нет, ему точно не казалось, запах доносился по всему дому, даже сейчас, не давал ему покоя в ванной и напоминая время, когда отец взял его с собой посмотреть на последствия войны. Тогда Тенма ещё был ничего не осознающим ребёнком, радуясь, как отец вёз его на лошади с молчаливым и гнусным видом. Он был воспитанным мальчиком, уважал холодность отца, а задавать назойливые вопросы не пытался. Именно в тот день, от одежды родителя, он учуял незнакомый запах для своего детского носа, навсегда поменявшим ему жизнь. Ребёнок не сможет описать этот запах, кашляя в маленький кулачок, от настолько сильного ощущения тошности, пока голова уже сверкала звёздами в хороводах. Приходилось терпеть, не жаловаться, лишь бы завоевать одобрение себя, вытерпев зловоние отважно. Но не вытерпев то, куда его привезли. Маленький Тенма тогда и понял, чем пах отец, чем пахли разорванные люди, чьи ноги и руки болтались на одних мышечных волокнах, ломая детское мышление, чьи щёки уже мокли от слёз. Осознание постепенно накатывало, срывая детский голос на сломанные вскрики. Это был запах смерти, который въедался в голову навсегда, стоило однажды его услышать. — Они не дышат, папа, они не дышат! — кричал Цукаса, отвернувшись от вида кровавого полотна. — Привыкай, пока живёшь счастливо, — сказал спокойный, равнодушный голос, пока ребёнок уже бился в истерике об его грудь, умоляя это не показывать. Но Цукасу лишь взяли кулаком за шиворот, пока ребёнок пытался сопротивляться отцу, который остался единственным выжившим. Родителю тоже было тяжело, здесь были его товарищи, его друзья, которых он не смог спасти. Судьба была чередой совпадений, как и его вылазка за припасами еды. Ему не давала покоя его халатность, его медлительность расхаживать по полю вдали от места, где его близкие уже потерпели поражение без него. Королевство такое не прощает, единственные выжившие считались трусами, беглецами, которые в важный момент не отважились защищать свою жизнь и свою честь. Отец уже хотел оголить на себя меч, как вспомнил, что дома его ждёт сын, которому послужит это уроком. С тяжёлым сердцем пришлось вернуться и терпеть крики малолетнего отпрыска, которого уже хотелось ударить на нервах. Может, он и был ужасным родителем, сломавшим ребёнка морально, но видеть его физическую боль уже было за гранью морали. Цукаса не прекращал кричать, бил кулачками руки отца, пытаясь освободиться с закрытыми глазами, наполненными горькими слезами. Сколько они так просидели?Рыцарь уже и не вспомнит, сколько часов они изрядно страдали по-своему, ощущая боль из-за отца, пока отец ощущал боль из-за себя. Но фраза, произнесённая в тот роковой день, вбитая в детскую голову и оставленная на устах свежей раной, запомнилась Цукасе навсегда. — Бросишь своих людей в бою — также перестанешь быть мне сыном, — сказал суровый голос пятилетнему ребёнку. — Королевство предателей не принимает. — кулак расжимает ворот рубашки Цукасы, и тот кидается на землю, прямиком под ноги напряжённой лошади, убегая прочь в глубокий лес. Перебирая ногами изо всех сил, ребёнок ориентировался по закату, выбежав на главную, лесную улицу, где и поймал приезжающих торговцев. Подвозить детей до дома — практика обыденная, но усы мужчины точно поднялись, видя, что перед ним стоял совсем уж маленький кроха с хорошо поставленной речью, но потерянными глазами, повидавшими ужас. Мать в тот день долго бросалась медным тазом в отца, прогоняя с дома с глаз её.Мужчина особо и не хотел ругаться с женой, лишь выделил деньги на гувернантку, подначивая, что пришло время "учить его жизни". А жизнь и так была не сладка, начинался сезон урожая, а рядом сломанное чадо, которое больше не могло спать по ночам, забиваясь в угол от сновидений, где на месте тех людей оказывались родители. К родителям возвращаться не хотелось, вот что наконец понял Рыцарь, погружаясь в воду до кончика носа. "Бросишь своих людей в бою также, перестанешь быть мне сыном". ... —"Мне нужно сделать то, чем смогу оправдаться перед ними", — заключил свой мысленный монолог Тенма, выходя из ванны в белой сорочке. Было забавно понимать, что простейший запах навёл его на воспоминания, только сейчас вспомнив о своей изначальной теме. Дом Камиширо пахнул прямо как в детстве, запахом пыльной смерти. Рыцарь не успокоится, пока не подтвердит или не опровергнет свои мысли, со страхом предвкушая, что ему всё-таки не кажется. Запах усиливался мелкими нитями ближе к первому этажу, а пока не было понимания, откуда конкретно доносятся зловония. Ему нужно было время, всего лишь полчаса, дабы облазить поверхности в поисках особо пахучего древа, за исключением одного маленького недоразумения. Руи не спускал глаз с Цукасы. Это стало заметно только на второй день, ловя на себе ощущение взгляда, то ли от любопытства человеческой рутины, то ли от своих скрытых намерений с таким фанатизмом исследовать каждый его шаг. Он вовсе и не заметил, как прошло 4 дня с проживания у Руи, решаясь разузнать всё, что было можно. Мысли подсказывали, что это было лучшим решением — находиться рядом с Камиширо. По крайней мере, Тенма отшучивался, что не станет следующим, кто станет пахнуть прямиком из детства. Всё-таки было жаль, что своими эмоциями поделиться не с кем, как и ситуацией, когда в один из дней к нему чуть ли не зашли, застав в самый смущающий и личный момент. Руи напевал под нос мелодию, вяло потягивая ручку ванной двери, услышав, как вода затихла. Его целью было лишь спросить у Цукасы об ужине, как его с проклятиями выпнули, прикрывая себя полотенцем. Маг так и не понял, в чём тогда были проблемы ответить на его вопрос, немного не понимая сути человеческого стыда, решаясь прямо об этом спросить за сегодняшним ужином, ведь в тот день ему просто выдвинули условие никогда так двери не открывать, даже не сказав почему! — Вы же все на один вид, Цукаса-кун. Зачем вы стесняетесь себя и других, если себя голых видели, а другие на вид точно такие же? — Рыцарь подавился едой, сам этот вопрос приводил его в ступор, как и видеть, что Магу искренне было интересно, в чём же было личного, застать юношу обнажённым. — Ты в кадетах явно мылся со всеми в общей душе, как подсказывают мне мысли. — Руи, одно дело, когда вас, бедолаг, без выбора оставили на весь кампус, а другое, когда к тебе заваливаются в ванную без спроса и стука. Тут дело в личном пространстве. Маг наклоняет голову, совершенно не понимая, что этот юноша несёт. Его голова уже кипит от стольких тонкостей в человеческой жизни, почему этим созданиям не быть проще? Они ведь и правда все голые на один вид. Руи это знает как никто другой, вчера оставив очередное тело нового рыцаря гнить в одиночестве. Юноша молчит, проглатывая запечённые овощи, приготовленные своими руками. Наверняка, ждёт ответа, видимой реакции, наклоняя голову в такую же сторону. — Мне было бы всё равно, если бы ты также меня потревожил в ванной. — Потому что это ты, Руи. – Цукаса со спокойствием указывает вилкой на Существо напротив себя. Тот лишь фыркнул от вида сморщенного помидора на ней.— Не живя с людьми, не зная наш этикет, ты так к этому и привык, не видя странности. А как же Второй? Тот ведь жил с Королём, явно зная все тонкости быта, хоть вы и один... "человек", если так сказать можно. Не собакой же тебя звать. — на его высказывания закатили глаза, словно они изучали скучный предмет в школах. — Бла-бла-бла. Имел бы сам понятия, как он жил, Тойя помнит, но совершенно молчит. У Рыцаря словно загорелась лампочка над головою, давая понять, что спрашивать Мага было толком по нулям. Дать волю себе верить его лепетам об отсутствии знаний о Втором приводило к выводам: все его вопросы бессмысленны. В светлую макушку приходит множество вариантов, как аккуратно подвернуть диалог в нужное русло плодов, чьи результаты могут выдвинуть дело с мёртвой точки. Тойя был тем, кто знал многое, Руи не отрицает этого и сам, став этим виновным, подкидывая всё больше новой информации в огонь. — Кто знает, кто знает твоего сожителя... — Он мягко усмехнулся, показывая собеседнику, что их диалог вовсе не являлся допросом. — Наверняка, он скрывает от тебя это с определённой целью. Рыцарь и Маг были симбиозом противоположностей, чьи разговоры напоминали игру в шахматную доску. Первым ходом вышел Рыцарь, поглядывая чутким взглядом за реакцией соперника, ожидая знакомую задумчивость. —Кто знает моего сожителя? Как удивительно, я тоже не знаю! Его приказы от Второго не сломать, вот и гадать тут не о чем, Цукаса-кун, этот рыцарь верен своим принципам, не сломать как камень. О Тойе говорить смысла нет, с него ничего не узнать, только лишь то, что в тебя он будет не против покидаться мечами. Соперник делает ход, ставя перед фактом Цукасу, тот в черствой душе куклы может рыскать и не пытаться. Но, к несчастью Руи, перед ним человек, который так просто сдаваться не планировал. Он был лишён друзей, всей части, стал предателем своего народа, а для своего отца больше не сын. Разве Цукасе есть что терять, прежде чем понять, кто перед ним являлся на самом деле? —Как жаль, узнали бы зачем он скрывает, было бы легче понимать, в каком русле искать ответы, спрятанные Вторым. Согласись сам, тебе бы рассказали обо всём, не было бы чего скрывать. Эта ситуация работала в обе стороны, Руи бы также не уходил от ответов на протяжении всей их напряжённой дружбы, не было бы что скрывать. Запах плоти пропитывался в нос, не давая покоя и понятия, как спросить о своих волнениях по поводу вопроса: правда ли стены тут пахнут кровью или рядом с ним где-то уже разлагался бедолага? —Цукаса-кун.... — это ласковое имя уже вертелось на устах, прежде чем тело мужчины испарилось в воздухе, развивая по воздуху в доме алую пыль. Он был мил, действительно старался не пугать собой, своего до навязчивости любопытного друга, чьи нелепые вопросы уже были в печени. Ему же ведь обидно, так внимательно рыскать в его душе ответы на то, что ему самому мазолило язык ещё уметь надо. Знал бы Руи, насколько были страшны вещи, сделанные Королём, что его захотелось убить, несмотря на свою привязанность ко двору, то он давно бы нашёл способ, как припомнить людям все давние обиды. Возможно, ему было бы даже интересно увидеть, как на глазах Цукасы сгорает вся его семья, как провозглашается человеческий оркестр в пламени огня, ломая все его принципы защищать других. Маг пытается отрицать, качает головой с болью, прикусывая язык, практически не сдерживаясь, прежде чем улыбаться. Ведь так он останется единственным у Цукасы? ... Правильно? Ядовитые глаза быстро захлопываются, закрывая весь поток мыслей. Он читал об этом, читал об этих ощущениях в книгах, пытаясь себя понять. Но первое, что он понял, такие, как он, отвратительны, и от них сбегают люди. А Руи боялся, что от него сбежит его источник восхищения. Его восхищение должно остаться свободным, словно свободного полёта феникс, который захочет к нему вернуться по собственному желанию. Пришлось успокоиться, избавиться от навязчивых идей и вопросов, ведь иначе его возненавидят. Руи и не заметил, как на поводу своего очарования стал же заложником смертного, чья жизнь ему была превыше всего. Мысль о разочаровании Цукасы вызывала странное чувство в груди, переполняющее частым дыханием, но которое он не мог описать. Это было... волнение? Страх? Он не знал, стоя спиной к Рыцарю и склоняя голову над плитой. Руи помнил это слово в одном из романов, где главный герой стал беспокоиться по поводу неизлечимой болезни жены. Ему хотелось себя ненавидеть, он уже себя ненавидел за чрезмерную привязанность к людям, ведь такова его изначальная природа. Была ли это любовь? Вовсе нет, это было желание не оставаться одному. Привязанная собака на цепи с рождения на воле не проживёт. Собака ненавидела саму свою суть, свою жизнь и свою природу, которая сделала её несамостоятельным существом. Возможно, Тойя был прав, когда запрещал ему даже приближаться к людям, как бы жёлтые глаза ни горели восхищением и завистью, видя нечто свободное и ни к кому не привязанное. Это и была суть человека — научиться жить каждым за себя. — Я бы не хотел находить ответы Второго, Цукаса-кун, — продолжает он, явно задумавшись на долгое время. — Я хочу найти ответы от Королевства, из-за которого Второй пошёл на такие меры. Предатели всегда имеют мотив. Интересно, а ему предрешено стать таким же предателем? Мало ли какие стены дворца ещё не искупили своих грехов за прошлые жестокости. Его восхищение молчало, лишь было слышно, как брякала ложка в кружке чая. Этот ответ не устроил Цукасу? Но ведь он ответил со всей честностью, уже хотя повернуться к нему лицом. — Как интересно, — пока не подал голос Рыцарь с холодным безразличием. Голос, не напоминающий привычную вежливость юноши, отдался эхом по углам дома. Руи был спокоен, это был голос знакомый, такой родной и принадлежащий Рыцарю. Только вот, этот Рыцарь был несколькими веками старше того, кто ранее сидел за местом Цукасы. Сердце стало биться слегка чаще, а тарелки в сервизе слегка затряслись. Аояги прокручивал ложку, спокойно располагаясь на стуле. Пока стоящему пришлось выдержать паузу, прежде чем сорваться с места. — Куда ты дел Цукаса-куна? — спрашивает Камиширо серьёзным тоном, пока под рёбрами уже кипела злость. Магу не стоит задумываться до беспамятства, пока за его спиной может происходить страшное.