старые раны II

      Уснуть в твоей квартире у меня получилось только под утро. В попытках я думал, насколько испортил наше едва появившееся доверие, и единственное, что могло меня утешить — то, что ты не прогнал меня посреди ночи из дома, а значит, ты всё так же переживаешь. Я, мучимый коротким нервным сном, проснулся раньше тебя, но так боялся подойти к тебе, дотронуться и разбудить, что лежал на своем узком и неудобном диване, не двигаясь, не дыша, не зная, что мне теперь делать. Я даже думал о том, чтобы сейчас быстро собраться и уехать домой, не мешая тебе, не обременяя своим присутствием, но быстро передумал: ты сам оставил меня на ночь, и даже если я всё испортил, я буду продолжать. Нескоро, но я уснул таким образом обратно, и мне снился, конечно, Неа. Мы были в этой же квартире, я лежал на том же диване, а он стоял спиной ко мне, за мольбертом, и ничего не говорил. Я поднялся и подошёл к нему, чтобы узнать, что он рисует, и замер на месте. Это был портрет моего мёртвого лица, причём убитого уже давно, судя по следам разложения и запекшейся крови. Неа медленно повернулся на напуганного меня и произнёс: — Ты же не хочешь, чтобы всё закончилось так?       Я в страхе помотал головой. Тут же изображение на его холсте изменилось, и убитым был нарисован не я, а ты. — Или вот так? — Нет!       Из моих глаз стал литься неконтролируемый поток слёз, я упал на колени и стал шептать: — Не хочу, не хочу, не хочу…       Сверху до меня донёсся его всё ещё спокойный голос: — Тогда не забывай думать о последствиях.       Из сна меня вытащил твой бархатный голос. Ты не касался меня, не кричал в интенсивных попытках разбудить, только сел рядом и стал мурлыкать просьбу проснуться, и это твоё нежное мурчание слишком уж расходилось с тем безразличием, что застыло у тебя на лице. Мне было всё ещё не по себе после сна. — Прости, что так долго спал, просто я… — Завтрак уже готов, — перебил ты меня, поднимаясь со стула. — Приходи на кухню, как будешь готов, и потом я закажу тебе машину.       Твоя забота поражала меня изнутри, и я не мог скрывать своего счастья, не переставал глупо улыбаться, словно и не было этого тревожного сна. Ты раньше часто говорил мне, что тебе нравится эта моя улыбка, что она заставляет тебя вспомнить, как однажды ты меня полюбил. Сейчас, когда я вышел из ванной на кухню, и ты стал так пристально рассматривать моё лицо, ты тоже это вспоминал?       За завтраком всё как прежде: ты варишь вкусный кофе, смотришь на меня, оперев подбородок на ладонь, играет та самая радиостанция, которая, как тогда, крутит наши любимые песни. Как будто не проходило этих пяти лет, только вот твоё усталое измученное лицо с тьмой вокруг глаз выдавало, что что-то не так. Да и вообще твои глаза, они так по-другому смотрели на меня, и от этого взгляда становилось не по себе, и эту неловкость усиливала нависшая над нами тишина. Нам столько всего нужно было обсудить, но мы не могли найти подход друг к другу, и выбрали просто молчать. Я думал только о том, когда мы уже перейдём эту границу чужих людей и сможем, наконец, как раньше беззаботно болтать ни о чём по вечерам, делиться каждой идеей, проводить всё свободное время вместе, не оставляя и намёка на личное пространство. Пока что я только молча и нехотя доедал завтрак, пытаясь растянуть его, как в детстве, чтобы ещё немного побыть с тобой, чтобы не уходить так скоро. Но время вышло, и вот я уже ехал в такси домой, словно переезжал из мира сказки обратно в реальность.       Ехали мы недолго, но этого времени мне хватило, чтобы вновь вспомнить сон и попытаться понять его. Вряд-ли Неа намекает на настоящую смерть, верно? Он, наверное, имел ввиду образно, он же художник, а мы любим разбрасываться метафорами в повседневной жизни… Совсем скоро машина остановилась у нужного дома, я поблагодарил водителя и попрощался с ним. Нехотя я поднимался по лестнице и так же долго открывал замок ключами. Дома Ростислав встречал меня на пороге и улыбался так, словно это всё произошло с ним, или он моя мама, ждавшая меня всю ночь с первого свидания. Он мгновенно заразил меня своим настроением, и мне пришлось оставить свои размышления. — Так, ну и где ты ночевал?       Я смущённо улыбнулся, проходя в квартиру. — У Шуры, — озвучил я очевидное. — Поздравляю, — он подошёл ко мне, едва не сбивая с ног, и крепко обнял. — Но у нас ничего не было. Правда, просто поговорили и легли спать, — я немного соврал. Не стоит Ростиславу разочаровываться во мне из-за моих дурацких решений. — Так зря я тебе помогал жопу брить? — пошутил Ростик. Конечно, ничем он мне не помогал. — А вообще, это даже лучше. Сам подумай, он оставил тебя на ночь не для того, чтобы поебаться, а просто чтобы быть рядом. — Может, ты и прав… Как я понял, он боялся, что меня тоже убьют где-нибудь по дороге домой. — Вот видишь. Он обычно всех подряд на такси отправлял посреди ночи. — А ещё я нашёл у него вот это, — я достал диск и протянул его Ростиславу, переводя тему. — Не знаешь, что это может быть за концерт? — Знаю, конечно, — Ростислав тут же переменился в лице, его улыбка пропала, а брови нахмурились. — Я сам на него не попал и очень сожалею об этом, потому что эта вот запись единственная существующая, и никому показана она не была. А сам концерт был через несколько дней после убийства, вроде как в память Неа. Ну, знаешь, такие почти благотворительные концерты, которые проводятся для огласки, а все заработанные деньги вместе с пожертвованиями уходят на похороны — это нам так сказали, но я уверен, что состояния Шуры и родителей Неа явно позволяли провести похороны и без чужих пожертвований. Я думаю, они собирали на расследование. К сожалению, никто не знает деталей дела кроме имён тех, кто убил и кто сел.       Я ожидал чего угодно, был готов даже к тому, что ты приехал в Россию и, побывав на моём концерте, сделал для себя его запись, но к тому, что я держал в руках видео с большим твоим сольным концертом меня точно никто не готовил. Я неверящими глазами смотрел на этот диск и сгорал от нетерпения вставить его в дисковод. — Ничего, это я у Шуры узнаю. Ты же не знаешь, он сказал мне, что расскажет мне всё «в другой раз». Понимаешь, что это значит? — Я тебя ещё раз поздравляю, Лёв. — Пойдём диск смотреть, не терпится.       В каком-то большом и тёмном зале, на большой сцене, заставленной свечами, ты был вместе с Викой, в руках держал акустическую гитару. Говорил много слов на английском, пел какие-то неизвестные мне песни. И это всё с тёмными очками на глазах. А одет ты был так же, как в тот день, когда я тебя встретил. Почти как на похоронах. Ты пел тихо, как будто тебе не хватало воздуха. Люди не хлопали: ты их попросил в самом начале. Ты начал петь песню, которую я слишком хорошо знаю, ведь мы столько раз играли её на студии и ни разу не спели на сцене. — Выросли перья у тощей зимы, серая грязь от луны до креста, — пропел ты тихо первую строчку.       Это была песня, написанная Шевчуком сразу после гибели его жены Эльмиры. Когда я слушал, как Юра поёт эту песню, мне хотелось спрятаться, сбежать от неё, поэтому я старался сосредоточиться только на движении своих пальцев, на правильной игре, но не получалось — такая она была страшная и глубокая, и мы сотни раз хотели включить её в программу, и столько же раз отказывались от этой идеи. И я никогда бы не подумал, что кто-то кроме Шевчука сможет исполнить её так же тяжело. Оказалось: может, и не кто попало, а ты. Ты, переживший сам каждое слово, чужой кровью собранное в песню. Ты, поющий не так, как Юра, не навзрыд, не срывая голос, а еле дыша, кусая губы, зная, что мало кто в этом зале вообще понимает слова.

 «А я не рад теплу, я разлюбил рассвет.

Я сижу в темноте, шевелю рукой.

И мне кажется, что меня уже нет,

Потому что тебя, тебя нет со мной.

Матерится земля — шкура на китах.

Драные бока подставляя теплу.

Солнце ударило небу в пах,

Деревья торчат по колено в бреду.

Полным распадом мира весна

Салютует всем нам, что она удалась,

Чует новые запахи стерва-страна,

Все готовится жить. Ты одна не спаслась!

Сосны — виселицы.

Дождь — потоп.

Разлука-беда уже на крыльце.

Перелётные птицы кричат между строк.

Я стираю глаза на своём лице.

Мне они ни к чему — ведь тебя больше нет.

Тонет память обрывками в луже воды.

Я глотаю последний огонь сигарет.

Я впустил её в дом. Я в тисках у весны.»

      Я вдруг осознал: сентябрь, это ведь в России начало осени, а здесь, в Австралии, как раз — начало весны. Как назло, этот текст врезался в тебя, становился твоим, заставляя верить каждому спетому слову. Кроме этой ты спел ещё несколько Юриных песен, тех, что мы исполняли: «Вороны», «Белая ночь» … Они так тебе шли. Я даже и не думал, что ты можешь показывать свои эмоции… вот так. А потом — несколько песен группы, которую ты мне раньше включал, рассказывая, какая она уникальная и малоизвестная. Я смотрел что-то настолько личное, настолько более интимное, чем любой секс, что боялся даже досматривать.

«Замолчи, моя рана, затянись поскорее

Шершавою грубою кожей,

Чтоб она не узнала, никогда не узнала

Меня таким беззащитным, таким осторожным.

Я у вольных, у небес

Попрошу для себя свободы,

Чтоб не помнить о тебе

Никогда. Никогда

Не помнить о тебе.

Звонок телефона — я опять не узнал

И, дай мне бог, никогда не узнаю,

Чем вы все недовольны. Неужели не ясно,

Я свою боль на вашу не променяю.

Я снова свободен — и взгляд леденеет,

И мертвой становится хватка.

И только кто-то печальный из бездны моих глаз

Следит за телефоном украдкой…»

      Ростислав за это время сходил на кухню и вернулся с двумя бокалами, полными красного вина. Я не глядя в его сторону перехватил из его рук один и зараз опустошил. Никогда раньше я не видел тебя таким убитым горем, таким открыто показывающим эмоции, всю накопившуюся боль — не только из-за смерти жениха. — Я теперь даже рад, что не видел этого вживую, — тихо произнёс Ростислав. — Мне так жаль, что меня не было рядом, — прошептал я.       На этом концерте ты спел ещё несколько собственных пронзительных песен, но мы с Ростиславом не нашли в себе силы досмотреть до конца. Бутылка была уже пуста, когда мы копировали запись на компьютер, и Ростислав уже открывал вторую, когда я выключал компьютер, сдерживая слёзы. Именно в этот момент ко мне пришла мысль, что если бы я тогда не принял дурацкое решение уехать в Россию, то я смог бы всё изменить, мы снова любили бы друг друга, а Неа не умер бы… И я был бы не моделью, а директором одной из твоих пекарен, а может, даже выше, и мы бы беззаботно тусовались втроём, и ты бы никогда не знал тех трагедий, что обрушились на тебя одна за одной. Если бы я только мог… А ещё этот сон дурацкий. Я всё ещё не понимал, на что мне намекал Неа и что мне нужно думать о последствиях. Разве я сделал что-то, способное так повлиять на нашу жизнь? Эти все мысли, кроме сна, я высказывал Ростиславу, который обнимал меня за плечо и мычал что-то в ответ. А я, глотая слёзы, повторял, какой я мудак, раз оставил тебя одного на растерзание судьбы и уехал развлекаться, не подумав даже, каково тебе теперь одному. Не зря ты меня, блять, ненавидишь! И, наверное, нифига нет мне прощения…       Мы с Ростиславом сидели на полу и допивали вторую бутылку — скорее всего, я допивал её один, потому что он ни разу не долил себе в бокал, а я пил из горла. Пил и выл, что люблю тебя так сильно, что ты даже не представляешь, так сильно, как ты сам не любил ни Диму, ни Неа, ни меня. — Я люблю его, — в какой-то момент начал кричать Ростиславу я. — Понимаешь, Ростик? Ты понимаешь? А вот он не понимает! Где мой телефон? Дай я ему позвоню, — я начал ощупывать руками поверхности вокруг себя. — Не надо ему звонить, Лёв. Он знает, что ты его любишь. — Не знает! Отдай телефон! Мне надо позвонить! — Я не знаю, где твой телефон. А он всё знает, Лёв, успокойся. Тебе хватит уже… — Он не знает! Он не знает, насколько я серьёзен… Он думает, что я… — Он тоже тебя любит. Тише, Лёв. — Ещё даже не вечер, я могу кричать и звонить, отпусти меня!       Я стал пинать его ногами и кусать его руки, держащие меня. В какой-то момент Ростислав сдался и отдал мне телефон. — Набери мне Шуру, — недовольно сказал ему я, неспособный в таком состоянии разобраться в маленьком экранчике. Ростислав молча взял телефон у меня из рук, сделал пару нажатий и вернул обратно. Я приложил его к своему уху и стал ждать. — Ну возьми, пожалуйста, я же люблю тебя, возьми трубку… — Вот видишь, он занят, — произнёс Ростислав.       Я выронил телефон из рук, рухнул на пол и вновь завыл, крепко зажмурив глаза. Так я и уснул. Подобных истерик Ростислав повидал уже несколько, и за каждую мне было стыдно, как за первую. Это днём, вне дома, при тебе или на съёмках я показывал все сильные стороны своего характера, доказывал что-то кому-то. Дома, наедине с Ростиславом или, что хуже, с самим собой, я превращался в героиню дешёвого ситкома и ничего не мог с собой поделать. Мне хотелось каждому человеку в этом мире рассказать о том, как сильны мои чувства к тебе, чтобы ты наконец в них поверил.       Мне ничего не снилось. Я проснулся среди ночи с ужасной болью в каждом сантиметре своего тела. Ростислав встретил меня на кухне с таблетками в руках. — Я опять кричал и пытался позвонить ему? — спросил я Ростислава. Я помнил лишь концерт, который мы с ним посмотрели. — Ага, — расстроенно ответил он. Мне иногда казалось, что он разочаровывается во мне с каждым днём всё больше, и понимает, что все те слухи обо мне были правдой. А я сам, хоть и пообещал себе обратное, только способствовал их подтверждению. — Прости, — прошептал я и, забрав лекарства, ушёл в ванную. Я провёл там ужасные полчаса, пытаясь успокоить свой организм, а Ростислав куда-то ушёл. Победив тошноту, я вновь лёг спать. Больше мы с Ростиславом не разговаривали об этом вечере примерно до следующей моей истерики.       Я всё больше думал о словах Неа. Он больше не приходил ко мне во снах, и думалось мне, что он и не придёт до тех пор, пока я не изменю что-то в наших с тобой отношениях. А как мне что-то менять, если ты до сих пор меня игнорируешь? Ты обещал мне «другой раз», но я не получил от тебя звонка ни через день, ни через два, ни позже. Тогда я решил сам написать тебе. В телефонной книге я искал твой номер — изначально я записал тебя как «Любимый», но почувствовал какую-то несправедливость, переименовал на «Любовь» и почти сразу же исправил на простое «Шура». Пролистав список контактов до твоего имени, я не сразу решился нажать на нужную кнопку, поэтому ещё долго сидел с открытой телефонной книгой, придумывая, что же я тебе напишу. Почему пьяному мне так легко позвонить тебе, а трезвый я не могу даже начать писать сообщение?

«Прости меня ещё раз за ту выходку ночью. Мне стоит смирять своё любопытство. Наш «другой раз» всё ещё реален?»

      Я отправил и в страхе отложил телефон. Я стал пытаться отвлечься, придумать новое занятие, чтобы не думать о тебе, но у меня не получалось обмануть организм. Переживание о тебе заставляло меня постоянно отвлекаться, трясущиеся руки ничего не держали, а мозг отказывался обрабатывать даже самые элементарные запросы. Вот настолько моя жизнь полностью зависит от тебя, Шура.

«Здравствуй и спасибо что напомнил. Ты должен мне кое-что вернуть. Позже позвоню договоримся»

      Это сообщение от тебя я перечитал восемь раз. Я не верил, что ты взял и вот так забыл о том, что обещал мне свидание. И как-то это было для меня важнее твоего диска, что лежал у меня уже несколько недель; неважно было, как я буду оправдываться, как буду его возвращать. Неужели ты и правда не хочешь меня видеть? После всей той оказанной тобой заботы тебе вдруг всё равно на меня? Или, может, ты просто оттягиваешь тот день, когда наконец сдашься.       С моего сообщения тебе прошла ещё неделя, а за ней и следующая. Ты не звонил, несмотря на своё обещание. Я каждый вечер хотел запить свою обиду алкоголем, но меня сильно контролировал Ростислав: мне вновь стали поступать предложения о съёмках. Приходилось молча и трезво ложиться спать, ведь я не мог испортить предстоящие съёмки своим не выспавшимся, заплаканным или пьяным лицом; рано утром я совсем не хотел вставать и ехать на работу, ведь знал: пройдёт этот тяжёлый и нудный день, а ты так и не позвонишь мне, и это повторится снова, и снова, и ещё раз…       На очередные съёмки я встал нехотя, хоть это и было сотрудничество с интересным молодёжным брендом, чей стиль мне правда нравился. Мне не нравилась только перспектива весь день работать и быть вдалеке от тебя, не знать, чем ты занят, с кем, думаешь ли обо мне. Потому что я-то всегда думал о тебе. Как только я приехал на студию, моё настроение изменилось: мне настолько понравились люди, с которыми мы сотрудничали, что работа лилась, мы с лёгкостью находили отличные кадры с первого раза и были довольны друг другом. Мне даже не хотелось брать перерыв, хотя обычно я быстро уставал и мечтал об отдыхе. В середине такого насыщенного дня ты вдруг позвонил мне. — Лёв, это срочно, — показал мне на телефон Ростислав. — Это он.       Я взглянул на него испуганными глазами, тут же попросил перерыв, не дождался ответа организаторов и подбежал к Ростику, чтобы взять трубку. Руки дрожали, как в первый наш с тобой разговор. Ростислав помог мне уйти подальше от чужих глаз и ушей. — Алло? — с надеждой произнёс я. — Здравствуй, Лёва.       Ты каждый раз здоровался именно так и никак иначе. Я спокойно выдохнул: у тебя был приятный настрой. — Привет, Шура. Я рад, что ты вспомнил, что обещал позвонить. — У меня было много работы и мало времени. Я не звонил не потому, что забыл, а потому, что мы бы всё равно не договорились о встрече из-за моей занятости. Теперь у меня есть свободные дни.       Ты звучал таким деловым и серьёзным, что я начинал течь прямо на месте. — Отлично, — произнёс я, не зная, как отвечать на твои слова. — Так что я приглашаю тебя, — ты не произнёс слова «свидание», но я отлично знал, что ты подразумевал именно его. — А я принимаю приглашение. Когда? — Прямо сейчас, — тут же ответил ты. — Шур, я на съёмках, я не могу прямо сейчас.       Я нахмурил брови. Ты думаешь, я не такой же занятой, как ты? — Скажи, что тебе стало плохо, — ты говорил налегке, словно не воспринимал мою работу всерьёз. — Шур, у меня контракт, какой стало плохо? Меня отпустят только если ты сам сюда заявишься и скажешь, что забираешь меня, и то не факт.       Ты немного помолчал, а я начинал злиться, глядя на Ростислава. Он мотал головой, поддерживая мою отрицательную реакцию на твою наглость. — Дай мне адрес и полчаса времени, — вдруг сказал ты. Я приоткрыл губы, чтобы ответить тебе, но не сразу нашёл, что сказать. — Ты с ума сошел? — всё, что сумел произнести я. — Диктуй адрес, я говорю, — ты стал надавливать, и всё, что я мог сделать, это повиноваться и рассказать, где я находился. — Молодец. Жди.       Ты бросил трубку, а я продолжал в ахуе смотреть на Ростислава. Я тебе не очень-то верил, но уже не мог нормально работать, зная, что ты можешь приехать за мной.       И ты приехал. Без стука, как к себе в офис ты зашёл к нам на студию, без единой эмоции поздоровался громко и на английском. Я тут же обернулся на тебя и заулыбался, но ты не смог увидеть этой улыбки, её скрыла вспышка. Я попытался тебе что-то сказать, но ты жестом руки показал мне, чтобы я не отвлекался, и тут же ушёл к организатору, оставив меня продолжать работать на том же однотонном фоне, на котором я провёл всё утро. И я бы продолжил, если бы внимание каждого присутствующего не было обращено к тебе! Особенно Ростислав, который до этого помогал мне позировать, держал зеркало, чтобы я мог видеть себя, подсказывал и нахваливал, — теперь он смотрел только на тебя, и в зеркале я видел уже не своё отражение, а люстру, и той — лишь край. Только фотограф заставлял меня смотреть в объектив, но так не хотелось, когда все вокруг смотрели на тебя. И чего они себе позволяют? Только мне можно так смотреть на тебя, ты мой, понятно?       Наконец вы с организатором вернулись из своего угла переговоров, и он громко объявил о том, что съёмочный день окончен. Теперь-то я мог разглядеть тебя. Ты был одет не так богемно, как обычно, без рюшек и вышивок: в тёмных плотных джинсах, водолазке, длинном, почти в пол, пальто. Неизменными оставались твои каблуки да пышные волосы, собранные в объёмный пучок. В руках ты держал солнечные очки, которые на улице скрывали ото всех твой лёгкий макияж. Я представлял, как буду выглядеть рядом с тобой, когда сниму эти рекламные шмотки и надену свои; и это хорошо, что Ростислав накрасил меня стойкой косметикой, иначе я бы смотрелся совсем никчёмно. — Ну здравствуй, — ты подошёл ко мне и произнёс своё излюбленное слово. — Ты не сильно устал? Наверное, голодный?       Я с открытым ртом смотрел на тебя, продолжая сидеть на полу. Ты так отличался от того себя, которого я видел в прошлые разы… Ты не улыбался, всё так же смотрел на меня без эмоций, но в голосе я слышал изменения, ты будто проявил ко мне, если не любовь, то заботу точно. Я нашёл в себе силы подняться с пола и, отряхнувшись, ответил тебе: — Нет, пойдёт. Спасибо, — я почему-то не мог перестать смущаться, когда ты стоял так близко ко мне и так легко разговаривал. — Я буду ждать тебя внизу, — почти прошептал мне ты и тут же развернулся, произнёс что-то кому-то на английском и вышел за дверь. Я остался стоять на месте, не веря в то, что происходило.       Ко мне подошёл обрадованный Ростислав и крепко обнял; он пытался вернуть меня в чувство. — Это он так позвал меня на свидание, да? — тихо спросил его я. — Да, Лёв, да, — повторял он с улыбкой, чуть отпустив меня. — При всех, да? — продолжал не верить я. — Ага, — он сиял от счастья сильнее, чем я. — И что, я пойду с ним в своей дурацкой футболке? — я вновь вспомнил, в чём приехал на съёмки, и так сильно расстроился, что даже перехотел идти с тобой. — Нет, Лёв, ты пойдёшь в этом, — он оглядел меня снизу вверх. — Шура заплатил.       Я вновь раскрыл рот в удивлении и отрицательно помотал головой. Ростислав рассмеялся. — А ты меня убеждал, что он тебя не любит, — напомнил мне он., — Ой, отстань, — я пихнул его и улыбнулся. — Всё, хватит болтать, меня Шурик ждёт.       Ростислав увёл меня в гримёрную, чтобы исправить мой немного потёкший макияж, и я задержался ещё на десяток минут. Ты же не мог передумать и резко уехать домой, правда? Ты же не пошутил так жестоко надо мной? Нет, не пошутил: я спустился вниз и, едва выйдя из здания, у самых дверей вновь встретил тебя. В одной руке у тебя была сигарета, а в другой — красная роза, которую ты протянул мне. — Спасибо.       Эта красная роза хорошо выделялась на фоне моей кожанки, накинутой на узкую чёрную майку, узких джинс, в которых мне было тяжеловато передвигаться, но зато они отлично обрамляли мои ноги, которые так тебе нравились… Я держал цветок так, что даже чёрный маникюр играл на контрасте с красной розой. Теперь мы подходили друг другу. Я вдохнул поглубже твой ароматизированный табак прежде, чем ты выкинул окурок в мусор. Голова начинала кружиться, и совсем не оттого, что я вышел на улицу из душного помещения.       Ты провёл меня к машине, которую я уже давно запомнил, как обычно посадил на заднее сиденье и как обычно сел вперёд. Я по-прежнему не видел и не узнавал водителя: он вёл молча. Ты тоже не разговаривал со мной, а я боялся начать говорить. Я рассматривал розу, которую ты мне подарил. Ты лишь однажды подарил мне цветы — в качестве благодарности, когда я помог тебе и перекрыл смену. Как сейчас помню эти акации: они казались мне тогда такими нежными, они выражали всю ту лёгкость и чистоту наших отношений. Да, в тот совсем короткий момент они были такими. Это потом я начал всё портить. Я сжал покрепче розу, и её шипы больно впились в мою ладонь. Ничего.       Мы остановились на одной из знакомых мне улиц. Ты быстро покинул машину и поспешил открыть мне дверь, но не стал подавать мне руки: конечно, ты же без перчаток. Я ступил на асфальт и увидел перед собой твою пекарню. — Тебе стоит перекусить перед нашей прогулкой, даже если ты не голоден, — тут же объяснил мне ты. Я улыбнулся. Мы будем долго гулять и никуда не придём.       В пекарне совсем не было гостей. Подходя к дверям, я увидел, как одна из работниц открывает дверь, на которой висит табличка «Временно не работаем», и взглянул на тебя. Ты пропустил меня вперёд. Я ненадолго остановился у входа, чтобы рассмотреть интерьер получше: я уже был в этом году в твоих пекарнях, но всё равно не мог насладиться красотой дизайна. — Проходи и выбирай, что хочешь, — ты тихим голосом поторопил меня. Ты говорил, как моя мама в детстве, когда получила премию и привела меня в магазин, где продавали мои любимые машинки. С тобой я как всегда чувствовал себя ребёнком.       Я неуверенно ответил тебе и поспешил занять один из столиков, куда вскоре подошёл ты и сел напротив. Ты долго смотрел на меня, пристально изучая, но мы долго не решались нарушить тишину; я опять крутил в руках цветок, неспособный насытиться его красотой. — Тебе очень идёт этот образ, — вдруг сказал мне ты. — Я уже понял, что тебе нравится, — я ответил тебе с улыбкой. — Ты тоже очень красивый. — Я знаю, — несмотря на содержание твоего ответа, он звучал даже как-то смущённо, и я совершенно точно могу сказать, что видел твою улыбку.       К нашему столику подошла девушка с подносом и стала невесомо расставлять чашки и тарелки с нашим обедом. — Вы можете поставить цветок сюда, — тихо произнесла она на английском, оставив на столе тонкую вазу с холодной водой. — Приятного аппетита.       Она быстро упорхнула за бар, оставив нас наедине. Я поблагодарил тебя и сделал небольшой глоток своего напитка. Жаль, что его приготовил мне не ты, но это было так же вкусно, как и пять лет назад, если не ещё лучше. — Чем ты был так занят, что не отвечал мне две недели? — спросил тебя я после продолжительного молчания, во время которого мы неспеша обедали круассанами. — Работал, — ты пожал плечами, поставив на стол чашку с кофе. — Лёв, я позвонил тебе, как только освободился. — Да, Шур, но я ведь тоже работаю… Мне иногда кажется, что ты не воспринимаешь мою работу всерьёз. — Тебе кажется. Просто у меня работы в три раза больше, чем у тебя. Ты правда хочешь это обсуждать сейчас? — Да. Мне интересно. Как ты добился всего этого? — Как и все остальные. Вкладывал много сил и денег. Это всё скучно. — Тогда давай обсудим то, что ты обещал мне обсудить в прошлый раз.       Ты вздохнул. Неужели нам всё-таки не получится найти общий язык? — Ну, раз тебе так интересно узнать о моей работе… — Шур, — я нахмурил брови. — Ты позвал меня на свидание, чтобы опять отмалчиваться? — Ты закончил? Давай допьём кофе и поедем дальше.       Я не мог с тобой спорить. Мы скоро покинули пекарню, поблагодарив ту же девушку, и вернулись в машину. Ехали так же молча, и мне начинало казаться, что мы никогда не сможем общаться как прежде. А мне так хотелось лежать с тобой на песке глубокой ночью, говорить ни о чём, держать за руку и мечтать о нашем будущем. Если бы мы ехали хотя бы на две минуты дольше, я бы всё же не выдержал и начал с тобой говорить, но тебе повезло: водитель наконец остановил нас у больших ворот. Ты вновь первый вышел из машины и помог мне выйти. Мы находились где-то загородом, а ворота вели в огромный какой-то сад, больше похожий на лес, где дорожки то спускались вниз, то поднимались едва ли не в крутую горку, и я не видел ни единой скамьи, ни единого фонаря или другого признака вмешательства человеческой жизни. Этот огороженный лес примыкал к небольшому особняку, в котором не горел свет. Пока я рассматривал местность, куда ты нас привёз, я услышал, как ты на русском произнёс своему водителю: — Можешь ехать. Я позвоню.       Ты подошёл ко мне и улыбнулся, увидев моё восхищение архитектурой мельбурнских окраин. — Красивый особняк, да? — Ага. Твой?       Ты усмехнулся как-то слишком коротко. — Нет. Мне нравится тут гулять.       Ты пригласил меня пройти через ворота, в которых для пешеходов была открыта небольшая калитка. Она, как и весь забор и сами ворота, была красиво скована в неизвестный мне орнамент, но не испорчена позолотой или другими дешёвыми украшениями; стальной цвет металла отлично гармонировал с крупным камнем, которыми были обложены массивные столбы. На некоторых из них висели дачные фонари, и на них даже были следы отпечатков пальцев фонарщика, который совсем недавно менял лампочку внутри. — Это вот про такие леса ты говорил, что в них могут увести и изнасиловать? — пошутил я. Да, мне до безумия нравилось место, куда ты меня привёл, но я помнил твой страх и оттого не понимал, как ты можешь не бояться находиться без охраны в каком-то огороженном забором лесу под Мельбурном и вот так просто отпускать своего водителя? — Не переживай, здесь тебе не грозит опасность. — Что, даже ты не окажешься маньяком? — ответил я расстроенно. — Я тебе напомню, что с твоей нездоровой помешанностью на маньяка больше походишь ты.       Я вздохнул и не стал ничего отвечать. Ты достал сигареты, протянул одну мне, и мы остановились, чтобы прикурить. Аромат шоколада и вишни вновь сводил меня с ума, и я как будто целовал тебя, а не курил сигарету. Ты это и задумывал, да, Шур? — Здесь никогда не бывает людей, — вдруг заговорил ты, когда мы вновь стали идти по одной из многочисленных тропинок. Запах твоих сигарет смешивался со свежим запахом деревьев и водоёма, спрятанного где-то в глубине парка. — Не зажигаются фонари и нет скамеек. И пока не начался сезон пения цикад, здесь всегда тихо несмотря на то, что всегда много птиц.       Меня пугало твоё описание этого парка, но почему-то мне хотелось тебе доверять. — Неужели, никто не знает о таком спокойном месте? — Сюда просто не всем можно попасть, — коротко ответил ты. — И не спрашивай, почему. Я всё равно не скажу.       Я вновь вздохнул. Ты казался мне уже не непробиваемой стеной, а другой галактикой, до которой невозможно долететь, с которой нет никакой связи и о которой кроме всего прочего никто даже не имеет представления. Вот об эту твою недоступность в очередной раз разбивалось моё желание быть с тобой вместе. И больше всего я не понимал, зачем ты со мной гуляешь, зачем даёшь какие-то надежды, если уже в который раз ты выбираешь саркастичный тон в разговоре и отказываешься говорить о чём-то более личном, чем погода и пейзаж.       Мы молча шли по тропинке, сделали несколько поворотов, когда встретили на нашем пути кроликов, которым ты едва заметно улыбнулся. — Я даже не знал, что в парках в Австралии можно встретить кроликов, — восторженно произнёс я, подходя к животному поближе. Я протянул ему свою розу, и он понюхал её. — В Австралии они встречаются повсюду и считаются вредителями. С ними ведут продолжительную борьбу, — стал рассказывать ты, присаживаясь рядом со мной на корточки. Я тянул руку к кролику, чтобы погладить, и увидел, как ты тоже протянул свою. Наши руки были так близки, что я не сдержал порыв и коснулся своим мизинцем твоего.       Ты резко поднялся на выпрямленных ногах и спугнул кролика. — В начале прошлого века правительство приказало построить забор, который должен был не подпустить кроликов из пустынь к городам побережья. — Дай угадаю, он не помог? — спросил я, тоже поднявшись. Я не смотрел тебе в глаза, боясь увидеть в них ненависть. — Ничуть, — произнёс ты, когда мы продолжили наш путь в глубь леса. Я стал тщательнее вглядываться в кусты в надежде увидеть ещё кроликов. — Тогда стали искать новый способ защититься от них и нашли его. Он ужасно бесчеловечный и я его осуждаю. — Их стали убивать? — спросил я, глядя на другого кролика, выглядывающего на нас из куста крапивы. — Изобрели вирус, который вызывал у этих животных неизлечимые болезни. Смертность была почти сто процентов, пострадали в том числе и домашние кролики. Какими бы они не были опасными для сельского хозяйства, так массово истреблять их должно быть незаконно.       Я был поражён этой истории и особенно твоей внезапной эмпатии, пускай хоть и к кроликам. — Тяжело говорить о незаконности, когда незаконно поступает правительство, — я произнёс это с оттенком грусти, знакомый с таким поведением глав государств. — Да, для вас в России это распространённая практика, — отмахнулся ты.       Мы вновь замолчали, но мне было уже куда спокойнее идти с тобой рядом. Вскоре мы дошли до того озера, что ещё от самых ворот манило к себе своей свежестью. У него был небольшой причал, на который ты тут же меня завёл. — Хочешь прокатиться? — кивнул ты на небольшую вёсельную лодку, что колыхалась на волнах, пристав к причалу. Ты выглядел коварно довольным, отчего у меня пронеслась мысль, что ты утопишь меня в этом озере. — Конечно, — с улыбкой ответил я.       Ты быстро отвязал лодку от причала и так же быстро спустился в неё, словно делал это каждый день. Я подошёл к краю деревянного настила и не очень-то решался спуститься в лодку. Ты обернулся на меня, улыбнулся какой-то очень короткой улыбкой и протянул мне свою руку. Ты, который до этого готов был меня убить за малейшее касание наших мизинцев… Я взял твою руку и, крепко держась за неё, спустился к тебе. — Молодец, — ты тихо похвалил меня и призвал присаживаться.       Сидя напротив тебя, я наблюдал, как ты с аккуратностью снимаешь с себя пальто, складываешь его, боясь помять, и кладёшь на деревянное сидение, что отделяло нас друг от друга. Оставшись в одной водолазке, ты взял вёсла в руки и стал грести, и делал это так умело, словно моя догадка о том, что кататься на этой лодке — твоё хобби, было правдой. Ты не смотрел на меня, пока вёз нас к середине этого озера, а я же наоборот, только и делал, что рассматривал твоё лицо и то, как под тонкой тканью водолазки двигаются от напряжения твои мышцы. Мне до безумия хотелось, чтобы ты снял и водолазку тоже.       На середине пути я нарушил наше молчание. — Шур, я знаю, что тебе тяжело с кем-то близко общаться, рассказывать секреты, говорить о чувствах и эмоциях, но разве ты не хочешь поговорить со мной по душам? Ты ведь не просто так приглашаешь меня встретиться? — Может быть, — произнёс ты и вновь замолчал. Мне уже хотелось накинуться на тебя — так сильно ты выводил меня своим поведением. — Я понимаю, что тебе тяжело. Знаешь… В августе двухтысячного, за месяц до твоей трагедии, у нас в группе тоже случилась потеря. Ушёл из жизни Никита Зайцев, не знаю, может, ты о нём слышал, но он был скрипачом и вообще очень хорошим человеком. Мы с ним даже успели сдружиться, правда, не на самой хорошей почве… — Я слышал, что его несколько раз выгоняли из группы за злоупотребление алкоголем и наркотиками. — Да. Когда я начал играть с ними, Никита в очередной раз вернулся в состав и играл отличнейшие концерты, — я вздохнул. — Что ж, кажется, стоит тебе признаться. Мне сразу рассказали, что Никита в теме, и я стал дружить с ним только ради дешёвой травы — ничего тяжелее у него не было, потому что, знаешь, ему было уже много лет и он как-то стал бояться за своё здоровье. И он просто отказывал мне, говорил, что ничего кроме он мне не даст, отговаривал, причитал, что я, как и он, сломаю себе жизнь… — И он был чертовски прав, — вдруг подал голос ты, то ли из уважения не перебивавший меня, то ли так сильно занятый греблей. — Да. Мы провели на совместных тусовках два года. Под самый конец Юра вновь выгнал его из группы, когда мы записывали «Метель августа». Но мы с Вадиком, — при упоминании Курылёва я заметил, как твоё взгляд изменился на более заинтересованный, — решили, что любой ценой хотим присутствие Никиты на альбоме. И мы водили его ночами на студию, и он понемногу записывался. Мы втроём всё это свели и однажды показали Шевчуку. Он был очень нами недоволен, но скрипка Никиты ему так понравилась, что он оставил её в альбоме. Но ничего больше записать он не дал. Перед выходом альбома вышел документальный фильм о его создании, и там Никита назвал это своими «вкраплениями». Совсем скоро после интервью его не стало. — И неужели ты бросил наркотики после его смерти? — Нет. Если ты помнишь, я в самые первые годы своей жизни в Питере познакомился с Сашей Васильевым. Вот он-то и не дал мне бросить. — То есть, вы сидели вместе. — Да. Это, кстати, ещё одна причина, почему Курылёв не взял меня в свою группу. — Логично. Я бы тоже не взял. — Да, Шур… Я помню, что тебе это не нравится. Но я открыт перед тобой, поэтому рассказываю тебе всю правду. — Ты очень любезен.       Мы остановились на середине озера. Я думал, что такие кадры бывают только в красивых фильмах про любовь и дешёвых книгах. Я хотел начать разговор на нужную мою тему, зная, что единственный путь побега для тебя — броситься в воду, но ты опередил меня: — Так и что там с твоим парнем из «Сплина»? — спросил ты будто бы невзначай, но с очень довольным выражением лица. — С Сашей? Ничего. Я ему больше не звонил, — налегке ответил я. — То есть, ты всё ещё тешишь его надежду на то, что вы вместе даже на расстоянии? — Ну, да. А что? Он же всё равно в другой стране. Я могу завести сколько угодно отношений, и он даже не узнает, — налегке ответил я и уже потом осознал, что сказал. — Но мне всё равно не с кем.       Я произнёс последнюю фразу так неловко и неуклюже, что даже сам себе не поверил. — Тогда нам точно нечего делать вместе, раз ты не собираешься выходить из предыдущих отношений, — так же легко ответил ты и невозмутимо взял вёсла в руки, чтобы, вероятно, бросить меня на берегу. — Хочешь, я прямо сейчас позвоню ему? — тут же выпалил я в попытке оставить тебя с собой. — Звони, — ответил ты, откладывая вёсла. В твоём взгляде я видел одно только довольство.       Полный решимости я достал телефон из внутреннего кармана кожанки и быстро набрал заученный номер. — В России, наверное, утро, — заметил ты. — Плевать.       Саша долго не брал трубку, но я был намерен не только разбудить его, но даже вывести из алкогольной комы, если это нужно для того, чтобы ты наконец поверил в мою любовь. Наконец Васильев ответил на мой настойчивый звонок самым заспанным голосом из всех. Интересно, он проснулся, как обычно, в одиночестве, или всё-таки нашёл мне замену? — Доброе утро, не за что, — скороговоркой я ответил на его благодарность за звонок, а потом ещё несколько раз уныло поотвечал на его вопросы. Не хотелось затягивать этот разговор, но во время него ты так по-особенному смотрел на меня, будто бы не верил, что я смогу… — Я узнал, когда смогу приехать. Никогда. Я остаюсь здесь навсегда, а ты можешь забыть обо мне. Я тебя не люблю.       Ты присвистнул. Я улыбнулся, глядя тебе в глаза. — Пока, — коротко ответил я на все недоумения теперь уже точно бывшего парня. Я сбросил трубку, убрал телефон обратно подальше в карман кожанки и теперь довольно смотрел на тебя. Теперь-то тебя ничего не останавливает, и мы можем поебаться прямо в этой лодке? — Я слукавлю, если скажу, что не верил, что ты сможешь. Но ему ты хотя бы сказал прощальные слова и объяснил свой поступок.       Я понимал, что ты упрекал меня в моём молчаливом отъезде. — Если бы не твоя принципиальность в отношении моей занятости, я бы сколько угодно долго пользовался его деньгами. — Не ври, что сделал это только ради меня. Ты сам мне признавался в том, как он тебя достал.       Мы вновь замолчали, но атмосфера между нами сменилась с неловкой на какую-то игривую. Однако, это никак не повлияло на наши взаимоотношения, и мы так же молчали, пока ты вёз нас обратно на причал. Уже на берегу, пока ты привязывал лодку, я заботливо расправлял твоё пальто. Ты произнёс тихое «спасибо» и поспешил одеться, скрыть в глубинах плотной ткани твой красивый силуэт. В такой же тишине мы шли в ту сторону парка, где ещё не были, и я едва сдерживал свои желания взять тебя за руку, приобнять или коснуться как-то иначе, а ведь это ты сам подал мне руку в лодке. Я то и дело поглядывал на тебя, но на твоём лице, как обычно, не было написано ничего, словно ты потратил все свои ресурсы на осознанность и контроль эмоций. — А вообще, знаешь ли, ты тоже похож на маньяка, — я озвучил свою следующую мысль и обратил наконец твоё внимание на себя. — Никогда не узнать, что у тебя за настроение, какую эмоцию ты показываешь, какое на самом деле у тебя отношение. У тебя всё какое-то однотонное, — я вдруг заговорил на языке художников, — и из-за этого так трудно разобраться нюансах. Это тоже нездорово, Шур. — Конечно, нездорово. Я пятый год сижу на таблетках из-за одного тебя, Лёв, — вдруг признался ты. Я хотел добавить, что очевидно не только из-за меня ты страдаешь, но не стал. Какой-то неожиданной оказалась для меня эта новость. — И пьёшь при этом алкоголь? — спросил я, нахмурив брови. — Это не твоё дело, — ты отвернул от меня голову и скрестил руки на груди.       Я остановил нас и встал напротив тебя. Ты сделал небольшой шаг назад. Пять лет назад в таком же положении я собирался поцеловать тебя. Теперь произнести пару слов и протянуть тебе твою же вещь оказалось сложнее и трепетнее. — Я совсем забыл, что должен вернуть тебе это.       Я протянул тебе диск. — Спасибо. Я думал, ты захочешь оставить его себе.       Уже трижды мы могли бы заговорить о том, что нас действительно волнует, и уже трижды ты уходишь от этой темы. — Так ты и в этот раз ничего не расскажешь, да? — догадался я. — Получается, в следующий раз.       Мне очень хотелось тебе верить, но начинало казаться, что ты меня обманываешь, кормишь обещаниями, и я не понимал мотива. — У тебя завтра много работы? — спросил я, продолжая наш путь, как я понял, к выходу из парка. — Нет, — налегке ответил ты. — Почему тогда ты не пригласил меня завтра?       Ты пожал плечами. Неужели, ты так сильно захотел меня видеть прямо сегодня? Я вновь стал думать о том, как ты не смог подавить свой порыв и забрал меня прямо с работы, а ты в этот момент звонил своему водителю. В привычной тишине мы дошли до ворот, пересекли их и, как мне показалось, оставили всю игривость, все касания и улыбки в этом саду. Ты снова выглядел холодно и угрюмо. — Мы снова едем туда, где можно разговаривать громко и матом? — ответил я больше ради твоей реакции, ведь знал, что ты вряд ли повезёшь меня к себе домой снова. — Я думаю, сегодня тебе стоит переночевать дома, — в обычной своей безразличной манере ответил ты, высматривая на дороге машину. — Ты мне больше не доверяешь, да? — я продолжал смотреть тебе в глаза, заставляя посмотреть на меня в ответ. — Не хочу смущать тебя домашней обстановкой и заодно желаю обезопасить нас обоих от твоих необдуманных действий.       С твоего языка я перевёл это как «Если мы уснем в одной квартире, то проснёмся голые в одной кровати». Я облизнулся, представляя такой расклад. — Ну хорошо. Не дашь закурить?       И мы вновь курили у ворот этого загадочного сада в ожидании машины, и я вновь сходил с ума от аромата. Оказалось, это не последнее, что поразило меня в тот вечер. Затушив сигареты, мы подошли к машине, но ты не стал открывать мне дверь и более того, подвёл к багажнику. Я хотел пошутить, что теперь я поеду там, и мы найдём лес получше, чтобы меня там закопать, но ты быстрее открыл багажник. Я в свою очередь распахнул в удивлении рот. В багажнике стоял огромный букет красных роз, таких же, как та единственная, которую я протаскал с собой всю нашу прогулку. — Я подумал, что будет неудобно дарить тебе сразу весь этот букет, поэтому ограничился сперва одной розой. Вот теперь они все твои.       Я в полном восторге и оттого оцепенении смотрел на тебя, неспособный даже сразу произнести «спасибо». После таких подарков и трепетных прогулок я не понимал, как мы можем на разных сидениях молча ехать по домам…