старые раны II

— Прости, что тогда я убежал и оставил тебя одного. Просто новость про Неа меня поразила.       Я виноватым голосом извинялся перед Ростиславом: он пригласил меня к себе попрактиковаться с моим лицом, получше узнать его. Это — официально; но мы оба понимали, что наш диалог в кафе был не закончен. Мне всё ещё необходимо узнать больше о вас с Неа, а он светился желанием послушать о том, каким ты был раньше. — Я так и понял, — с улыбкой ответил Ростислав, пододвинул ко мне чашку чая. Я добавил в неё сахар. — Вы не очень-то общались после твоего отъезда, да? — Вообще не общались. Я отправил ему большое письмо с тысячей извинений, а он на него не ответил. Когда я вернулся в Австралию и пришел к нему, он сказал, что мы чужие люди и что он замужем.       Так странно было говорить о тебе малознакомому человеку, так ещё и рассказывать такие подробности. Я заметил, как мнусь в разговорах о тебе ещё с Дианой и всегда представлял, каким неуверенным я выгляжу. Теперь, на фоне вашей компании открытых геев, эта неуверенность во мне проступала её ярче. Раньше твоя близость ко мне придавала мне храбрости. Я мешал сахар в чашке и не мог отпустить мысль о том, как же я жалок. — Ого… И ты поверил ему? — по лицу Ростислава я понял, что он считает меня дураком. Я понял это ещё и по тому, как он хмыкнул после моих слов. — Конечно! — честно ответил я. — Он показал кольцо. Почему бы и не поверить… Да и я не помню, чтобы он меня обманывал.       Я задумался, и Ростислав тоже не сразу подал голос. Он только сделал небольшой глоток кофе и взглянул в окно. Как сейчас помню день твоего рождения: мы идём по этой улице, болтаем так непринужденно. Делаем вид, что у нас всё хорошо… Да, тогда было хорошо. И ты правда никогда меня не обманывал. — Да… Так странно: врать об этом, — вдруг произнёс Ростислав и вытащил меня из воспоминаний в реальность, полную неразделённой любви, споров и смертей. — Если бы Неа был жив, я бы ещё понял, но… Я бы не смог, будь я на его месте. — А можешь рассказать, что случилось? Кто убил?       Ростислав вдруг изменился в лице, нахмурил брови, и я заметил: он не выглядел таким серьезным даже в процессе работы. — Это было большое потрясение для нас всех. Если бы это был несчастный случай или случайное убийство, но нет, — он покачал головой и скрестил руки на груди. — Это был один из банды серийных убийц, какие-то вчерашние школьники вооружались битами и убивали геев. — Ахуеть… Я даже не знал о таком…       В моей голове отчётливо пронеслись твои слова о том, что в Австралии, особенно после отмены закона, хорошее отношение к геям, и что никаких покушений, терактов, несчастных случаев… А на самом деле, тебя могли убить в любой момент, хоть по дороге на работу. Я представил, как ты, в очередной раз оскорбленный мной, уходишь в пекарню и уже не возвращаешься… Мне стало не по себе. — Раньше несколько таких банд было, мы боролись против них, выходили на митинги, помогали в расследованиях. Потом они затихли, и вот — вернулись… Но сейчас с ними покончено. Шура постарался. — Что, убил всех? — без доли шутки спросил я, вышедший из своих тревожных мыслей. — Все сели, — серьёзно ответил Ростислав. — Понятно… И вам не страшно было открыто говорить о себе? Шуру, тем более, все знают… — Страшно, но нужно, — с улыбкой ответил Ростислав. — Это для того, чтобы лет через двадцать такие же мальчики и девочки не боялись. — А мне Шура говорил, что здесь такого нет и все толерантные, — тихо произнёс я. — Может, не хотел, чтобы ты беспокоился.       Слова Ростислава растерзали меня на маленькие кусочки. Мы снова помолчали. — Знаешь, в России намного хуже с этим. Это одна из причин, почему я уехал оттуда, и в первый, и во второй раз. Да… — Когда были похороны, Шура очень жёстко следил за тем, чтобы ни один журналист на них не попал, — вдруг продолжил Ростислав. — Моему другу удалось пройти, но Шура выкупил у него фотографии за несколько тысяч. Так что у нас ничего нет.       Я понял, что любой ценой должен увидеть эти фотографии. — Но у меня есть другие, — Ростислав поднялся со стула и позвал меня в комнату, прочь из кухни, воздух которой был наполнен страхом. Хозяин квартиры провел меня к шкафу, на полках которого позади твоей фотографии в рамке стояло несколько толстых альбомов с номерами на корешках. — Это мой архив, тут фотографии, вырезки из газет, интервью. Я покажу, если ты мне расскажешь про него побольше.       Ростислав успел утомить меня просьбой рассказать о тебе прошлом, и я нехотя, но говорил, потому что мне от него нужно было то же самое. Мы с ним успели пообщаться всего несколько раз, а он уже проел мне все мозги вопросами о тебе, и некоторые были настолько ужасными, что я начинал злиться. Этот человек без абсолютного стыда и личных границ иногда начинал меня раздражать, когда спрашивал что-то настолько личное, что мне становилось ужасно не по себе. Эта ядерная смесь упорства и фанатства! — Так ты хочешь посмотреть? — хитро улыбался он. — Хочу, — серьёзно ответил я. — Ну так правда?       Я сменил грубый тон на уставший. — Ростик, мне, может быть, неприятно…       Да, неприятно вспоминать то, чего у меня уже не будет, это я верно подметил. Ростислав хотел узнать, правда ли у тебя такой большой член, как все говорят. — Ну просто скажи: правда или нет, — он не унимался. — Правда, — пробурчал я. — Доволен? И не смей больше спрашивать про секс, я не отвечу. И вообще больше ничего тебе не расскажу.       Со стороны я точно звучал, как обиженный младшеклассник. — Да ладно тебе. Не буду. Держи, — он вывалил на меня оба альбома, которые оказались тяжёлыми.       Я стал листать. Меня удивили твои старые фотографии, где ты одет в глупую советскую рубашку с кожанкой, а на голове у тебя химическая завивка, которая явно проигрывает тем кудрям, что есть у тебя сейчас. Столько воплощений тебя, мне незнакомых! Вот ты на каком-то митинге, на гей-параде, в какой-то большой компании, совсем молодой. А в первых статьях вообще про тебя ни слова, только про ваше движение… Я засматривался на каждую фотографию, не понимая: я смотрю и влюбляюсь в такого тебя, неизвестного мне, ярого активиста, или подкрепляю свою любовь к тебе, которого я знаю? Вот более поздние фотографии: берешь автограф у Стинга, мы уже тогда были знакомы, а вот мы с тобой в пекарне — эту статью для Herald Sun я помню. Интересно, а в этих ваших гейских компаниях уже тогда знали, что мы встречаемся? Всё никак не привыкну к такого рода известности. Наконец-то, что мне было наиболее важно: фотографии, сделанные после моего отъезда. Так интересно было следить за тем, как ты менялся, как ты хорошел… Вот ты с Неа на открытии очередной пекарни… Твоя красота поражала меня настолько, что мне хотелось переместиться в эту фотографию и просто постоять рядом, может, потрогать, заставить хотя бы на секунду взглянуть на меня. У вас много совместных фотографий, и я даже стал завидовать. Вы и правда были красивой парой. А теперь — ты весь в чёрном, и все последующие фотографии одинаковые: ты, похоже, вообще больше не носил цветной одежды. Вот резко изменились твои волосы, в них прибавился тот поразивший меня объем, и они стали так красиво виться…       Моё внимание привлекла вырезка из журнала со статьёй про Неа, про его смерть. Я прочитал заголовок и тут же моё сердце кольнуло, а в голове пролетела только одна мысль: «Как ты, Шура, ещё не повесился?». Если бы ты был рядом, если бы не ненавидел меня, я бы так тебя обнял, чтобы ты почувствовал всю мою любовь, чтобы поверил в неё, чтобы хоть немного растаял и расслабился, чтобы отдохнул от постоянной бдительности и тревоги… — Он умер в мой день рождения, — тихо произнёс я не то Ростиславу, не то себе. Он ничего не ответил, только покачал расстроенно головой. А я только и думал о том, что ты вообще чувствовал, когда в это второе сентября я появился перед тобой, полным траура… Ах, эта гадкая ирония ебучей штуки под названием жизнь. Она так часто бьёт наповал, что порой не хочется вставать, зная, что она опять отправит в нокаут.       Ростислав обнял меня, но я быстро выпутался из плена его рук. Он вообще не стеснялся и не ограничивал себя в случайных касаниях, в специальных поправлениях моей чёлки, в поглаживаниях по плечам и по волосам. Я сперва списывал это на его открытость и дружелюбие, но чем чаще он позволял себе подобные знаки внимания, тем больше я убеждался, что это не простое проявление дружбы. Мне было не слишком приятно, но дружба с Ростиславом была слишком ценной для меня, так что я не мог её лишиться. Приходилось, как обычно, терпеть неприятные ухаживания. Так мы ещё долго делились воспоминаниями о тебе, отчего не заметили, как поздний вечер перевалил в ночь. Мой странный друг не посмел отпускать меня в такое время, и я остался у него.       Конечно, обилие информации, полученной из разговора с Ростиславом, не позволяло мне так просто уснуть, и я долго думал о тебе, о Неа, о том, зачем тебе понадобилось мне врать. Несколько раз я проваливался в сон, путаясь в своих мыслях, но тут же вновь открывал глаза, убегая от странного видения. Сначала я совсем не понимал, что мне видится, но дальше я уже мог рассмотреть очертания силуэта, предстающего передо мной на расстоянии всего лишь локтя. Потом я стал различать цвета, и от теперь уже знакомого яркого рыжего мне становилось всё спокойнее. Ещё не обретя зрение, я догадался, что это Неа зашёл в мой сон. Мы ведь даже не познакомились нормально, и он видел меня в не самом хорошем настроении. Какое у него сложилось впечатление обо мне? Наверное, как и у всех твоих фанатов, Шур. А как ещё: если в оба раза наших столкновений лицом к лицу я только и делал, что бросал колкие шутки в вашу с Неа сторону. Мне жаль.       Он ничего не сказал мне, как это часто бывает во снах, но я видел, что он очень хотел. Я ему улыбнулся, и это было последнее, что мне довелось увидеть. Я ещё долго лежал с открытыми глазами и не двигался, пока не выдохнул с такой силой, что обратил на себя внимание Ростислава. — Не спится? — догадался он. Для меня этот вопрос звучал, как издёвка. — Я всё думаю о том, что ты мне рассказал. Про Шуру. Вот после Неа у него никого не было?       Ростислав ухмыльнулся. Словно ждал этого вопроса. — Первый год — совсем никого. Потом… ходит слух, в котором я уверен на сто процентов, что раз или два в месяц он выбирает одного мальчика и платит ему большие деньги, чтобы тот был с ним. — А ты откуда знаешь? Сам таким был? — Нет, я не подхожу под типаж. А вот ты подходишь… Хм, а теперь всё встало на свои места! То-то я думаю, что он выбирает не высоких и не рыжих. — Подожди, я правильно понял, что…       Я окончательно перестал понимать тебя, Шур. Мы снова замолчали. — Так ты вернуть его хочешь, что ли?       Ростислав поразил меня этим вопросом. Нет, Ростик, я просто так пытаюсь узнать каждую деталь жизни его последних пяти лет, собираю по крупицам информацию о его уже давно погибшем бывшем и каждый день сравниваю себя с ним, у самого себя выпытывая ответ на вопрос: а смогу ли я когда-нибудь всё исправить? В общем, веду себя, как настоящий сталкер… Блять. Ты был прав, Шур. Как всегда. — Хотя бы помириться. — Понятно. Ну ты держи в курсе.       Мне показалось, что он в меня не верит, хотя ему бы стоило, учитывая, какой он твой фанат и что он может получить, если у меня всё выйдет. Я угукнул ему в ответ и отвернулся, надеясь всё-таки уснуть.       Во сне я был в окружении огромного количества людей, на работе, готовящийся к групповой съёмке и с нетерпением ждал других моделей, чтобы понять, насколько они лучше меня. Или я их. Вот зашёл молодой парень, чем-то напоминавший меня, впрочем, то было и не удивительно: мы были конкурентами на главное фото обложки. В руках у него был модный телефон, и он болтал что-то неразборчивое на австралийском диалекте. Я и не вслушивался в его разговоры, пока не услышал фразу о сексе за деньги, и с этого момента всё моё внимание стало обращено на него: он говорил о предложении больших денег всего за одну ночь, о своём сомнении и отсутствии большого опыта в сексе с мужчинами. Я сразу же понял, что речь идёт о тебе, хоть и не имел не малейших доказательств этого. В Мельбурне не так много людей, которые готовы выдвигать такие предложения за такие огромные суммы. Как только этот парень положил трубку, я сразу поприветствовал его и постарался разговорить его, втереться в доверие, но соперник оказался неразговорчив и высокомерен, он сразу дал понять, что не настроен на подобные беседы.       Подходило время фотосессии, я из всех сил пытался концентрироваться на работе, но всё шло хуже обычного: я не слушался фотографов и администраторов, то и дело просил отдохнуть и не мог выдавливать из себя эмоции, чем окончательно разозлил фотографа. Я с треском провалил отбор на обложку популярного журнала, но как-то меня это уже не волновало: борьба за главный приз только началась. Я сразу же ушёл в гримёрку и начал судорожно копаться в вещах парня: я искал бумажник, письмо, телефон или любое другое прямое доказательство твоей причастности к этой истории. И я его нашёл: клочок бумаги с надписью «Grand Chancellor, room 812, 15.10 21:00, S.B.».       Первый пункт моего плана был выполнен, остался только небольшой второй пункт: устранить соперника. Я мало разбирался в шантаже, запугивании и лести, поэтому оставался только один вариант: подкуп. — Listen, bro, — я говорил с ним так, словно знал английский всю жизнь. — What do you think about me doing this and you getting the whole amount?       Я вертел в руках бумажку и внаглую улыбался, словно никто и вправду не видел, как мои руки тряслись. — I think you're the fucking maniac.       Он побежал к своим вещам: проверять их наличие и сохранность, пока я убеждал его, что меня не интересуют его деньги и девайсы. После долгого молчания сказал: «I have no idea why you need this. But I agree». Он протянул мне свою визитку. «I'll be waiting for your call at 9 a.m. the next day». Больше ничего не держало меня в этой студии, и я победоносно покинул её.       Оставалось немного времени, но я всё ещё должен был подготовиться к нашей встрече: небольшие стрелки, подведённые глаза, уложенные кудри, элегантный чёрный, но не официальный костюм из шёлка с ремнями и брошью, вышивкой в виде крыльев на спине. Всё это долго ждало своего часа и этот час настал. Первым в таком виде меня увидел таксист, он же быстро отвёз меня к нужному адресу. Вот я уже в лобби большого отеля, разговариваю с портье. — I'm in room 812.       Девушка улыбнулась и позвала general manager отеля. Он доехал со мной на лифте и провёл до номера, открыл номер своей картой и провел экскурсию: — Здесь всё необходимое для вашего комфорта: душ, кровать, полотенца, фен, мини-бар. Располагайтесь и отдыхайте. Он будет ожидать вас через час, но перед этим, мы должны провести проверку нашей системой безопасности.       Он достал небольшой металлодетектор и провёл по полам моего пиджака, приподнимая их и похлопывающими движениями трогая меня. Я не смущался, поскольку часто раньше проходил подобные процедуры и больше был удивлён деталям всей этой системы, которую придумал один богатый человек для своего развлечения. — Спасибо, ожидайте, пожалуйста. Мы вас пригласим.       В ожидании я не мог расслабиться, меня трясло, мои ладони потели, и я пил много воды. Около назначенного времени в дверь постучали. Я вышел из номера и всё с тем же general manager отправился в неизвестном направлении. Этот этаж сильно отличался: в нём было намного меньше номеров и двери редко мелькали по дороге, их было не более пяти во всём длинном коридоре. Менеджер остановился у номера, постучал два раза и через 10 секунд открыл номер. Я зашёл внутрь, а мужчина захлопнул за мной дверь. В этот момент даже я почувствовал во всех этих манипуляциях страх перед полной беспомощностью, перед полной властью одного тебя над собой.       В комнате был приглушённый свет, и я наощупь прошёл вперед до кровати. Привыкнув к тусклому освещению, я стал рассматривать убранство: в вазах были цветы, вокруг стояли свечи и всякое прочее для романтической обстановки. Не долго я рассматривал комнату: стало темно, и я увидел небольшую полоску света из соседней комнаты. Дверь открылась и из неё вышел ты. Моё сердце пропустило удар, я чуть не вскрикнул, но сразу же отвернулся от света и лёг на живот. Ты тихо подошёл к кровати и сел на край, аккуратно поглаживая меня по спине. Каждое прикосновение, даже через рубашку и пиджак ощущалось мной как разряд тока. Ты проводил пальцами по моим крыльям и двигался ниже, но я не мог расслабиться, меня как на иголках держал страх перед тобой, перед твоей властью и силой, а ещё я боялся, что ты рано или поздно узнаешь меня, что я себя выдам. Но ещё я разрывался от любви к тебе, такой ужасно безответной… Вот я начал жалостливо, но беззвучно всхлипывать, глотая сопли и слёзы. Моё тело начало трясти, и я не мог его контролировать. Ты почувствовал это и отодвинулся к ближайшей тумбочке, открывая её ящики. Через мгновение я почувствовал на себе удары плетью: сначала лёгкие, потом всё тяжелее и жёстче. С каждым ударом мне было всё тяжелее терпеть боль, и я был готов окончить всё это на месте, но я не ради этого сюда пришёл… Как жесток ты к простым людям, к которым относишься, как к рабам. Знаешь, что мы тут только ради денег и готовы терпеть даже такое отношение. Знаешь, что нам больно и страшно и из наших глаз текут слёзы, а изо рта иногда вырываются обрывки крика.       Ты впервые отложил плеть и наклонился ко мне всем телом. Твоё дыхание уже было у меня на шее, я почувствовал, как завитки твоих волос щекочут мою кожу; ты губами прикоснулся к уху и сказал: «Прости, малыш». Я знал, ты не берёшь на свои ночи любви русскоязычных парней, теперь я понимал почему. Эта фраза вернула в меня сознание, а моё сердце забилось с двойной скоростью, заставляя меня дышать громче. Ты перевернул меня на спину и начал медленно снимать пиджак, а потом и рубашку, а я только радовался, что нас поглощает тьма и ты ни за что не увидишь моё лицо, которое я с таким старанием украшал косметикой. Ты раздел меня не полностью, брюки оставил нетронутыми и обратно перевернул меня на живот, чему я был только рад. Ты сел на меня и стал трогать появившиеся на моей спине шрамы, а затем вцепился пальцами в мои волосы. Кроме твоей оголённой и жгучей кожи я почувствовал, как по моему телу, вторя твоим движениям, гуляет шёлк, из которого соткан твой халат, такой же чёрный, как и всё вокруг нас.       Ты долго трогал мои волосы, и это меня успокаивало, я убеждал себя, что чувствовал твою любовь. Такое давнее и забытое чувство, к которому я всё это время стремился. Я окончательно расслабился, даже доверился тебе, и в это время ты резкими движениями поднял меня за бёдра, расстегнул ширинку и начал стаскивать мои брюки. Я постарался помочь руками, на что заслуженно получил удар по рукам и последующее наказание в виде наручников. А, и свободу от остававшейся одежды. Ты, вновь вооружённый плетью, с силой ударял и сразу же гладил, чередовал боль с нежностью, откровенную пошлость с любовью, будто главной целью этого перфоманса являлась месть ко всему мужскому полу, нанёсшему тебе столько ран, сколько сейчас ты пытаешься нанести каждому из нас.       Ты растягивал меня, с резкими движениями и полным отсутствием смазки, заставляя слёзы по щекам с новой силой, а меня походить на жертву изнасилования. Я не смог сдержаться и вскрикнул; ты остановился и провёл пальцами по моим губам, шепча: — Тшш, потерпи.       Я сглотнул слюну и поцеловал твою руку — ты сразу же отдёрнул её. Я ощущал твой член в себе, мне было уже не больно, но и не приятно. Я не чувствовал ничего, кроме лёгкого дискомфорта и твоих рук у себя на спине. Ты вцеплялся в мою раздражённую красную кожу и скользил по ней, оставляя новые следы, заставляя старые раны кровоточить. Увеличивая темп, ты держал меня за волосы, управлял мной и нашей скоростью движений. Из нас двоих стонать разрешено только тебе, и ты стонал, наклонялся ко мне ниже, изгибаясь и касаясь меня всем телом, своей нежной и тёплой кожей. Чем быстрее ты двигался, тем громче ты стонал мне на уши, словно за нас двоих, а мою челюсть уже сводило от того, как сильно я сжимал в ней простынь, чтобы не выпустить на волю свой голос. — Да, Лёва, — ты прошептал мне на ухо, и тут же меня будто ударило молнией. Ты меня помнишь, ты меня хочешь…       От этого осознания я забылся; в моём сознании мы совсем другие, моложе и добрее… Я вдруг открыл рот, когда ты дёрнул мои волосы на себя, и случайно выдал: — Шура…       Ты бросаешь меня на кровать, резкими, как осколки моего разбитого сердца, движениями отстраняешься от меня как можно дальше, и спустя несколько секунд включаешь свет. Я оставался лежать, восстанавливая дыхание и пряча, боясь, следы своего оргазма. Грубым движением ты за волосы повернул меня к себе, но я не был рад этой встрече лицом к лицу… От моего некогда элегантного макияжа остались только чёрные разводы вокруг глаз и потёкшая подводка. Жаль, что во вторую нашу встречу ты увидел только мои испачканные чёрным щёки, красные глаза и беспомощное тело, прикованное к кровати. А я видел твои полузакрытые глаза и безразличное выражение лица.       Тишина. Ты потянулся куда-то и уже через десять секунд в номер зашли двое охранников. Они открыли наручники на мне и подняли с пола одежду. — Я даже не хочу знать, как ты сюда попал. Теперь ты точно можешь ни на что не рассчитывать, это был последний раз, когда ты меня видел.       Твои слова громом пронеслись по комнате, которая совсем недавно была залита шлепками и твоими стонами. Охранники взяли меня за руки и повели к выходу, попутно собирая мои вещи с пола. Я поздно опомнился и начал кричать, оборачиваясь: — Шур, а деньги?       Ты одним щелчком пальцев остановил охрану и подошёл ко мне ближе, взял двумя пальцами за подбородок и прямо в губы процедил: — Какой же ты жалкий.       В меня полетел мой мятый шёлковый костюм и дверь закрылась, освободив тебя и твоих охранников от моей действительно жалкой компании. Я едва стоял на ногах, держал одежду, ожидал свой лифт, не в силах даже одеться… Мне повезло, что никого не было в коридоре. Что-то в комке шёлка завибрировало и заиграло, но я не спешил поднять трубку, боясь увидеть незнакомый номер: наверное, это звонил он, мой конкурент, хочет получить свой гонорар…       Я проснулся от будильника и не сразу пришёл в себя. Этот кошмар, до жути реалистичный, победил даже мои самые страшные сны, вызванные бэдтрипом и общими впечатлениями от жизни в России. Ты же не такой, это лишь выдумки моего мозга, да?… Я так боялся рассказать об этом сне Ростиславу.