старые раны II

      Я стал замечать, как работа с каждым разом становилась для меня тяжелее и сперва удивлялся, ведь обычно — наоборот, я всегда отлично разбирался в деле и скоро развивал свои навыки, что на дурацких подработках в Минске и Израиле, что у тебя в пекарне, и даже будучи гитаристом ДДТ. Я входил во вкус и быстро становился профессионалом, чаще всего незаменимым. С этой работой всё оказалось иначе, и сперва меня испугала моя неловкость и излишняя усталость, появившаяся так внезапно после двух месяцев активных съёмок. Потом я понял: это и есть показатель профессионализма. Это означало, что я близился к действительному профессионализму, к настоящим большим съёмкам и известности, к работе с дорогими брендами, которая требует большой концентрации и огромных усилий. Это уже не просто милые фотографии для журнальчика, хоть я и продолжал публиковаться, кроме всего прочего, и у Харви.       Главным моментом этого осознания оказалась для меня съёмка с каким-то полулюксовым брендом костюмов. Я никогда не был особым их любителем, да и вообще — особо не понимал, откуда у людей такая тяга к моде. Увидев тебя, ещё пять лет назад, как ты тщательно подбирал каждый образ, как разделял рабочую одежду и образы на выход, я стал чуть-чуть понимать; и я особенно гордился, когда ты брал мою одежду, тот же бордовый пиджак, который до сих пор со мной. Для меня было гордостью находиться рядом с тобой, таким модным и красивым. Я растерял все зачатки стиля в России, попав в общество людей, наплевательски относившимся к своему внешнему виду. Юра мог выйти на сцену в пижаме или в футболке, отмечавшей свой юбилей. Один только Вадим Курылёв в этом отношении напоминал мне тебя. Он хоть и делал вид, что ему всё равно и на внешний вид, и на чужое мнение в принципе, в его одежде всё равно читалась та большая работа, которую он проделывал каждый раз, готовясь выйти из дома. Даже его простая водолазка, в которой он выступал в акустике, сидела на нём идеально, обрамляла каждую его мышцу и выпирающую кость. Иногда ты надевал такую же на работу, и на таких сменах мой взор был устремлён совсем не на гостей, а разум был наполнен вовсе не кофе и даже не булочками, а только тобой.       Да, костюмы: за один день мне пришлось примерить не меньше пятидесяти, чтобы из них выбрать десять лучших, чтобы только три оказались в журнале и только один украшал панорамные стёкла магазина (наверное, это даже был салон, но я не знал даже и разницы). А для того, чтобы всё это отснять, мне нужно было встать в шесть утра, привести себя в порядок, приехать к девяти на студию и провести там целый день, до вечера, с одним только несчастным перерывом, в который я не смог даже нормально поесть, потому что боялся, как в первый раз, испортить свой внешний вид. Но мне было не просто тяжело находиться на ногах и перед камерой двенадцать часов; самая сложность заключалась в том, что со мной не было Ростислава, и вообще в команде не было ни одного человека, говорящего по-русски. Это было причиной моей скованности, даже какого-то страха; а ещё я не был сильно уверен в том, что макияж и укладка, которые мне сделал чужой гримёр, подходили мне. Лишь когда ассистент поставил передо мной зеркало для удобства позирования я понял, что этот выход из зоны комфорта только сыграл на руку и раскрыл во мне ту уверенность, тот пафос, который чуть-чуть проступал в день показа фильма. Я начинал наслаждаться своим отражением и почувствовал в этом залог успеха. В тот момент я понял, что до ужаса полюбил свою работу. Уставший, вымотанный, отфотографированный со всех сторон, я вернулся домой с дурацкой улыбкой на лице. Ростислав, только увидев её, не стал ничего спрашивать, лишь улыбнулся и позвал отдыхать.       Я долго не мог уснуть, я был поглощён своими мечтами о будущей карьере, о богатстве и популярности, а главное — о признании тобой. Я уже не представлял своей жизни без этой работы, я научился смотреть в зеркало без отвращения, наоборот, видя свои лучшие стороны. Это заметил и Ростислав, то и дело подмечающий, как увереннее я стал ходить, держать осанку, даже смотреть. Но мне нужно было, чтобы это увидел ты. А лучше, чтобы увидел не с напечатанных рекламных фотографий, не в журнале и даже не в Интернете, а вживую. Чтобы подошёл поближе, потрогал бархат, обрамляющий мои плечи и бёдра, шёлк, тонким слоем рубашки закрывающий мою грудь. И коснувшись, ты точно не сможешь сдержаться, и пальцы твои сами потянутся к рукавам пиджака, чтобы снять его, к пуговицам рубашки, чтобы расстегнуть. Да…       С такой мечтой я наконец уснул. Во сне — непривычная обстановка: уже не бесконечное белое пространство, а какая-то комната, детали интерьера которой мой мозг замылил. Ближе к стене, на стуле полубоком ко мне сидел, конечно, Неа. Он уже не просто улыбался, его лицо выражало сложную эмоцию; теперь он не мямлил, и произносил не пару слов, а целые предложения. Он делал мне комплименты тихим голосом, и я даже не заметил, как оказался у него на коленях — не так, не пошло, а чуть с краю, боком, словно мы на какой-то тусовке, где мне не досталось места, а он любезно предложил мне свои колени. Я опять не помнил предмет нашего разговора, но уже не оттого, что мой мозг его смутно представлял, а оттого, что он был всецело увлечён действиями, вполне конкретными. Неа взял мою руку, как-то особенно уверенно, и сплёл наши пальца в замок, сначала нежно, поглаживающими движениями, а затем крепко; и в конце он притянул мою ладонь к своим губам, и оставил поцелуй, от которого меня несильно, но бросило в дрожь. Удивительно, как мне понравилось это нежное касание. Я неуверенно притянул и его ладонь к себе, и с какой-то дрожью так же коснулся губами его кожи. Мягкая, совсем не такая, как у тебя. Твоя ладонь — была раньше — пересушена, в мозолях от ручек, в следах от чернил и в царапинах, полученных на складе, в ожогах от пара кофемашины и печи. Я даже сквозь сон — а периодически я забывал, что это мне снится — чувствовал, как ускорялось моё сердцебиение, когда Неа приближался ко мне, когда мои щёки уже чувствовали касание его объёмных кудрей. Я замер, ожидая, когда он наконец поцелует меня; мне удивительно не терпелось почувствовать его губы на своих, попробовать его, понять, за что ты так его любил. После этого поцелуя я, кажется, понял. Это было одновременно и нежно, и до головокружения властно. Он вообще весь был такой, сочетающий в себе и дерзость, и мягкость, причём мягкость в самой её тонкой, даже женственной форме. И если раньше мне было противно даже смотреть на него, когда он был рядом с тобой оттого, что из него сочилась эта женственность, оттого, что он выглядел так по-гейски, то сейчас я, конечно, только восхищался. И, кажется… — Ты такой невинный даже в самом дерзком образе. Это надо исправлять, — успел произнести он перед тем, как я проснулся.       С каждым разом, с каждым нарушением личных границ меня всё больше волновали эти сны. Теперь, после этого поцелуя, который словно не был для меня (того меня, что участвует в этих снах) неожиданным, и тем более после этого странного замечания Неа, я испугался совсем, и ещё долго после пробуждения не мог прийти в себя. Почему твой бывший так волнует меня, что мой мозг выдаёт такие картинки?       Я бы ещё долго лежал, воспроизводя в голове образ Неа и наш поцелуй, если бы мне не позвонил Ростислав. Только тогда я увидел и время, в которое проснулся. Я проспал половину дня… Ростик работал, и именно по работе он мне звонил. — Лёвчик, я быстро, по поводу номера с твоими фотографиями. Мы их перенесём на следующий номер, ты же не против?       Я тут же поднялся и сел на кровати, взбодрившийся как от твоего кофе. — Я очень против, Ростислав, — мой голос был до неузнаваемости строг, и я не помню, когда в последний раз говорил таким тоном. — Мы договорились на этот номер и никак иначе! — Понимаешь, Лёв, в этом номере уже выходит интервью Моррисси и, ну, это будет очень нелогично печатать сразу две большие и, ну, яркие статьи, фотосессии, не знаю как тебе объяснить… Это просто невыгодно будет для журнала… — Ростислав, то, что это будет невыгодно для журнала — не моя проблема! — я перешёл на крик, — Я как ваш партнёр заключил с вами договор, и никаких изменений в нём не принимаю. В конце концов, я заплатил деньги сверху за то, чтобы оказаться именно в этом номере! — Мы вернём тебе эти деньги, — произнёс Ростислав. Он был слегка смущён, но недостаточно, чтобы сдаться. — Я не деньги хочу. Я хочу исполнение договора.       Я уже встал на ноги и начал ходить кругами. Ну неужели Ростик не понимал, как для меня важно напечататься именно сейчас? — Мы имеем право изменять договор. Мы его изменили и теперь исполним его в таком виде. — Нет, Ростислав, вы исполните его в том виде, в котором я на него соглашался. В противном случае… ты уже знаешь, что будет.       Да: Ростислав прекрасно знал, что меня уже приглашали на длительные контракты несколько агентств покрупнее тех, что держали они с Харви. Я отказывался только для того, чтобы не портить отношения с друзьями и оставаться в квир-тусовке, близкой тебе, к тому же. Я бросил трубку и стал срочно одеваться, чтобы приехать на студию и лично высказать Харви всё своё недовольство. Меня настолько разозлила эта ситуация, что я тут же вызвал такси и через считанные минуты уже ехал к студии. В дороге я вспоминал все доступные мне ругательства на английском, подбирал нужные слова, чтобы Харви понял серьёзность моих намерений. Их я и высказал ему, как только вошёл в студию, не успев ни снять куртки, ни даже поздороваться. Сначала я говорил на русском, надеясь на Ростислава и его перевод. Харви был удивлён одним только моим появлением, а мой тон, переходящий на крик, и вовсе сбил его с толку. Даже обращался к нему не по имени, как обычно и как принято в Австралии, а по фамилии и, конечно, с вежливым mister. Ростислав стоял поодаль, неловко сложив руки и лишь поправлял очки, переводя мои фразы. В какой-то момент я понял, что он говорит какую-то чушь и сам перешёл на английский. — Я уже сказал это Ростиславу и готов повторить вам лично, мистер Торрес. Я настаиваю на том, чтобы мои фотографии были напечатаны именно в этом номере и именно в том месте, где мы договаривались. — Лёва, дорогой, не будь таким радикальным, — постарался успокоить меня фотограф. — Не вам решать, каким мне быть. Я заплатил деньги. Либо вы принимаете мои условия, либо я разрываю наш договор насовсем.       Харви был последним человеком, который хотел бы моего ухода, ведь я как никто другой был ему нужен. А по вашим лицам я видел ваш ступор и сожаление. Что, не ожидали, что то, что вы так упорно воспитывали эти месяцы, выльется на вас же?       Наконец Харви сдался. Я знал, что он не рискнёт меня потерять. Я любезно поблагодарил его и произнёс язвительную фразу, которой ты научил меня ещё пять лет назад вроде «Я знал, что мы сможем договориться». Больше в этой студии меня не держало ничего, кроме кофе. Я быстро сварил его себе, вспоминая, конечно, как ты меня учил — да, каждый раз варить здесь кофе было для меня особым удовольствием, я представлял себя бариста в твоей пекарне, — и, оставив вам сухое прощание, вышел прочь из студии. По одной моей походке они могли видеть, как я доволен собой. Я не мог дождаться дня, когда смогу взять этот журнал в руки, открыть его и на том же развороте, где заканчивается интервью Моррисси, увидеть справа свою фотографию. Я убеждал и Харви, и Ростислава, что в таком случае намного больше людей увидят меня, что сыграет на руку и агентству, и бренду; сам же я был уверен, что ты не пропустишь интервью своего любимого музыканта, возьмёшь журнал ради него и, как только дочитаешь, увидишь мою красоту. Да, я знаю точно: ты не устоишь перед ней, наконец убедишься в том, какой я ахуенный и тут же захочешь меня.