старые раны II

      Я сидел за компьютером и изучал карты в поисках места, где мы с тобой были вчера. У меня уже болели глаза и ныла поясница, но я не собирался вставать из-за неудобного кресла, я намеревался просмотреть все сады Мельбурна до единого, все, что есть в интернете. Уже Ростислав вернулся домой, прежде чем я нашёл то, что искал. — Может, ты знаешь, что это за здание? — я указал ему на экран, не успел он войти в комнату. Он подошёл ближе и налегке ответил так, словно видит это место каждый день. — Это особняк Кэмпбеллов, — Ростислав придвинул к столу второй стул и сел рядом со мной, ожидая, что я ещё многое у него буду спрашивать. — Кэмпбеллов? — я удивился так, словно это не было очевидным. Я понял, что не знаю ничего про его родителей, да и про него самого тоже. — Семьи Неа? — Да, а как ты о нём узнал? Неужели… — Ростислав заинтересованно поднял одну бровь, скрестил рук на груди, развалился на стуле и приготовился слушать, но я не очень-то хотел рассказывать ему, скорее наоборот, я собирался слушать его. — Да, у нас было свидание здесь, но это не так важно. А ты можешь рассказать мне про них?       Ростислав выглядел не очень довольным, однако начал говорить. Он протирал очки и не смотрел на меня, пока говорил. — Я сам не много знаю. У них очень богатая история, но я не сильно в неё углублялся. Его родители — историки… И у них двое дочерей, которые тоже живут в этом особняке. — Неа не жил с ними? — Нет, у него была своя квартира. Честно, не знаю, с чем это связано. — А сейчас в ней живёт Шура, — догадался я. — Ага, — ответил Ростислав и стал смотреть на меня выжидающе. — Ну что? Правда, ничего интересного на свидании не было. — А по-моему, букет с половину квартиры очень даже интересный.       Я посмеялся, смущённо поправил чёлку и, дёрнув плечами, согласился с ним.       После нашего с тобой свидания я стал думать, что, наконец, отношения между нами наладились, и мы всё-таки уже не совсем чужие. Я стал звонить тебе по вечерам просто чтобы рассказать, как прошел мой день, во всех подробностях описывал съёмки, фотографов и их манеры, обед, который предоставляли на площадке, макияж, который на меня наносил Ростислав или другие визажисты, итоговые фотографии; иногда я жаловался на очередных неприятных менеджеров, с которыми нужно будет сотрудничать. Ты нечасто, но поддерживал диалог, но говорил кратко: в основном, про работу, хоть и говорил раньше, что она у тебя скучная. В один вечер, когда Ростислав ушёл на ночь к своему другу, я лежал в кровати и говорил с тобой уже второй час. Ты своим бархатным, уставшим после работы голосом рассказывал мне о том, что случайно оставил на солнце одну из любимых пластинок, и она расплавилась. — Я тебя люблю, — вдруг вырвалось у меня в момент нашего внезапного молчания. — Лёв… — прошептал ты и замолчал. Я был готов ко всем видам посылания нахуй, но ты не стал. — Если ты не занят завтра, приезжай ко мне и мы поговорим. Обещаю.       Я улыбался так широко, что у меня на глазах навернулись слёзы, я молчал, и ты даже потерял меня, стал звать по имени, а в какой-то момент даже начал тихо ругаться на связь. Ты боялся, что я не услышал твоё приглашение. — Я здесь, здесь… Просто у меня сердце разрывается от счастья.       Я услышал твой добрый и короткий смех. — Тогда отдыхай. До завтра? — До завтра, Шур, — я произнёс, а потом долго не решался завершить звонок, и ты сделал это за меня. Я приложил телефон к сердцу и закрыл глаза, представляя завтрашний день.       Конечно, уснуть было тяжело, но необходимо: я планировал выглядеть идеально на нашем свидании у тебя дома. Странно: я проснулся, но не помнил, чтобы ко мне в сон приходил Неа, а обычно в такие моменты он всегда высказывает своё мнение мне во сне. Я уже расстроился, что больше никогда его не увижу, а потом решил, что он обязательно придёт ко мне в сон тогда, когда ты расскажешь всю историю. В мыслях о вас обоих я собирался, завивая волосы, как тебе нравится, избавляясь от лишних волос на теле, делая макияж и всё то, чем обычно занимаются девушки каждый день — с этой осени это стало и моим каждодневным ритуалом. Машина, которую ты заранее вызвал после моего сообщения, уже давно ждала у моего подъезда, но я не торопился выходить, то ли по привычке из музыкального прошлого, то ли всё ещё беспокоясь по поводу внешнего вида. Наконец я захватил заранее купленный букет акаций (признаюсь, я так и не узнал, какие цветы ты любишь, а эти имели для нас смысл), и покинул квартиру Ростислава. Водитель, которого я впервые увидел в лицо, и оно даже показалось мне знакомым, открыл мне дверь машины, едва я ступил на асфальт, и мне пришлось даже пробежать, чтобы не заставлять его ждать. Мне всё ещё непривычны были все эти замашки богатых людей, особенно после жизни с группой ДДТ.       Мы ехали недолго, а может, я пропустил всю дорогу из-за навязчивых представлений о вечере. Водитель вновь открыл мне дверь, провёл до подъезда и даже пропустил меня внутрь дома, но так и не произнёс ни слова. Я поднялся на лифте до твоей квартиры и ещё долго мялся перед тем, как позвонить. Но ты раньше открыл мне дверь. — Здравствуй, Лёва, — произнёс ты, пропуская меня в свою квартиру. В ней было тускло, все основные источники света были погашены, и только слабый тёплый свет расставленных повсюду свечей освещал пути в комнаты. Ты был в красивой расшитой как будто бы шелковой рубашке, такой же шёлковой юбке и, как всегда, с новым маникюром, с убранными в неряшливый пучок волосами. — Привет, — восторженно ответил я, с порога протягивая тебе цветы. — Спасибо. Вазу можешь взять на кухне, там же и ножницы, — налегке сказал ты и не сразу заметил моё смятение. — Ты, наверное, никогда этого и не делал. Пойдем вместе.       Ты рассказал мне, зачем раздевать цветы, зачем подрезать их перед тем, как поставить в вазу. Я помогал тебе делать надрезы на стебельках и уже представлял, как мы будем делать это всю оставшуюся жизнь, оттого глупо улыбался, и ты наверняка мог видеть эту улыбку. Мне уже казалось, что мы живём семейную жизнь, а я всего лишь десять минут в твоей квартире, и это наше третье свидание после двух месяцев твоей ненависти…       Ты взял из холодильника бутылку вина. Я хотел спросить, к чему она, ведь ты не пьёшь — ты решил напоить меня? Но ты тут же позвал меня покинуть кухню, и я не стал ничего говорить, доверяя тебе. Мы прошли в комнату, где на небольшом столике у кровати нас уже ждал лёгкий ужин. — Мы так долго разговаривали вчера, что я и не знаю, о чём сейчас с тобой говорить, — признался ты, когда мы расположились на полу у столика. Ты, наливавший вино в один — мой — бокал, вёл себя очень неформально и словно действительно был готов к любому разговору. Я начал верить, что смог растопить твоё сердце. — А я знаю, меня так много всего интересует, — я не дал тебе и секунды, чтобы вставить слово и возразить. — То место, куда ты меня водил. Это дом родителей Неа? — Да, — признался ты не без труда, но я был уверен, этим вечером мы сможем хоть немного победить твой триггер на эту тему. — Раньше этот сад был открыт для прогулок для всех желающих, но после похорон его закрыли по большому счету для того, чтобы у членов семьи была возможность закрыться ото всех и найти душевное спокойствие. Но я думаю, скоро мы вновь откроем его… — «Мы»? — переспросил я, на что-то глупо надеясь. — Я часть их семьи, Лёв, — ты по-доброму улыбнулся. — Я живу в их квартире, у меня вещи их сына, в конце концов, я жених их сына. Навсегда им останусь… — Так у вас действительно была запланирована свадьба? — я почему-то думал, что ты называешь его своим мужем только от большой любви. — Да. В Нидерландах. Мы совсем немного не успели. — Шур, мне так жаль… — я, пытаясь тебя понять, всё чаще пытался представить себя на твоём месте, и с каждой новой деталью я понимал, что скорее всего просто не выдержал бы и самоубился. Тяжело было продолжать смотреть на тебя, как раньше. — Тут жалостью не поможешь, — с улыбкой ответил ты и сделал глоток того, что было у тебя в чашке — наверное, опять кофе. Я же знаю, что тебе больно — так почему ты улыбаешься? — Может, расскажешь? — я вновь надавил на тебя, но оттого, что чувствовал в тебе острую необходимость выговориться. — Дай мне ещё немного времени. Я обещаю, я всё расскажу сегодня, но не сейчас.       Я кивнул, вздохнув, а ты самым плавным движением в мире подкрался своей ладонью к моей, коснулся сперва крашеных пластин ногтей подушечками пальцев, а потом накрыл её полностью. Завороженный, я наблюдал за движением твоей ладони по моей руке вверх, а потом перевёл взгляд на твоё расслабленное лицо, когда ладонь поднялась до плеча и осталась там почти невесомо массировать мои напряжённые мышцы. Отдавшись этой неге, я даже не сразу заметил, как ты перешёл на шею, приобнял меня за неё и — я не мог поверить — поцеловал мои губы. Они у тебя на удивление особенно мягкие, и на них собрался целый букет ароматов: что-то сладкое, может, от сигарет или от помады, и кофейное; я был рад, что ты целовал меня трезвым, а не по пьяни, стало быть, ты знаешь, что делаешь… Этот поцелуй длился недолго, и после него я только и мог, что удивлённо смотреть на тебя, не веря, что это всё наконец происходит. Я пытался поймать каждую секунду, запечатлеть её в своей памяти навсегда, и вовсю отдавался моменту, тебе; а ты ненавязчиво перемещал нас на поверхность кровати, и я чувствовал мурашки по всему телу, понимая, на что это всё начинает походить.       Пока ты нависал надо мной, целуя, я изучал ладонями твои тонкие ноги, спрятанные от глаз юбкой; мне нравилось захватывать её подол с самого края и медленно подниматься вверх, ведя её за собой, оголяя твои ноги; мне, лёжа под тобой, оставалось только представлять, как выглядит это с той стороны, и оттого я ещё больше сходил с ума. Я запомнил каждую расстёгнутую пуговицу наших рубашек, каждый твой поцелуй моей шеи, моей груди и плеч, и особенно ярко, между всем прочим, мягкость твоих волос, крепко собранных на затылке в на первый взгляд непрочный пучок. Я давно мечтал запустить в них ладонь и вот, моя мечта сбылась, и я расплылся от счастья, пока ты ласкал меня языком с такой любовью, словно не ненавидел столько времени. В те редкие моменты, когда мы отдалялись друг от друга и сдерживали порывы вновь прильнуть с поцелуем к телу, я мог рассматривать тебя в этом полумраке. Тогда я заметил пару татуировок на твоём теле: одна — большая, на всю длину руки, молния, от плеча до запястья, почти что наглухо застёгнутая, открытая лишь в том месте, что обычно скрыто каким-нибудь коротким рукавом; вторая — небольшой рисунок монстрика, похожего и на рыбу, и на птицу одновременно. — Это Неа набил мне свой детский рисунок, — ты заметил мой интерес и рассказал суть небольшой татуировки на голени. — А на руке? — не унимал интерес я. — А это я набил после его смерти, — коротко ответил ты, но я внезапно всё понял.       Твоя юбка и мои брюки оказались откинуты туда же, куда и наши рубашки, и я наконец смог показать тебе то дорогое бельё, которое купил именно на такой случай, а сам смог насладиться твоим практически обнажённым видом. Я скользнул рукой по твоему телу вниз, чтобы пальцами пересчитать каждый завиток кружева на твоих трусах, но после непродолжительных ласк ты всё же вернулся к оставленной одежде, чтобы из кармана юбки достать презервативы. Ты заранее знал, что всё будет вот так.       Красивое бельё отправилось в стопку смятой красивой одежды, а ты протянул мне одну из резинок, чтобы я надел её на себя сам — конечно, мало ли где я там был, в этой России, да, Шур? Надев защиту, ты одной ладонью тут же взялся за мой член, с некоторой мимолётной грубостью сжимая, но тут же отпуская и уже нежно начиная гладить, — от этого я почувствовал дрожь по всему телу, словно удар молнии, и не сразу отошёл от него, — а второй ты нетерпеливо скользнул вниз, к моему проходу, но нащупал металл, нагретый теплом моего тела. — А ты подготовился, — с улыбкой заметил ты, медленно вынимая из меня пробку, прислушиваясь к моему тяжёлому дыханию. — Как и ты. Я готовился так к каждому нашему свиданию, начиная с первого, на всякий случай, — скороговоркой выпалил я, после первого же слова поняв, что того кокетливого тона, что я хотел, мне в таком состоянии не соблюсти. Похуй, уже похуй… — С того, когда ты пришёл ко мне после самолёта? — усмехнулся ты, выливая на свои пальцы смазку. — Может быть, — улыбнулся я. Твои залитые пальцы так легко и плавно входили в меня, что я чувствовал только заботу и нежность, и никакой боли, но ты продолжал, наверное, только для приличия.       Три месяца томительного ожидания, борьбы и тяжёлой работы — и вот ты входишь в меня как-то особенно ласково, чего я никак не ожидал от тебя. Я вижу, как ты быстро тянешь напряжённую ладонь к моей шее, чтобы схватить её и сжать, но тут же, даже не коснувшись, нежно касаешься моей щеки, гладишь её и приобнимаешь, а потом целуешь в губы так трепетно. У тебя тоже была своя борьба, и я вижу её остатки в твоих действиях, и почему-то не могу не думать о ней, даже в такой момент, даже осознавая, что об этом сексе я мечтал даже не последние два месяца, а больше пяти лет, ещё тогда, когда мы доживали последние месяцы вместе… Поэтому, чтобы убедить тебя в правильности твоего решения, я дарю тебе всю свою любовь в этом моменте, отзываясь на твои действия голосом и движением, и начинаю потихоньку верить в то, что это всё реально, пока ты не отбрасываешь меня вообще из этого мира прочь, даря такой оргазм, которого у меня не было ни разу за пять лет. И ты, как и раньше, ещё двигаешься во мне какое-то время, прежде чем кончить, и мне даже кажется, что ничего не может тебя сломать.       Ты отошёл, чтобы избавить нас от мусора и принести воды, а я в этот момент вновь убеждал себя в том, что всё происходит в реальности. Ты вернулся, и после нескольких минут абсолютного бездействия, во время которого ты лежал на мне и тяжело дышал, вымотанный, как и я, с большой непривычки, я вдруг расхохотался, а ты с такой серьёзностью взглянул на меня, что мне вновь стало стыдно за каждое своё неправильное действие. — Прости. Просто я в очередной раз понял, какой я дурак, — произнёс я, перекладывая тебя с себя и приподнимаясь, чтобы присесть, и даже не щурился от боли. Больно не было. — Почему в этот раз? — серьёзно спросил ты, также садясь напротив меня и заглядывая мне прямо в глаза. — Потому что я даже сам себя не могу понять. Мой отъезд… Я сожалел об этом решении, все пять лет, — я начал говорить тише, и весь шутливый настрой тут же сбежал, оставляя нас двоих наедине с этим серьёзным разговором. — Каждый день, каждую минуту, как только сел в самолёт, как зашёл в аэропорт… И при этом, уверенный в своей любви к тебе, я не понимаю, почему на самом деле ушёл из группы и вернулся сюда. — Ты ребёнок, Лёв. До сих пор им остаёшься. Подумай: ты мечтал о группе, сильно, жил этой мечтой, а когда получил, тебе стало скучно, — ты вздохнул. — И ты всё бросил. Так же поступил и со мной. Думаю, так будет и сейчас. Поэтому я не хотел подпускать тебя к себе. Для тебя всё — предмет развлечения.       Твои слова так не сходились с тем, с какой нежностью ты целовал мои ладони. От этого контраста было больно: ты будто снова стал той самой стеной, которую я пытался преодолеть, но теперь просто с функцией любовника. — Поэтому ты мне не доверяешь? — спросил я, взглянув тебе в глаза, пытаясь найти там опровержение своих мыслей. — Я и раньше тебе с трудом доверял. А как доверился, сразу же получил подтверждение того, что это было зря. Ты очень ненадёжный, Лёва. — Я думал, что теперь, после всей этой истории, я смогу доказать, что это не так. — Бесполезно доказывать, Лёв. Я тебе всё равно никогда не поверю. — Но ты хотя бы тоже любишь меня, да? — К сожалению, — прошептал ты и поцеловал меня в лоб. Эти слова эхом повторялись в моей голове.       Я взглянул на настенные фотографии Неа, а потом на части интерьера комнаты, ему принадлежащие. — И его тоже? — Я никогда не смогу разлюбить его, Лёв, это слишком сильное чувство. И это тоже причина, почему я не хотел с тобой сближаться. Я боюсь, что не смогу дать то, что тебе нужно, а ты меня не поймёшь и будешь ревновать.       Я взял тебя за руку. — Один ты с этим не справишься. Позволь мне быть рядом? — До тех пор, пока ты вновь не найдешь себе увлечение поинтереснее? — Ты моё самое интересное увлечение. Ни ради кого другого я бы не сделал всего этого.       Ты мягко улыбнулся. — Лёв, тебе просто повезло подружиться с Ростиславом. Если бы не его помощь… — Ты же никогда не любил слово «если», Шур? — После смерти Неа я стал намного чаще думать в таком наклонении. Что ж… Кажется, пришло время рассказать. Пообещай мне, что не будешь перебивать, — произнёс ты, допил воду из большого стакана, принесённого тобой нам на двоих, и только тогда начал. — Первого сентября двухтысячного года у вас был юбилейный концерт в Питере. Как только я узнал о нём, меня сразу посетила абсолютно дурацкая, но до ужаса навязчивая идея посетить его. Я не знал, откуда она в моей голове, с чего я вообще полез на сайт твоей группы и почему не оставил её сразу же. Неа знал о моём желании с первого же дня и совсем ничего не имел против, более того, он очень хотел полететь со мной, но я по глупости своей отговаривал его, убеждая, что ехать ему в Россию, в эту прогнившую гомофобией страну, опасно не только физически, но и морально, а тем более на твой концерт… Я понимал, что ему просто пришлось смириться с моим резким желанием посмотреть на тебя на сцене, как бы сильно он ни расстраивался по этому поводу. Сейчас легко сказать, что нужно было однозначно брать его с собой, но мы же не могли предугадать, что случится, пока я буду за пятнадцать тысяч километров? А случилось то, что случилось… Я посмотрел концерт, на секунду захотел даже зайти к вам, повидаться, но быстро передумал. Я ехал на такси в отель, когда мне позвонили. В Австралии было восемь утра, — ты можешь себе представить? И мне звонит Вика. Чтобы ты понимал, она уже не работала в моей компании и вряд ли стала бы звонить мне в восемь утра во время моего отпуска. Я поднимаю трубку… — Шура, ради Бога… Ты только не кричи, ладно? Постарайся не кричать, — её голос дрожал, и я заранее стал перебирать варианты, что могло поразить её настолько сильно, что она позвонила мне в восемь утра по австралийскому времени. Почему-то я не думал, что случилось что-то серьёзное несмотря на то, как со мной говорила подруга. — Я в такси, Вика, я не буду кричать. Что случилось? — Неа… Блядь, Шур, мне так… На него напали на улице… С битой… Он не выжил… Шур…       Я не дышал, — я разучился это делать, как разучился разговаривать, смотреть, держать хватку — всё, что я смог сделать до того, как мой телефон выпал из рук, это сбросить звонок, рушащий всё, всю мою жизнь к чертям, которая только начала налаживаться. Мне хотелось разбить этот мобильник, который вдруг посмел передать такое, но у меня не было сил даже сделать вдох, и эту ебучую магнитолу, что заставляла на всю машину звучать песню какого-то слащавого певца о том, что выхода нет. Да что он вообще знает о безысходности? Он терял свою любовь, будучи на другом краю света? Едва ли… — У вас что-то упало, — произнёс мне водитель, даже не обернувшись. — Вы знаете, где сейчас можно купить крепкий алкоголь?       Я по крупицам собирал буквы в слова, слова в предложения, чувствуя, что что-то меня душит, и глядя только вперёд, на дорогу, на проезжающие машины, что слепили дальним светом. Я мечтал ослепнуть навсегда: «Мне они ни к чему, ведь его больше нет». — В любом круглосуточном магазине, — ответил мне водитель, поразившись странности моего вопроса. — Я из Австралии. Там запрещено покупать алкоголь ночью. И я только что узнал, что мо… мою невесту убили.       Водитель присвистнул и выключил музыку. — В Австралии? Так, брат, я понял. Сейчас найдём какой-нибудь ларёк, где подешевле да покрепче… — Можно и подороже, — только и смог ответить я. Ужасно ныло всё тело, каждая косточка, я чувствовал их изнутри, я чувствовал, как течёт моя кровь по венам и как текут мои слёзы по щекам. А ещё мне казалось, что в этой машине очень тесно, и что я скоро перестану в неё вмещаться. — Я понял. Вот, возьми пока, — он обернулся ко мне и протянул странного вида сигарету. — Это поможет.       Я протянул навстречу ему свою дрожащую руку, но вовремя одёрнул. — Это трава? Я не курю такое, — я старался говорить уверенно, но мне не хватало воздуха, и тяжело было звучать уверенным, когда всё лицо было мокрое от слёз. — Да брось свои принципы, тебе станет лучше.       Я долго смотрел на эту самокрутку, вспоминал, как ты, сука, принёс домой эту гадость и как я, страдая по тебе, накурился в один вечер. Вот раньше были страдания у меня… — Я всё-таки откажусь… Я лучше свои сигареты… — Как хочешь.       Я выкурил несколько штук, пока мы не доехали до круглосуточного магазина невдалеке от моего отеля. Водитель предложил сходить в магазин со мной вместе, и я не отказал ему. В тёмных очках, скрывающих ото всех мои красные, полные слёз глаза, я не видел ценников, названий на бутылках; я доверился своему спутнику, вручил ему в руку объёмную пачку купюр и словно призрак следовал за ним по магазину. Очки не спасали от яркого света, что вызывал головную боль и тошноту. Лучше бы я сидел в машине. Поскорее бы вернуться в номер и выплеснуть там все эмоции, всю накопившуюся ненависть к тебе.       Да, Лёва, я в эту ночь ненавидел одного тебя, только тебя винил во всём, что произошло. Если бы я не поехал к тебе, в твой ебучий Питер, на твой ебучий концерт, — так говорил я вслух в пустом номере, уже выпив полный стакан коньяка, воображая, что говорю это тебе, — я бы был рядом с любимым, я бы не дал ему умереть, я бы смог сделать хоть что-то, в конце концов, я бы заранее купил ему годовой запас сигарет, чтобы он не выходил пораньше за ними: это была его привычка, прогуливаться по утрам до магазина. Я не просто говорил вслух, я кричал, рыдая, проклиная тебя, запивая свои крики алкоголем. Пару раз я тянулся к телефону, чтобы позвонить прямиком тебе, чтобы высказать тебе всё, чтобы ты знал, что сделал в тот день, когда позволил себе улететь, нет, в тот день, когда вообще впервые ступил на порог моей пекарни, именно в тот день ты и разрушил мою жизнь, разрушил будущее с Неа, которое могло бы быть намного ближе, если бы я не пошёл у тебя на поводу… Я набирал номер телефона Шевчука, зная, что у вас наверняка там афтерпати и никто из вас нихуя не спит, но он не брал трубку. Тогда я со всей силы нажал на кнопку с красной трубкой, добавил контакт в чёрный список, чтобы ты ни за что не подумал мне перезвонить, и, стиснув зубы, швырнул пустую бутылку вискаря в сторону, где она, обычно не хрупкая, разлетелась на многие осколки, и тем самым в миг напомнила мне меня. «Сука!» — я прокричал так, что наверняка могли бы слышать люди в соседних номерах, и на пол я упал с таким грохотом, что жильцы подо мной явно почувствовали. Я упал прямо на эти осколки, но острое жжение, с которым они впивались в мою кожу сквозь одежду, не могло сравниться с той болью, что убивала меня изнутри. «Я ненавижу, ненавижу тебя», — кричал я в пол, стуча по нему кулаками и попадая по осколкам, загоняя их глубоко в своё тело, игнорируя кровь, которая вытекала из моих многочисленных ран. «Ты вновь отнял его у меня, — продолжал кричать я, перевернувшись на спину, стоная от боли, от неприятного жжения как на теле, так и внутри, — теперь навсегда». Я широко раскрыл глаза, уронил руку рядом с собой и стал щупать вокруг, искать, но вместо искомой второй бутылки коньяка находил только острое стекло, напарывался на него, вновь уничтожая свою кожу. Я с трудом смог открутить крышку лёжа, и с ещё большим трудом у меня получалось пить: я просто лил эту горькую воду мимо, попадал на свои раны, стонал ещё громче от новой боли, но продолжал пытаться пить, ведь те небольшие глотки, что у меня получалось сделать, так облегчали моё состояние… «I love you», — стал тысячу раз повторять в потолок, обращаясь к Неа, не надеясь, а точно зная, что он меня слышит, сожалея только о том, что он не может мне ответить… «Моя любовь, прости меня, что я не был рядом», — я продолжал разговаривать с ним по-английски и тысячу раз извинялся, захлебываясь в слезах, алкоголе и утопая в крови.       Ты рассказывал, как желал мне самого худшего, как осыпал меня проклятиями и кричал слова ненависти, а сам целовал мои пальцы. Мне хотелось помочь тебе как можно скорее. — Я не буду рассказывать тебе, как выселялся, как летел домой, изрезанный с каждой стороны этими осколками, — ты произнёс это, не глядя на меня вообще. — Так это шрамы я почувствовал на твоей спине, — удивился я. — При таком свете их даже не видно… — Следующие двадцать часов перелёта были самыми мучительными для меня не только из-за всей боли в душе и в теле, но и потому, что я потратил больше суток только на то, чтобы прилететь в Мельбурн. Я был там в десять утра четвёртого сентября. Спустя два дня после смерти. Я долго корил себя за то, что поехал пить коньяк и калечить себя в ту ночь, а не в аэропорт, но это, как и многое, уже нельзя было изменить… Я сразу поехал к Кэмпбеллам и с тех пор провёл у них несколько месяцев, прежде чем смог вернуться в нашу квартиру жить, а не просто забрать, что нужно. С первого же дня мы с родителями занялись расследованием. Мы заплатили не меньше миллиона долларов в общем, чтобы в скором порядке найти преступников и чтобы обеспечить им справедливое наказание. — Ростислав рассказал мне, что это настоящая банда, — тихо произнёс я. Я боялся вставлять любые комментарии в твой рассказ, потому что, думалось мне, мог нарушить твоё доверие. — Он прав. Нам удалось выцепить каждого участника этой шайки, даже тех, кто давно не имеет к ней ни малейшего отношения. Мы наказали их всех, дали им несколько пожизненных и набрали столько отягчающих, сколько вообще смогли притянуть: гомофобия, национализм, антисемитизм, половину уголовного кодекса задействовали. Я долго работал в убыток, на некоторое время пострадала и компания, но это того стоило. — То есть всех адвокатов оплачивал ты? — Нет, вся семья, в том числе и дальние родственники участвовали. Они родовитые, даже аристократичные… Родители, например, состоят в Royal Australian Historical Society и ещё каких-то ассоциациях историков, учёных, интеллигентов и прочее, — ты любовно вздохнул. — Я рад, что они приняли меня в свою семью. Они потеряли сына, а я мужа, и вдруг они приобрели ребёнка, а я — любящих родителей, которых у меня никогда не было. — А почему тогда у Неа были плохие отношения с родителями, если они так просто приняли тебя как его жениха? — я задал вопрос, который волновал меня больше всего ещё с тех пор, как Ростислав рассказал мне о такой детали семьи Кэмпбеллов. Ты улыбнулся. — Да это фигня всё. Они — самая дружная семья, которую я только видел. Не забывай, что он был ещё младше тебя. Он умер, так и не прожив юношеский максимализм, но это были такие незначительные ссоры, что забывались на следующий день. — Мне так жаль, что мы с Неа не подружились нормально. Он мне всё больше нравится с каждым новым рассказом, — говорил тебе я, умалчивая о своих снах.       Мои слова после твоей истории звучали так некстати… — Ты ему тоже нравился. Он ещё тогда говорил, что тебе нужно быть моделью. — Он что, никогда не ревновал? — я удивился, но почти сразу же осознал, что зря задал этот вопрос. Ты вдруг погрустнел и мне даже показалось, что я заставил тебя заново пережить события тех дней второй раз за вечер. — Я просто боюсь, что он так и не понял, что я на самом деле его любил, — признался ты. Вот ты снова боишься того же… — Не как замену тебе, не как партнёра по сексу и не как лучшего друга, а как самого любимого человека, как будущего мужа. Потому что как бы я ни старался проявлять свою любовь, слишком много времени мы глушили её в себе, слишком долго я не признавал его. Я боюсь, что он умер, так и не убедившись в ней… Ведь в этот момент я был не с ним, а на твоём блядском концерте…       Я обнял тебя, и ты положил голову на моё плечо. Я стал шептать: — Шур, твою любовь невозможно не почувствовать. Она слишком сильная, как бы ты ни старался её глушить, поверь мне, её видно отовсюду и во всём. — Ты опять лукавишь.       Это был самый сокровенный момент из всех, что у нас бывали.