старые раны II

      Конечно, так и произошло. Ты не стал устраивать передачки и напрямую позвонил мне. Я сперва не хотел брать неизвестный мне номер, но эта работа научила меня, что на том конце провода могут быть либо большие деньги, либо судьба. Так и оказалось. Я чуть не выронил телефон из рук, когда услышал твой бархатный голос. — Здравствуй, Лёва.       Как давно я не слышал его так близко, в самое ухо, с этим эффектом — по телефону ты звучал всегда особенно мурчаще, а теперь… — Добрый день, — я старался не выдавать своё волнение, но ты, очевидно, его слышал. Ты хорошо меня знаешь, это ты уже дал понять. Теперь осталось мне показать, что и я многое знаю о тебе. — Я увидел твои недавние фотографии и хочу предложить тебе сотрудничество.       Хорошо, что мы говорили не вживую, потому что у меня начал дёргаться глаз, а телефон чуть не выскользнул из потной ладони. — Я готов выслушать твоё предложение. — Ты наверняка знаешь, что никакие дела не решаются по телефону. Лучше будет обсудить их в ресторане на Collins St, — ты едва слышно промычал, выбирая день, а я готов был слушать твоё мычание бесконечно… — Послезавтра в шесть вечера. Что скажешь? — Одну минутку, — я сделал вид, словно сверяю с календарём; на самом деле важные съёмки в этом месяце у меня закончились, так что я был абсолютно свободен. — На половину седьмого. Иначе не успею доехать.       Мне, конечно, не хотелось терять драгоценные полчаса, но мне нужно было показать тебе, что я готов на это пойти и что я, конечно же, очень занятой. Интересно, сколько ты планировал уделить мне времени, час? — Как скажешь. Заказать тебе машину? — О, нет, спасибо, я доберусь сам.       Сам свой адрес скрываешь, а мой вот так просто хотел получить? Даже если ты и знаешь, где живёт Ростислав. Откуда тебе знать, что я у него? — Тогда до встречи, — всё так же сухо произнёс ты.       Представляю, как ты перед этим звонком выкурил половину пачки своих ароматизированных сигарет и после разговора докуришь оставшуюся. Иначе я не понимал, как ты можешь оставаться таким же спокойным, когда в жизни едва выносил наш зрительный контакт. — Спасибо. До встречи.       Только услышав гудки я позволил себе выдохнуть, глубоко, потом часто задышать, с глупым от счастья выражением лица метаться взглядом по комнате, рухнуть спиной на кровать, закрыть лицо руками, открыть, закрыть его подушкой, закричать в неё, потом резко подняться и убедиться, что звонок прекращён, проверить, как давно он был завершён и вновь завизжать в подушку. В последний раз такие эмоции ты вызывал у меня шесть лет назад, когда позвонил на номер, что я оставил тебе на купюре. Видишь, как всё повторяется, Шур?       Эти два дня я жил только мыслями о тебе. Все наши с Ростиславом разговоры были о предстоящем свидании в ресторане, а я заранее подобрал образ и слова, что скажу тебе. И сколько в моей голове проворачивалось вариантов развития этого вечера… В самых лучших, конечно, я лежал в твоей кровати и твоих объятиях. А про худшие мне не хотелось и думать. Я знал, что, увидев меня в такой близости, поговорив однажды, ты уже не сможешь держать дистанцию, строить из себя равнодушного и самодостаточного богатого мужчину со мной, хоть тебе это и так сильно идёт. Я уже почти пробил эту стену, и последний удар я нанесу уже с твоей помощью. Совсем скоро…       Вот я еду в такси по центру Мельбурна прямиком к ресторану, где ждёшь меня ты, и не могу совладать со своим дыханием, с бешеным ритмом сердца. Из моих рук не ускользает карманное зеркальце, ставшее здесь моим вечным спутником. Я то и дело проверяю свой внешний вид, но вижу только вечно дёргающийся глаз. Ты же не разлюбишь меня из-за него, да? Раз ты не смог разлюбить меня после стольких грубых обращений, брошенных в твою сторону колких слов, после дурацких интрижек на стороне и отъезда в Россию, то уже никогда не сможешь.       Я, спокойный от этого простого осознания, налегке вышел из такси и увидел перед собой вход на одну из известных высоток Мельбурна; спокойствие растворилось напрочь. Я заранее знал, что из себя представляет Collins Street, но ни за что бы не подумал, что ты вот так сразу позовёшь меня в такое место. Интересно, сколько денег ты потратил на один только столик? А меня туда вообще пустят?..       На подрагивающих ногах я поднялся на лестнице к крутящейся лестнице. В России я отвык от высоток, стеклянных окон в пол, автоматических дверей, отчего тяжело было вести себя с ними уверенно и не казаться глупым. У самого входа меня встретила, конечно, твоя пекарня. Недавно я думал о том, что хотел бы вновь там работать, хотя бы одну смену, просто чтобы напомнить себе, каково это, но тут же это желание разбилось о понимание — я больше никогда не поработаю с тобой. Не будет этой твоей слежки за мной по камерам, не будет намёков и пошлых шуток за баром, поцелуев на складе и секса в туалете. Не будет твоего вечного покровительства надо мной. И тогда же мне перехотелось. Уж лучше я буду моделью и делать для тебя эротические фотографии.       Вот, о чём я думал, пока ехал на лифте на пятьдесят пятый этаж, который был занят одним рестораном. Меня, ещё не успевшего выйти из лифта и осмотреться, встретила официально одетая девушка хостес. Поприветствовав меня, она, не дождавшись от меня ничего, кроме ответного приветствия, осмотрела меня и вместо того, чтобы спросить, какой мне нужен столик, произнесла на чарующем английском: — Вам, наверное, к Шуре?       Я немного промычал и тут же ответил: — Да, yes… — я спрятал руки в карманы, чтобы не так была заметна их дрожь; я едва вспомнил английский, чтобы ответить ей, и чуть не произнёс слова на иврите. — Позвольте, я вас провожу, — она улыбнулась мне и прошла в зал. Я поспешил за ней, чуть замешкавшись, и шли мы долго, прошли несколько ступенек, прежде чем я увидел за одним из столиков у окна тебя. — Присаживайтесь. — Спасибо, — сказал ей я и сел напротив тебя. Девушка ещё спросила, через сколько подойти официанту и что нам подать на аперитив, и ты даже ответил ей что-то, но я не вслушивался, завороженный твоим образом. — Ну, привет.       Твой взгляд не выдавал ни довольства, ни разочарованности в этом вечере, но я видел небольшой интерес сквозь твою постоянную маску безразличия. Я же не стыдился рассматривать тебя. Ты был в очередном расшитом пиджаке от такого же чёрного костюма. Сколько у тебя таких? Впрочем, я тоже был в приталенном пиджаке на голое тело, и только верёвка, обвёрнутая вокруг шеи, с масштабным красным цветком и чёрными перьями прикрывала мои ключицы. Мои волосы были по вечернему уложены, скорее зализаны, и только концы прядей были завиты и этими кудрями обрамляли мою шею, оттеняя неяркие серёжки. Завершал мой образ чёрный глянцевый маникюр и красная помада под цвет цветка. Ты же решил не придумывать для меня очередную сложную причёску и позволил мне наслаждаться твоими волосами в полную меру. — Здравствуй, — тихо ответил мне ты.       Я обратил внимание, что на столе перед тобой небрежно лежит тот самый номер. — А ты зачем журнал принес? — с ухмылкой спросил я. — Хочешь попросить у меня автограф? — Мне ни к чему автографы кого попало, иначе я бы взял хотя бы ручку.       Меня нисколько не задело твое «кого попало», я примерно представлял, сколько стою в перспективе. Понять это помог гонорар за ту съёмку, результат которой лежал перед тобой. Я привстал и потянулся к тебе, к внутреннему карману твоего пиджака. В нём, конечно, оказалась перьевая ручка. — Она даже не пишет.       Я не стал проверять, забрал её себе и из того кармана, куда вложил её, достал красную помаду, что была в тот момент на моих губах. Я нанёс ещё один слой, да поплотнее, и тут же поцеловал уголок страницы со своей фотографии, там, где был один только фон. — Я знал, что ты самовлюблённый, но не настолько.       Я ничего тебе не ответил, только закрыл с осторожностью журнал. Я знал, что теперь по ночам ты будешь доставать его, класть перед собой и нежно пальцами обводить красный отпечаток, пытаясь вспомнить рельеф моих губ, а потом и вовсе сдашься, склонишься над бумагой и поцелуешь то место, где я оставил свой поцелуй. И ты будешь делать так каждую ночь, страдая, проклиная тот день, когда позволил мне сделать это, а ещё тот, когда так дерзко и нагло отшил меня. От таких представлений у меня пошли мурашки по коже. Хорошо, что ты не увидел их под тканью моего пиджака. Тон вечера задан. — Я не представился тебе по телефону. Ты так с каждым незнакомым мужчиной идёшь в ресторан, не спросив у него даже имени?       Из деловой встречи она превратилась в какой-то словесную дуэль, и мне это нравилось. Я планировал выйти победителем. — Я слишком хорошо помню твой голос, чтобы сомневаться в том, кто со мной говорит. Однако это не касается темы нашей встречи. Мы ведь пришли сюда обсуждать сотрудничество?       Мне казалось, ты видишь, как я с трудом подбираю слова: это виновата моя невнятная речь, которую я за тридцать лет так и не смог выровнять. — Хорошо, поговорим о твоей работе. Смотри, чтобы тебя в порноиндустрию не забрали. Это смежные области.       Это что, было своеобразное проявление твоей заботы? Как мило, Шура, но я прекрасно знаю, что ты был бы первым, кто воспользовался бы мной в таком случае. — Я не настолько глуп, насколько ты считаешь. — Я никак не считаю. Ты выбрал, чем будешь ужинать? К нам вот-вот подойдёт официант. — В этом меню нет того, что я бы на самом деле хотел.       Ты цокнул, а значит, прекрасно меня понял. Я озвучил подошедшему мужчине свой заказ и вновь перевёл внимание на тебя. Ты тоже не стал задерживать официанта, произнеся ему уже давно выбранное блюдо. Я не знал, о чём говорить с тобой, ведь каждая придуманная мной фраза была открытым нападением, так что я молча крутил бокал с некрепким вином, разглядывая тебя. — И как ты вообще попал в эту студию? — Харви встретил меня и забрал к себе. — У тебя, похоже, выработался архетип брошенного котёнка. Скитаешься всюду в ожидании, пока тебя подберут и устроят, — ты говорил это так легко, словно это не было правдой и словно ты не бил меня сейчас насквозь этими словами. — И мы оба знаем, кто положил этому начало, — улыбнулся я. Ты мог видеть, какой доброй была эта улыбка. Не хотелось продолжать войну. — И нравится тебе? — ты чуть склонился в мою сторону и перестал отводить взгляд. Так куда приятнее говорить: я могу видеть твои тёмные, как и весь ты, глаза и быть уверенным в том, что интересую тебя. — Теперь да. Поначалу казалось до ужаса скучным. — И что лучше? Быть маляром, бариста, гитаристом известной группы или моделью? — Мне всё по-своему нравилось. — И всё-таки. Из-за чего ты ушёл из группы?       Я боялся услышать именно этот вопрос: на него, как и на вопрос зачем я вернулся сюда, я не мог найти ответа логичнее, чем тоска по тебе. — Потому что из группы ушёл Вадим Курылёв и мне стало некомфортно в коллективе, где каждый участник старше меня минимум на пятнадцать лет. — Только из-за этого? — ты поднял брови, не веря мне. Тут же официант принёс нам блюда, дав мне время подумать, стоит ли рассказывать тебе больше. — Да. Я хотел уйти к Вадиму в группу, но он меня не взял. — Как интересно. — И я больше не пытался нигде играть, так, по мелочи… — Ты был в него влюблён?       Твой вопрос ледяной водой окатил меня тут же. Я почувствовал, как мои уши краснеют; и тебе это видно, ведь из-за вечерней причёски они не были закрыты объёмом волос! — Он на тебя похож. Только у него была девушка, которую он ото всех скрывал. А сейчас она беременна. — Всё так просто, — ты усмехнулся. — Ты не смог смириться с тем, что твоя любовь в России никому не нужна и решил вернуться туда, где с этим проще.       Меня жгла обида. Всё было совсем не так, как ты думаешь, но я не планировал рассказывать тебе все детали своей личной жизни в России. — Ты не прав, Шура. Приятного аппетита.       С большим усилием я преодолел желание высказать тебе всё, каждую деталь, чтобы убедить тебя: всё не так, как ты думаешь. Я не хотел есть из-за мучающей меня тошноты, поэтому тыкал вилкой в пасту с морепродуктами, заставлял себя съесть хоть вилку ради приличия и проворачивая в голове варианты, куда этот диалог ещё может нас увести. — Так расскажи мне, как всё было на самом деле. Потому что сейчас ты ведёшь себя так, словно в моих словах правда.       Я сжал покрепче в руках вилку. Вот бы засадить её тебе в горло. Ярко-красный будет хорошо сочетаться с чёрным бархатом, прямо как в моём костюме. — Почему тебя так волнует моя личная жизнь? Давай поговорим о музыке. Мне очень понравилось интервью, которое ты взял у Моррисси. — Не интересует, — сухо ответил ты, переводя всё внимание с меня на свой салат или что ты там вегетарианское ел. Я сделал большой глоток вина. Вечер будет ещё тяжелее, чем я думал… — А что тебя интересует? Покупать мальчиков раз в месяц и платить им за молчание?       Ты поперхнулся, отвёл взгляд и сделал глоток кофе. Я скрывал свою довольную улыбку. — Я не знаю, откуда у тебя такие фантазии. Но догадываюсь.       Я не брал во внимание твои ответы, но, заведённый, продолжал наступать. — Или может, тебя интересует только хождение на кладбище каждые выходные?       Ты положил приборы на стол и устремил на меня свой недовольный взгляд. Я боялся представить, на что тебя сейчас провоцирую, но уже не мог остановиться, только чуть сбавить тон. — Шура, скажи мне, зачем ты наврал насчёт твоего замужества? — Мы засиделись, — это было первое, что ты произнёс своим хриплым голосом, прокашлявшись. Допив напиток, ты продолжил. — Пора попросить счёт.       Ты обернулся в зал в поисках официанта, но я не готов был так быстро заканчивать. — Шура, не уходи от вопроса. Я теперь всё знаю. И я знаю всё о том, по какому принципу ты отбирал мальчиков. Хватит утверждать, что ты ничего ко мне не чувствуешь. Это неправда. — Хватит строить из себя свидетеля бог знает чего. — Я не строю, я это знаю! — я стал говорить громче и злее, почти переходя на крик. — Прекращай всё отрицать и прими уже! — Лев, замолчи, пожалуйста, — ты же говорил на удивление спокойно. Я недостоин твоих криков, да? — Ты обращаешь внимание людей на нас. Я не хочу, чтобы меня видели… — Видели со мной, да? Тебе стыдно, что все знают нас? Мне тоже неприятно, что меня называют «бывшим Шуры, уехавшим от него в Россию», — в уголках моих глаз уже скапливались слёзы от напряжения. Хорошо, что Ростислав накрасил меня водостойкой тушью. — Ты сам виноват, — произнёс ты налегке. — Так я и приехал, чтобы извиниться! — не выдержал я и выкрикнул, привставая с места. Блять. Ты посмотрел на меня с такой ненавистью, что мне захотелось умереть тут же, лишь бы никогда не вспоминать этот взгляд. Конечно, все вокруг смотрели на нас, молчавших, застывших на последней фразе. — Я по-хорошему попросил закрыть рот и не позорить нас. На выход. К лифту и вниз. И не дай бог я спущусь и не увижу тебя там.       Ты вышел из-за стола и направился к официанту. Мне оставалось только послушаться тебя. Я оглядел наш стол с полными тарелками, с блюдами, к которым мы едва успели притронуться. Сколько же ты сейчас заплатишь, Шур? Ты готов тратить огромные деньги, но не готов наконец признаться, что до сих пор любишь меня.       Я вздохнул и быстрым шагом пошёл к лифту, чувствуя на себе чужие осуждающие взгляды. Какая-нибудь тварь, сидящая за одним из этих столиков, ещё обязательно напишет об этом в газетах. Бля, Шур, ты не мог снять весь ресторан? Что я скажу Ростиславу? И что теперь нас с тобой ждёт? Об этом я думал, спускаясь на лифте. А ещё о том, как сильно хотелось курить. Этим я и занялся, едва выйдя на улицу, вдохнул побольше чистого воздуха в грудь, чтобы потом заменить его на токсичный. Я встал поближе к краю тротуара и закурил; даже половины сигареты не выкурил, как ты спустился ко мне, быстро подошёл, цокая каблуками, и властно приказал: — В машину. Быстро, — и сам подошёл к той самой машине, которую я уже несколько раз видел. Ты привезёшь меня в лес и там закопаешь?       Я открыл заднюю дверь и молча сел. Ты прибавил громкости. Нирвана била по вискам. Пахло вином. Я надеялся, что ещё вернусь домой.       Мы ехали от силы минут десять, и за это время я успел почувствовать и страх, и восхищение (ты ведь ненавидел машины, а сейчас тебя возят на такой дорогой тачке!), и эйфорию от такой близости к тебе, и наконец смирение, с которым я стал просто ожидать, что будет дальше. Дом, к которому мы подъехали, не удивил меня новизной панорамных окон и высотой этажей — их было всего шесть. Это был обычный, даже староватый дом, возможно исторический, но он так тебе шел с его лепниной и другими архитектурными элементами, названия которых я не знал — я ведь прогуливал историю искусств в художке. Вот Неа наверняка знал, как назвать каждый завиток на этом декоре. — Лёва, не стой на пути, — произнёс ты мне, задержавшемуся на середине тротуара, чтобы рассмотреть получше фасад здания. Ты стоял у самого подъезда и курил. — Угостишь? — спросил я, подходя к тебе ближе. Ты отошёл и молча протянул мне пачку своих наверняка дорогих сигарет, а следом за ней — зажигалку. Раньше мы прикуривали напрямую от сигарет друг друга или вообще курили одну на двоих — ты ещё всегда особенно пошло и властно вставлял сигарету мне в губы, специально касаясь их подушечками пальцев. Я бы всё отдал за то, чтобы ты сделал так вновь.       Курили мы молча и быстро, непривычно для меня — оттого я даже чуть не поперхнулся пару раз, а может потому, что мне был непривычен твой тяжёлый табак. Пытаясь понять его вкус, я затягивался снова и снова, пока не заметил, что сигарета истлела, а шоколадно-вишнёвым привкусом я так и не насладился. Это им от тебя так ярко пахло. Мы прошли в подъезд и вновь остановились у лифта. Тяжело было выносить молчание, сковывавшее не только горло, но и всё тело. Наконец лифт приехал. Ты пропустил меня вперёд, и я неуверенно ступил в него. — Насиловать будешь? — робко пошутил я. Ты ничего не ответил, и я вздохнул. — Жаль.       Ты нажал кнопку, двери закрылись, и мы отправились наверх, продолжая молчать. Лифт остановился. Я так же робко вышел из него вслед за тобой. Номерквартиры на твоей двери не был указан, да и на соседних тоже, словно специально, чтобы я не запомнил. Ты несколько раз провернул ключи в скважине и суровым взглядом приглашал меня войти. Я затормозил на пороге, по привычке, полученной в России, снимая обувь; ты же хмыкнул и обогнал меня, прошёл вперёд к небольшому столику с зеркалом, куда стал с особенной внимательностью выкладывать вещи из своей сумки и карманов. — Снимать обувь не обязательно, но если тебе сильно хочется, то можешь взять тапочки в гардеробной, — ты кивнул головой в сторону широкой двери.       Я удивлённо смотрел на эту дверь, застыв на месте. Ты вздохнул. — Открываешь дверь и заходишь, — произнёс ты, заходя в гардеробную через скрытую дизайном дверь. Я тут же прошел за тобой. — На самом входе слева снизу. Выбирай.       Я рассматривал полку с уличной обувью, не торопился выбирать то, в чём буду ходить по твоей квартире. Меня удивило количество разных туфель на самом разном каблуке, и все они так контрастировали с моими ботинками, конечно, тоже на каблуке, но расписанными белым акрилом разными дурацкими надписями ещё в тот период, когда я играл в ДДТ — в них я выходил на сцену. Вот я нашел одну пару черных конверсов, — слава богу, осталось в тебе что-то человеческое. На соседней обувнице за полупрозрачным стеклом, будто бы спрятанные ото всех, стояли разных видов кроссовки — широкие, узкие, с широкой подошвой и нет, цветные и однотонные. Я не успел спросить, чьё это, как ты поднял меня, грубо ухватив за ткань пиджака. — Выбрал? Пойдем.       Я изо всех сил держался, чтобы не схватить тебя тут же, не прижать к одному из шкафов, а может, к этому огромному зеркалу в пол и не заставить тебя взять меня в этой же гардеробной. — Теперь ты можешь кричать, оскорблять, материться, как угодно выражаться. Проходи на кухню.       Вот зачем ты привозил меня домой — чтобы у нас не было свидетелей и ненужных статей в жёлтых журналах. Я, конечно, надеялся на другое. — Я не хочу ни кричать, ни оскорблять, Шур, — произнёс я, присаживаясь за круглый стол у окошка. — Я хочу, чтобы мы наконец нормально поговорили. — Давай поговорим, — согласился ты. После ты налил мне вина в бокал, а себе стал заваривать кофе с помощью какой-то странной керамической посуды. — Как там в Питере? — Так, как Шевчук описал в Мире номер ноль, — не задумываясь ответил я, прикладывая бокал к губам. — Темно, страшно, дорого и сыро. Есть в этом какое-то свое очарование, но мне здесь больше нравится.       Ты промычал что-то непонятное в ответ. Разговор не клеился. Я рассматривал твою кухню, уютно обставленную, украшенную цветами, многочисленными картинами, различными баночками для хранения. Ты изящно держал чайник в руках и по кругу заваривал кофе, который красиво стекал в прозрачную посуду. За окном светился вечерний Мельбурн. Я вдруг перехотел тратить драгоценные минуты, проведённые вместе, на рассматривание пейзажа из окна. — Давай действительно поговорим, — я вновь подал голос. — О нас. — С такой темой мы вынуждены будем молчать, — ты пожал плечами и перестал смотреть на меня, перевёл взгляд куда-то в глубину комнаты. — Если бы это было правдой, я был бы сейчас у себя дома, а не у тебя, Шур. — Ты бы всё равно рано или поздно оказался бы здесь благодаря своему поведению, переходящему все границы. Как ты вообще смеешь донимать моих друзей, ввязывать их в свою дурацкую игру? — ты вдруг разозлился, огрубил голос и стал говорить громче, словно ненавидел меня. — Ты как ебучий паук выставил свои сети и вплёл в них всех, кого не лень, и всё из-за того, что у тебя дикий недотрах. У тебя глаза горят голодом, — добавил ты, щурясь словно от отвращения. — Найди себе уже любого мужика в клубе, чтобы он тебя хорошенько выебал, а то смотреть на тебя невозможно.       От удара этих слов по голове у меня потемнело в глазах, и я вдруг вспомнил ту ночь пять лет назад. Это было ужаснейшее решение, которое я поспешил забыть и действительно забыл о нем, пока ты не напомнил. И как ты до сих пор меня любишь? — Мне не нужен любой мужик. Мне ты нужен.       Ты усмехнулся, а у меня так некстати зазвонил телефон. Российский номер, не записанный — я и так отлично знал, чей он, и специально игнорирова. И сдалось ему звонить мне в одиннадцать утра по питерскому времени? И главное, если я не возьму, то это плохо закончится… — Ты не занят, — с хитрой улыбкой произнёс ты. — Бери трубку.       Я бы взял, если бы это был кто угодно другой, но не он… Какой ты, блять, хитрый, пиздец. — Не успеешь, — повторил ты настойчивее. — Привет, — тихо произнёс я в телефон, виновато глядя на тебя. Вот бы скорее пережить этот звонок. — Привет, Лёвик, — ответили мне. Я сморщился как-то особенно заметно для тебя. Меня корежило каждый раз, когда он так меня называл. — Ты так давно не звонил. У тебя всё хорошо? — Да, всё отлично, — сказал я, выдыхая в противоположную от телефона сторону. Ближайшие несколько минут норовили стать пыткой. — А у тебя? — Без тебя не очень. Я скучаю.       Я так хотел бы, чтобы эти слова звучали из твоих уст, но ты лишь пристально следил за мной, потрясывая в руке чашку с горячим кофе, заставляя тёмную воду в нём двигаться, закручиваться в водоворот и даже немного выплёскиваться через край. Примерно та же буря сейчас бушевала и во мне. — Это грустно, — всё, что смог ответить я. — Когда ты вернёшься? — его голос звучал отвратительно печально, так что мне хотелось поскорее закончить этот разговор. — Пока не знаю. Не скоро, — налегке ответил я. — Я тебе позвоню, когда узнаю. — Обязательно. И вообще, почаще звони. Я правда скучаю. Знаешь, сколько раз на дню я слушаю нашу песню? — Представляю. Я тоже часто. Но я сейчас не очень могу говорить, давай я тебе попозже наберу?       Я слышал его разочарованный вздох. — Хорошо, только не забудь. Я люблю тебя. — Я рад, — соврал я. — Давай, созвонимся.       Я сбросил звонок как можно скорее, чтобы не обрекать себя на продолжение этих мучений. Едва заметно закатив глаза и выдохнув, я заметил твой заинтересованный взгляд. Ты пил кофе на протяжении всего моего разговора и внимательно следил. — Ростислав звонил, — вновь соврал я, но уже не в трубку, а тебе. — И зачем ты врёшь? — спросил ты с ухмылкой. — Я прекрасно знаю, как звучит голос Ростислава.              Я вздохнул. Почему я, уличив тебя во лжи, не могу добиться правды, а ты вот так просто заставляешь меня всё рассказать, и я, главное, рассказываю, да так сходу? — Это один парень из России, — произнёс быстро я, будто сплёвывая, не глядя на тебя. — Он музыкант. Его зовут Саша. Он привязался за мной на одном фестивале, и как-то так вышло, что у нас что-то завязалось…       Ты поднял брови. Я даже стал горд собой, раз сумел поразить тебя. — И до сих пор? — ты уже не улыбался, задавая мне вопросы. — Ну, мне нужны были и до сих пор нужны деньги, а он запросто готов тратить на меня все свои гонорары. — Но ты же его не любишь. — Не люблю. — Просто у тебя не было других вариантов. — Типа того. — Потому что ты не мог найти в России больше никого, с кем можно переспать. — Типа того, — повторил я, хоть это и не было правдой. — Дело даже не в этом. Он как маньяк пристал ко мне, как будто одержим стал, такая безумная влюблённость. А мне было очень приятно получать внимание известного мужчины с толпой фанаток. — Так всё-таки вы спали, — ты скрестил руки на груди. — Конечно, — я стал говорить увереннее. — Он столько платил мне за ночь… Впрочем, я и сейчас могу ему позвонить, и он оплатит мне виниры.       Ты усмехнулся. — Я тоже могу это сделать, но не собираюсь.       Если бы не собирался, Шура, то и не говорил бы. — Конечно, мы ведь чужие люди, — налегке ответил я и сделал глоток. — Зачем тебе это. — А ты наконец стал понимать.       Я ожидал твоей реакции на слова о нашей чуждости из моих уст, но получил лишь едкое поддакивание. — Но если бы мы подписали какой-нибудь контракт, а ты стал, скажем, каким-нибудь моим спонсором, то это было бы оправдано. — Ты наглеешь, Лёва, — нахмурился ты. — Тебя вообще не смущает, что ты за пятилетнее нахождение в России завел какие-то романы, влюбился во всех подряд, а приехав сюда, ждёшь от меня какой-то верности тем чувствам, что были у меня тогда, давно? — То, как ты пять лет динамил Неа. Ты умеешь хранить чувства.       Ты начал злиться, недовольный тем, что я знаю о тебе так много. — Потому что его я на самом деле любил все эти восемь лет и ещё два года продолжаю. А ты… Если бы ты не появился, я бы намного раньше понял, что он — тот, кто мне нужен. Ты меня просто запутал. — Ты начал встречаться с ним уже после того, как мы разошлись, — напомнил тебе я. — Если бы я не появился, ты бы, может, и продолжал смотреть на него как на очередного парня, с которым можно переспать, когда захочется. — Ты так рассуждаешь, словно сам мою жизнь прожил. — Я прожил год вместе с тобой и неплохо о тебе узнал. А сейчас знаю ещё лучше благодаря Ростиславу. Шур, пожалуйста, я чист перед тобой, прекрати держать на меня обиду. Давай начнём всё сначала, — я будто бы случайно положил свою руку на твою. Ты тут же отпрянул. — Хотя бы поцелуй меня и напомни себе, каково это. — Я не… — Не надо врать, что ты не целуешь чужих мальчиков, — я тут же перебил тебя. — Я прекрасно знаю, что это неправда. Хочешь, напьёмся до беспамятства, чтобы если что ты ничего не запомнил?       Ты даже никак не среагировал на моё дерзкое предложение. — Я хочу, чтобы ты оставил эту тему раз и навсегда. — Не дождёшься. Ты же меня знаешь. — К сожалению.       Мы вновь замолчали, доведя диалог до тупика. — Так и что за музыкант? — спросил ты, вновь наливая себе кофе из стеклянного чайника. Интересно, почему ты не пил алкоголь? — «Сплин» группа. Может, ты слышал. Вот их солист.       Ты хмыкнул. — Да, слышал как-то пару песен. Он же совсем не красивый. — Ну, да, не очень. Красивее тебя никого пока не встретил, — произнёс я с улыбкой. — А Курылёв? — Он другой. И он гетеро. Он поэтому меня и не взял в свою группу, потому что я признался, что он мне нравится.       Ты засмеялся. — Не смешно… Для меня тогда это было трагедией.       Я взглянул на часы на своём телефоне и ужаснулся. Мы так долго с тобой разговариваем? Глубокая ночь… — Ты, наверное, устал меня терпеть. Мне пора, — виновато произнёс я. — О нет, не думай, что в такое время ты пойдёшь куда-то.       Твой голос зазвучал строго, и я удивился. Мне казалось, что ты мечтаешь меня прогнать. — Шур, сколько раз за год я возвращался домой за полночь, идя по ночному Мельбурну? — Тогда твоё лицо не мелькало в журналах. — Я могу поехать на такси. — Знаешь, сколько в Мельбурне лесов, куда можно увезти? — Ты боишься, что со мной случится то же, что и с Неа?       Ты ничего не ответил. Очевидно, я попал в яблочко. — Может, всё-таки расскажешь про это подробнее? — В другой раз. Пора спать.       «В другой раз»… Я заулыбался, а ты закатил глаза. Ты встал из-за стола и стал убирать посуду. Я не мог сдержать свой восторг и поспешил спрятаться в ванной, успокоиться и заодно смыть с себя весь макияж. У тебя было так много разных баночек со средствами для лица, что я не сразу нашёл то, что мне было нужно. Я увлёкся и вскоре залез в душ полностью, чтобы смыть с себя лак для волос и все те колкости, что были тобой в меня брошены. Тяжело было смириться с мыслями и быстро выйти, а не застрять в ванной на несколько часов, проворачивая весь день в мозгу. Мы же стали ближе, да? Ты готов встретиться ещё раз, а может, и ещё… Когда я вышел из душа, я увидел на полке из светлого дерева тёплое, будто отпаренное полотенце, которого точно не было до этого. Я представил, как ты заходишь, пока я моюсь, чтобы оставить для меня это полотенце, и не смог больше думать ни о чём, кроме этой сцены. А рядом с полотенцем лежала выглаженная, до сих пор горячая футболка большого размера, светлая, с каким-то принтом, и лёгкие домашние шорты. По дизайну с лёгкостью угадывался чужой стиль. Легко тебе одевать меня в его одежду?       Я вышел из ванной и, нелепо скрипя мокрыми тапочками, прошёл в комнату, где ты уже подготовил два спальных места — одно на своей большой кровати с единственной подушкой, очевидно, для тебя, и одно на постельного цвета диване. Глупо было надеяться, что мы будем спать в одной кровати, но я всё равно по-детски мечтал об этом. Да и ты вёл себя по-детски, глубоко обижаясь и укладывая нас раздельно.       В комнате было много гипсовых фигур, бюстов и элементов лица, картинок в рамках и без, больших и маленьких, каких-то грамот; папки для бумаги, тубусы, просто свёрнутые рулоны, в общем — всё выглядело так, словно Неа просто отошёл в художественную лавку в соседнем доме, купить недостающую краску и вот-вот вернётся, чтобы закончить картину, оставленную на мольберте. Сколько она так стоит уже, два года? Удивительно мало пыли на ней для такого срока. Мне стало так жаль тебя, Шур. Неудивительно, что ты так рьяно отвергаешь меня и пытаешься что-то себе доказать. Тебе нужно чем-то заделывать эту зияющую дыру в сердце, но боишься, что я только увеличу её, поэтому ты просто пытаешься её игнорировать. Как ты ещё не сошёл с ума, живя прошлым? И при этом ты этого не стыдился и не зацикливал на этом чужое внимание. Или пытался. Оттого я чувствовал, что попал в какой-то закоулок твоей души, где всё пропитано… любовью.       Ты дождался моего возвращения и ушёл в гардеробную, оставил меня одного в этой комнате представлять, как ты там в окружении зеркал неторопливо расстёгиваешь пуговицы своей рубашки, сняв перед этим все металлические украшения с пиджака и воротника; как рубашка сползает с твоих плеч, оголяя спину, заставляя твои длинные пряди подобно шёлку стекать по обнажённой коже; как ты расстёгиваешь ремень и после него молнию на брюках, как ты по старой привычке не смотришь на себя в зеркало, пока стоишь совсем раздетый; как ты надеваешь на себя тот шёлковый чёрный халат, который я успел заметить ещё вечером, как ты крепко завязываешь узел на талии и смотришь на своё отражение, чтобы проверить, как плотно ты закрыл всё от моих глаз. Бесполезно: моё сознание уже всё придумало само, а мозг послал яркий сигнал, куда было нужно. Я боялся, что ты теперь увидишь моё возбуждение и только сильнее будешь надо мной издеваться, и как было хорошо, что размер одежды был намного больше моего; я, предаваясь своей фантазии, спустился спиной по стене и, прижав колени к груди, прикрыл глаза, прикусил губу и изо всех сил держался, чтобы не предаться соблазну, не дать свободу себе и своим рукам. Я готов был уже наброситься на тебя и, наплевав на все твои недовольства и ограничения, зацеловать тебя и затрахать так, чтобы никаких сомнений у тебя больше не оставалось. А потом я услышал, как открывается дверь гардеробной, и мне пришлось тут же подниматься с пола, принимать естественное положение и делать вид, что всё это время я рассматривал вид из окна. — Завтра спешишь куда-то? — тихо спросил меня ты, готовящийся ко сну. Я сидел на своём диване, поджав ноги, чтобы ты точно не заметил, что со мной что-то не так. Твой вид в этом шёлковом халате только увеличивал моё возбуждение, и я уже чувствовал, как все мои мышцы ноют. — Нет, — так же тихо ответил я. — Тогда разбуди меня, если проснёшься раньше. Доброй ночи.       И вот так просто ты выключил свет, прошёл к кровати и лёг, повернулся ко мне спиной. А я остался на диване в ожидании, пока ты уснёшь, чтобы хоть как-то вернуться к существованию. Я представлял, как однажды перееду к тебе в эту квартиру и буду спать уже на кровати с тобой, и раздеваться в гардеробной мы будем вместе, и засыпать будем совсем не сразу… Я осторожно поднялся с дивана и подошёл к тебе, сел на пол у края кровати, положил голову на матрас. Ты был в нескольких сантиметрах от меня. Я дышал через раз, а руки дрожали, но я всё равно сначала невесомо коснулся твоих заплетённых на ночь волос, а потом уже по-настоящему, осторожно, чтобы ненароком не разбудить тебя. Какие же они мягкие… Я хотел бы зарыться в них полностью, вдохнуть поглубже запах, насладиться этой мягкостью вдоволь, но слишком боялся твоей реакции. Я приподнялся и, напрягая каждую мышцу, чтобы не сделать лишних движений, погладил тебя по плечу. Наконец-то я тебя коснулся… Я провёл ладонью от плеча ниже, к талии, и уже почти решился обнять тебя, но отпрянул. Моё нетерпение так и норовило разрушить тот маленький островок здоровых отношений, который мы построили за этот вечер. Тебе же ещё больше, чем мне, нужны эти объятия! Если бы ты только разрешил.       Я поднялся на ноги и, пытаясь отвлечься от твоего спящего тела, стал осматривать комнату, освещаемую лунным светом. Ростислав говорил, что ты выкупил все фотографии с похорон. Теперь я считал своей целью найти эти фотографии, как раз мне выпал удобный случай. Я светил себе экраном телефона, осматривая вещи на твоём столе — как всегда кипы документов, на большинстве из них было напечатано лого твоей пекарни. Я стал тихо открывать ящики, но и в них ничего не мог найти, по крайней мере, ничего не напоминало мне места, где могли бы храниться фотографии. От стола я перешёл к книжному шкафу, где ничего, кроме романов на английском особо не было (даже ни единого фотоальбома!), а уже потом заметил небольшую тумбу рядом с ним, и сразу к нижней, самой большой полке. На моё удивление, она открылась и даже без замка. Она-то и была мне нужна. В ней и лежали те фотоальбомы, что я искал, и я стал судорожно перебирать их; среди них нашёл диск с подписью «september concert 2000». Я тут же спрятал его в один из многочисленных и глубоких карманов шорт. Даже не представляю, как буду тебе объяснять, если ты узнаешь…       Кроме диска я нашёл то, зачем лез в твои вещи. В чёрном конверте лежало несколько снимков. Я дрожащими руками взял их, осветил и замер. И без того тяжёлый день похорон был бессолнечный и холодный. Толпы почти не было несмотря на обширный круг друзей Неа, а может, вы с его родителями, стоящие поодаль и курящие, просто не пустили никого, кроме себя. Нет, на другом фото видны другие люди. И хорошо был виден ты. В плотном пальто поверх костюма троечки, в полупрозрачных перчатках и, конечно, в чёрных очках. На другой фотографии ты уже без них, и твой портрет снят настолько близко, что я смог разглядеть мокрые дорожки на твоих щеках. Захотелось перенестись в эту фотографию и просто обнять тебя, чтобы утихомирить ту тревогу, злость и отчаяние, которые сочились из неё. Наконец, последняя фотография: ты в последний раз целуешь лоб мёртвого жениха. — Какой же ты наглый, — услышал я позади себя. Стало очень холодно. Ты вырвал фотографии из моих расслабленных рук. Я боялся повернуться на тебя, и боялся молча не видеть тебя, не знать, что от тебя ждать. — Я просил тебя рассказать, но ты отказывался, — стал тихо оправдываться я. — И я решил узнать сам…       Спиной я чувствовал твой тяжёлый взгляд, полный ненависти. Я нашёл в себе храбрость обернуться. Ты смотрел на фотографии, сидя на краю кровати, недвижимый и молчаливый. Вот, чего я добился своим нетерпением, и это после того, как ты пустил меня в свою спальню. Ты во всём прав, Шура. — Прости меня, — прошептал я. Ты не обратил внимания.       Я подошёл к тебе и сел на пол к твоим ногам, висками прижимаясь к твоим коленям. Мы сидели так, пока ты не поднял ноги на кровать и не отвернулся к стене, оставив фотографии на тумбе, а меня на том же полу. Мне хотелось прилипнуть к этому месту и одновременно исчезнуть из всего мира.