старые раны II

      Все пять лет нашей разлуки я мечтал о том, чтобы засыпать с тобой в одной кровати, перед этим потратив часы возможного сна на разговоры без конца. Теперь, когда ты взаправду обнимал меня и убаюкивал своим бархатным голосом, я молился только об одном: чтобы это все не оказалось моей пьяной выдумкой, и чтобы я не проснулся где-нибудь посреди дворов Питера, найденный своим таким же нетрезвым бывшим. Ты говорил о том, что было пять и даже десять лет назад, когда ты только переехал в Австралию, и часть этих историй я прекрасно помнил; это не мешало мне с упоением цепляться за каждое слово, проигрывая образы у себя голове. Днём ты показывал фотографии из твоего прошлого, многие из которых я видел впервые. Твоё открывшееся доверие трепетало меня изнутри и я порой не очень умело владел своим языком и голосом. Ты, замечая мою неловкость, улыбался, не широко, но куда искренней, чем раньше. Это вводило меня в ещё больший восторг.       Так мы провели утро и некоторое время после обеда. Вечером я был уже дома. Играла музыка, Ростислав готовил ужин на кухне, а я чувствовал себя одиноким, ведь был не с тобой. Мой друг заваливал меня вопросами о тебе, но я вяло отвечал на них, желая избавиться от всех подобных разговоров. Вместо лёгкости и эйфории после нашего свидания у тебя дома я чувствовал только, как сильнее загрузился. Я был рад, что мы сблизились, и я до сих пор не верил в то, что у нас правда был секс, но твоё резкое изменение меня напугало… Уйдя от расспросов Ростислава, я спрятался наедине с собой. Тогда до меня и начало доходить, что ты пропадаешь не из-за занятости на работе или нелюбви ко мне, а потому что болеешь, и тогда я стал совсем иначе смотреть на тебя, на твой безразличный взгляд, который оказался не манерой, не образом, а отражением твоей апатии, на которую ты никак не можешь повлиять. Я догадался наконец: ты боялся, что наше с тобой сближение только усугубит твою болезнь, которая и так для тебя оказалась приговором на всю жизнь. Горькая обида стала поражать меня изнутри, не позволяя смириться с тем, что я навсегда буду триггером для тебя, что никогда не смогу отвязать в твоём сознании себя настоящего от прошлого, никогда не перестану напоминать тебе о моих ошибках. И твоих, наверное, тоже.       Я очень долго думал про тебя и твои антидепрессанты, а ещё про то, как ты резко изменился, как вдруг позволил нам сблизиться… настолько. И тут у меня щёлкнуло, и стало вдруг страшно от осознания этой взаимосвязи. Я ничего не знаю про антидепрессанты, но видел в фильмах, как люди с ума сходят от того, что пропускают приёмы. А я ведь не видел, чтобы ты пил таблетки — ни вечером, ни утром! Вот, вот почему ты такой, я понял! Я подскочил с кровати, впопыхах стал одеваться, в голове прокручивая самый худший сценарий, где ты сделал что-то с собой в приступе мании, и я не мог от него отделаться. Взяв только ключи и разряженный телефон, я, пропуская ступеньки и ломая ноги стал спускаться вниз, на улицу, где холодный ночной воздух всеми силами пытался меня отрезвить, но тщетно. Я не знал твоего адреса, я по памяти бежал в сторону твоего дома в три часа ночи, представляя, как ты лежишь уже мертвый. Мне вдруг вспомнился сон с Неа, его жуткие картины, и тогда-то я понял, что он пытался до меня донести. Я такой дурак!             Мне на глаза попался велосипед с бирюзово-оранжевой рамой, оставленный на пороге частного дома. Я подбежал, крикнул по-русски кому-то о том, что отдам его, но сейчас он мне нужнее, и едва запрыгнув на сиденье, я продолжил свой путь теперь на нём. Ноги до ужаса ныли от той скорости, с которой я без остановки крутил педали, но боль в сердце за тебя мучила меня сильнее, и я продолжал, пока у самого твоего дома не свалился с велосипеда, разодрав себе все колени, бросил его там же и побежал к двери. В духе римских элегиков я стал проклинать эту дверь, которая ограждала меня от тебя, которая теперь стала дверью между жизнью и смертью… Я совсем не помню, как попал внутрь подъезда, может быть, я сломал ее или вырвал до основания, но совсем скоро я оказался под дверью твоей квартиры. Без конца я звонил, нажимая на одну и ту же кнопку, захлёбываясь в своих слезах, я стучал сначала костяшками, потом кулаками, стал бить дверь ногами и в конце концов упал на коврик, рыдая от собственной беспомощности. Я звал тебя, я названивал тебе, но из твоей квартиры я слышал только гробовую тишину. В какой-то момент провернулся замок в соседней двери, и внутри меня всё сжалось. Из квартиры вышла недовольная твоя соседка и стала причитать на английском — я не совсем разбирал, на что именно она бухтела, но она видимо приняла меня за твоего безумного фаната, а я был не в силах что-то доказывать… И тогда открылась и твоя дверь, и я рухнул тебе за порог, чуть не сбив тебя с ног. — Шура! Ты жив, — прокричал я. — Прошу прощения за поведение моего друга, — произнёс ты соседке по-английски, прежде чем затащил меня в свою квартиру и закрыл дверь. — Конечно, я жив… А ты что устроил? — Ты пил таблетки сегодня? — ответил я тебе вопросом на вопрос.       Ты улыбнулся и даже немного посмеялся, глядя на меня, лежащего на твоём входном коврике, испачканного в грязи и крови, разбудившего всех соседей, но такого довольного просто тем, что ты есть. — Ты из-за этого так испугался? — Да! — удивлённо ответил я. — Потому что я видел, вернее не видел, чтобы ты вчера их пил, и я вдруг подумал, что…       Ты усмехнулся, и эта твоя хоть и добрая усмешка поразила меня до глубокой обиды. — Лёв, я пять лет их пью, я знаю, что делаю. — То есть ты правда их не пил? — Правда. — И ты только поэтому пригласил меня к себе? А когда привёз в парк, тоже не пил? Поэтому ты так резко изменился, да?       Я вдруг перестал тебе доверять, уверенный, что со мной решил сблизиться не ты, а тот Шура, что находился в какой-то маниакальной стадии. — Лёв, ты ничего не знаешь и не понимаешь, как это работает. Прекращай выдумывать. — Я просто очень беспокоюсь за тебя. И за нас. Я хочу, чтобы ты был счастлив со мной.       Ты по-доброму вздохнул и присел рядом со мной на корточки. — У тебя не очень хорошо получается это обеспечивать. — Да Шур! — также по-доброму, но всё-таки с долей обиды ответил я. — Давай опираться на то, что у нас было, только чтобы больше так не повторять. Я обещаю, что сделаю всё ради этого. А ты обещай, что дашь мне второй шанс. — Я уже тебе его дал, глупый. — А это точно был ты? Не психоз? — Мне его у нотариуса заверять?       Я улыбнулся. Точно ты. Я поднялся на ноги и крепко тебя обнял. — И дня не можешь прожить без меня. Как у тебя получилось прожить пять лет?       Я посмеялся и ничего тебе не ответил. Как только я коснулся тебя, мне вдруг захотелось спать, и ты заметил это, сам недавно разбуженный мною. Ты провёл нас в спальню, уже знакомую мне спальню, где я хотел бы остаться навсегда. Ты стал спрашвать, как вообще я добрался до тебя в такое время, и всё, что я мог ответить, это: — Я не помню. Помню только свой страх и дрожащие ноги. — Это было час назад… — Да, и я не помню. Мне было очень тревожно. Может быть, я вообще ехал на такси. — Пойдем спать, Лёв, тебе уже пора, — произнёс ты хмуро. Мне уже не спалось.       Вот я не смог провести без тебя и полдня. С трудом я смог уснуть. Во сне — я еду на велосипеде по густому тропическому лесу, вдоль небольшого ручья, а впереди меня, конечно, Неа, конечно, на бирюзово-рыжем велосипеде. Мы ехали на высокой скорости, едва отрываясь друг от друга, почти не успевая насладиться пейзажем, а зря: мимо нас летали птицы, каких я в жизни не видел, а в воде, которая всё расширялась вдоль дороги, плескались цветные рыбы. Вдруг тропинка закончилась, а мы и не успели затормозить, как будто и не планировали. Вместо дороги — крутой обрыв, и вот мы уже падаем, с Неа слетает его чёрно-белая панамка и заставляет кудри хаотично развеваться в этом тяжёлом потоке воздуха, но на его лице нет ни капли страха. Я хватаю его за руку и притягиваю к себе, а он успевает меня обнять до того, как мы упадём в прозрачное озеро вместе с потоком водопада. Удар о поверхность воды заставляет меня проснуться, резко подскочить и сесть на кровати. Я обернулся узнать, не разбудил ли тебя — но тебя не было в кровати. Я прислушался: в глубине квартиры было слышно — опять — журчание воды, но оно не успокоило меня, наоборот, почему-то оно вызвало у меня необъяснимую тревогу. Чуть не падая, на задубевших ногах я прошёл к ванной — тревога не отступала, и я, прислушавшись, открыл дверь. Ты обернулся на меня, совсем не испуганно, а как-то опять равнодушно, что так не соотносилось с тем, как ты выглядел. А я замер от этого вида: ты, прислонившись к раковине, с опущенными в воду руками, был весь перепачкан кровью, на лице, на шее, на длинных локонах и на руках; вся керамика вокруг тебя — тоже. Прямо на моих глазах из твоего носа на пол упало несколько некрасивых красных капель. Ты медленным движением тыльной стороной ладони стёр новую кровь с носа и вернул руку под воду. — Чего смотришь? Подай перекись, — тихо произнёс ты, зажимая нос у переносицы. — И давно ты так? — спросил я, тут же спохватившись и принявшись искать нужную баночку, даже не представляя, как она выглядит и как называется на английском. — Минут пять. А вообще с тех пор, как стал пить SSRI. Они разжижают кровь и понижают давление. Поэтому бывает вот так. Да, вот эта банка, — подсказал мне ты, когда я взял в руки флакончик с надписью «Hydrogen peroxide». Мне повезло, что она была на самом видном и доступном месте. — Ты столько лет жил не в России и не запомнил, как она называется? — Я знаю, как будет на иврите, — в оправдание ответил я. — Тебе это очень пригодится в Австралии. Подержи волосы, пожалуйста.       Я осторожным движением собрал твои длинные локоны в слабый хвост и, не найдя, чем закрепить, стал держать рукой. Ты залил перекисью два комка ваты, видимо, уже выученным движением вставил их в ноздри, поблагодарил меня за помощь и принялся окончательно смывать кровь с рук и всего, что тебя окружало. Я тоже смочил ладони и самым осторожным движением провёл по твоей щеке, убирая уже подсохшие красные полосы. Ты замер и стал смотреть за мной из-под полуприкрытых век, не останавливая. Так я вымыл всё твоё прекрасное лицо, и без того часто отдающее в красный из-за розоватого подтона кожи. Потом я заметил следы крови на твоих волосах и, боясь лишний раз дёрнуть, поднёс прядь под струю воды. — Спасибо, — тихо произнёс ты. — Можно поцеловать? — Можно.       Я невесомым движением коснулся губам твоей щеки. Ты немного улыбнулся. — А то опять давление поднимется, — по-доброму посмеялся я. — Ты очень заботлив, — заметил ты. — Пойдём. Будешь чай?       Этой ночью мы так и не поспим. Ты привёл нас на кухню, где включил радио на четверть громкости и поставил кипятиться воду, а в заварочный чайник высыпал чай, который не сразу смог выбрать. Я молча наблюдал за тобой, любуясь, чувствуя особенность этого момента: кто же ещё сможет застать тебя таким домашним и измученным? Все же привыкли видеть тебя уверенным в себе, overdressed и накрашенным, и все влюблены в этот твой образ. А я всё больше влюблялся в тебя с этими ватками в носу. Ты сел рядом со мной и протянул чай, разбавленный льдом. Я попробовал и почувствовал сладкую смесь каких-то трав и ягод, которая напоминала мне что-то, что я так и не смог вспомнить. — Нравится? — спросил ты с улыбкой, доставая из пачки две сигареты. Одну ты сжал губами и тут же поджог, а вторую подпалил своей и только потом протянул её мне. — Авторский. В пекарне продаётся.       Я взглянул на тебя с восторгом, сделал ещё пару глотков чая, и только после этого затянулся. Кухня наполнилась ароматами лесных ягод, вишни и хвои. Мне так хотелось уже скорее стать для тебя таким же близким, чтобы разделять с тобой каждый такой момент, чтобы тоже разрабатывать вкусный чай для твоей пекарни и никогда больше не расставаться. Этот прилив любви заставил меня вновь поцеловать тебя, а после я провёл ладонью по твоим волосам и тут же захотел побольше о тебе позаботиться, стал расчёсывать их пальцами, но ты тут же запретил. Я откинулся на спинку стула и стал снова тебя рассматривать. Ты вынул окровавленную вату и бросил её на стол. Ещё до этого я думал о том, как тебя видят другие, и наконец пришёл к тому, что ты в глазах других просто дорогая кукла, с красивыми длинными волосами и абсолютно пустая внутри. И где всё твоё презрение к этому отвратительному высшему свету, такое привычное для тебя? Неужели тебе приятно играть по их правилам? А может, у тебя просто нет сил что-то менять, и ты просто плывёшь по течению… — Как ты со всем справляешься, Шур? — спросил вдруг я.       Ты вздохнул. В этом вздохе сконцентрировалось всё твоё нежелание отвечать мне на этот вопрос с примесью усталости от меня. — Я понимаю, что тебе тяжело говорить об этом, но ты же рассказал мне о своей самой главной трагедии? Ты обещал, что будешь доверять мне, а я буду помогать. Если ты так и будешь молчать, я никак не помогу. — Да чем ты поможешь, если даже трое специалистов не могут помочь уже столько лет? — Шур, я же вижу, что тебе нужно выговориться. Хочешь, ляжем, — я взял тебя за руку и пригласил подняться, пройти в спальню. — Выключим свет, и ты как будто не мне всё это будешь рассказывать, а пустоте? Тебе так будет проще.       Ты молча последовал за мной, словно теперь я был хозяином этой квартиры, а ты — гостем. Я помог тебе устроиться поудобнее на кровати, погасил свет и на цыпочках, стараясь не спугнуть тебя, подошёл обратно к кровати и лёг рядом. Ты долго молчал, и я уже стал бояться, что ты уснул, но в один момент ты подал голос. — Как я справляюсь? Да никак. Просто встать и начать что-то делать — это уже всегда огромное усилие, на которое у меня почти никогда нет ресурса. Я пользуюсь услугами не потому, что я богатый и могу себе позволить, а потому что у меня нет сил встать и погладить вещи, приготовить еду, да даже банально помыться. Тогда я спрашиваю себя: а что я хочу больше, быть грустным, но чистым и красивым, или быть грустным, но ещё и грязным? Это всегда работает. По крайней мере пока что. То же самое с макияжем, я не всегда нахожу на него силы, иногда прибегаю к помощи моего визажиста, но это в какой-то степени мне помогает забить мысли и хотя бы какое-то время не оставаться наедине со своим опустевшим мозгом. На работе я делегировал очень многое своим помощникам, но ты не представляешь, сколько существует вещей, которые никто кроме меня не в праве решить или сделать. А вместе с тем мой бизнес — то, ради чего я каждый день побеждаю себя и встаю с кровати, трачу огромные силы на внешний вид, потом на то, чтобы держать в руках бумагу, напрягать глаза, вчитываться в буквы, вслушиваться в чужую речь. И в таком состоянии я принимаю решения, от которых зависит будущее компании. А с недавних пор и нескольких. Знаешь, сколько раз люди пытались сыграть на этом? Сколько раз меня пытались обмануть во время сделок? И самое ужасное, когда ты это осознаешь, и когда нужно вроде как протестовать, обличить чужой обман, разорвать бумаги, но ты физически не можешь даже поднять взгляд на собеседника. А ещё эти слухи, которые Ростислав распространяет, так уже довели меня… — Слухи? — я наконец посмел перебить тебя. Никогда бы не подумал, что тебе, такому всегда заряженному и всё всегда контролирующему, будет вот так тяжело… Просто жить. — Ага, про то, что я якобы вожу к себе мальчиков. Нет, может, это и было, но раз пять-шесть, не больше… — ты вздохнул. — Я и так очень долго подбирал подходящие мне таблетки, и из-за каких-то у меня сыпались волосы, из-за каких-то я сильно полнел, а какие-то катастрофически влияли на моё либидо. Когда Неа был жив, я пытался что-то с этим делать, потому что у меня была мотивация, а потом я просто забил и стал пить те, от которых не хотелось покончить с собой, но они шли на опережение и не давали просто кончить. Я смирился с этим, хоть и пробовал несколько раз переспать хоть с кем-то. Я думал, что если найду кого-то похожего на тебя, то это мне поможет. Каждый раз я ошибался. — Поэтому ты так много денег давал им за это? Чтобы они не рассказали никому о твоей проблеме?       Мне вдруг стало так стыдно за тот сон, словно я мог как-то на него повлиять… — Ага. Нет, не думай, это было не совсем плохо. А Ростислав додумал там то, во что ему хотелось верить. Я думаю, это всё от зависти…       Теперь мне было стыдно ещё и за то, что я ему поверил, что сам нападал на тебя с упрёком на нашем первом свидании. — Шур, прости, что наговорил хуйни тогда в ресторане. И про это, и про Неа, и вообще… Я просто верил в то, что говорил мне Ростик, потому что других источников у меня не было. — Я понимаю. Сейчас я уже отпустил это, но тогда ты ужасно вывел своими словами. Забей. — А вот сейчас… Тебе же было хорошо со мной? Вчера. — Да, это и главное… Знаешь, первое время после твоего приезда я правда тебя ненавидел и мечтал о том, чтобы ты поскорее забыл обо мне, чтобы мы никогда не виделись больше. А потом, увидев тебя в том ахуенном костюме на предпоказе, я понял, что впервые за долгое время что-то чувствую. А потом эти твои фотки в журнале.       Тут я понял, что мои мечты, в которых ты по вечерам рассматриваешь журнал с моими фотографиями и дрочишь, оказались нихуя не мечтами, и я не знал, как реагировать на эту… победу? Я смог заинтересовать тебя настолько, что… — В общем, влечение к тебе победило даже побочку. Однажды я сел, поразмышлял об этом и тогда понял, что оно и ненависть мою победило. — И тогда ты позвонил мне, чтобы забрать с работы на свидание? — Ага.       Я накинулся на тебя с объятиями, благодаря за искренность и одновременно утешая, даря свою любовь и убеждая в том, что все твои жертвы были не зря. Я целовал твою шею, твои ключицы и щёки, пока ты не приобнял ладонями моё лицо, заставив смотреть себе в глаза, и не спросил строго: — Ты чего разревелся, как маленький? — Понял, как люблю тебя, и ещё понял, что несмотря на обещание не быть, как раньше, мудаком, я только и делал все эти месяцы, что провоцировал тебя, — говорил я сквозь смех и слёзы. — Да прекращай, — ты вытер мою влажную щёку рукавом шёлкового халата. — Может быть, только это и разбудило во мне давно уснувшую страсть.       Я целиком навалился на тебя и, уже не плача, а только смеясь от твоих слов, сел на тебя, чувствуя в этом положении особенное доверие друг к другу. А потом у меня зазвонил телефон, и только тогда я заметил, что в комнате уже давно не кромешная тьма, и из-за занавесок просачивается заря, освещая наши с тобой силуэты. Вот, почему мне так хорошо было видно твоё лицо!       Ты подал мне телефон, и я прочитал на маленьком экранчике имя Ростислава. Брать трубку не хотелось, особенно после твоих рассказов. — Привет, — неопределённо произнёс я в трубку, не зная, зачем он звонит в такую рань. — Привет, Лёва, ты где, ты вообще помнишь, что у нас съёмка? — он выбирал нейтральные слова, но я слышал в его тоне всё недовольство. Я правда забыл о том, что у меня было назначено что-то на сегодняшний день… — Ты вовремя мне напомнил, спасибо. А с кем? — Блять, Лёва, ты серьёзно? Я проснулся и увидел, что тебя нет, думаю хуй с тобой, утром расскажешь, где ты был, а ты оказывается ещё и не помнишь, что у нас съёмка! Ты у Шуры? Собирайся, мы за тобой заедем, у нас очень мало времени.       Ростислав бросил трубку. Я посмотрел на тебя — ты пародировал его, с глупой гримасой повторяя за ним «у нас очень мало времени», отчего я рассмеялся. — У меня не совсем отвратительно опухшее лицо после сегодняшней ночи? Я смогу хоть что-то продать? — У тебя самое красивое лицо. Пойдём, найдём, в чём тебе ехать, восходящая ты моя звезда.       Да, мне нужно было искать, в чём ехать, потому что в дороге к тебе я разорвал брюки в коленях и испачкал об асфальт рубашку. Ты привёл меня в уже знакомую мне гардеробную, закрыл дверь, и тут мне перехотелось собираться, я хотел только остаться в ней и целый день доказывать, что страсть действительно победила таблетки. Но ты был другого мнения и уже достал несколько разноцветных вещей мне на примерку. — Ты уверен? — спросил я, намекая прямо на то, что это одежда Неа. — Да. Только она будет тебе немного великовата. Или ты хочешь идти в своих рваных брюках? Или, может, в моей юбке? — Я бы хотел в юбке. — Чтобы сразу всем всё стало понятно… — Тебя в юбке, — я улыбнулся, договорив свою фразу. — Лёва, — цокнул ты. — Одевайся.       Ты стал выбирать что-то ещё среди огромного количества одежды, а я спешил скорее надеть на себя то, что ты уже протянул мне. Это были вельветовые брюки бежевого цвета, белая рубашка с кружевом и жилет большого размера, с вышитыми на нём цветами и другими орнаментами. Я посмотрел в зеркало и не узнал себя, как не узнавал, когда меня одевал Ростислав, только он это делал богемно, а ты — как нравилось тебе. Хотя стиль высокого люкса, в который наряжал меня Ростик, мне тоже нравился. — Может, без жилетки? По ней прям видно, чья она…       Ты вздохнул и протянул мне пиджак из той же ткани, что и брюки. Я довольно надел его, а пока рассматривал себя в зеркале, ты подбирал украшения к моему образу. Как будто бы это всё мне не придётся снимать на студии, и будто это поможет моему опухшему и заплаканному лицу. Ты повесил на мою шею несколько подвесок, на пальцы мои заботливо, словно вновь делая предложение, надел пару серебряных колец разных форм. Я подошёл к тебе вплотную и поцеловал, мягко, выражая так свою благодарность. Ты обнял меня за талию и стал целовать глубже, и мы целовались так, пока в коридоре не заиграла музыка. — Пойдём, тебе уже названивают.       Я вздохнул и под твоим чётким надзором вышел из гардеробной, а потом, забрав телефон и ключи, поспешил покинуть твой дом под небольшим, но действенным страхом гнева Ростислава. Они с Харви уже ждали меня у твоего подъезда в машине, и мне оставалось только сесть к ним и вынести все комментарии друга. — Лёва, — он начал сразу, едва я закрыл дверь и пристегнулся. Я закатил глаза. Он даже не стал оборачиваться на меня с переднего сидения и говорил, глядя вперёд на дорогу. — Давай серьёзно. Мы помогаем тебе безвозмездно. Ты живёшь у меня уже сколько, три месяца? Я всё это время тебе ничего не говорил. Но сейчас ты просто поразил меня. Сегодня такая важная съёмка, а ты в семь утра находишься хуй знает где и даже не помнишь о ней. Что у тебя с лицом? Тебя всю ночь ебали в рот, что у тебя так щёки опухли? Или ты думаешь, что, если придёшь на съёмку в шмотках Неа, тебе всё вдруг простят?       Я ничего не ответил на его риторические вопросы, молча приоткрыл окно и закурил в него твои сигареты, так ярко источавшие вишнёвый аромат, что водитель и отчитывающий меня пассажир точно почувствовали его. — Лёва, я сделал всё, чтобы помочь тебе помириться с Шурой. И если сейчас ты будешь пренебрегать работой, бегая на свиданки с ним, тебе придётся искать новое агентство, новую квартиру и нового друга. Прекращай думать, что за счёт того, что ты вновь получил его любовь, тебе будет позволено вести себя как захочется и ты будешь для всех особенным. К тому же, я тебе чисто по-дружески говорю, у тебя намечается ахуенная карьера. Не проеби её из-за своей влюблённости. — Это не влюблённость, а любовь. И взаимная. Я понял тебя, Ростик. Сегодня было просто очень важно быть с ним.       Ростислав мне ничего не ответил, а на студии красил меня молча, словно мы в первый раз видели друг друга. В перерыве я прочитал от тебя сообщение:

«Лёвчик, у меня сейчас будет очень плотная неделя будет много работы сессий с психом и важных митингов. Я тебе напишу когда сможем снова увидеться. Твоей работе это тоже пойдёт на пользу»

      В обиде я ответил тебе коротко «Хорошо» и спрятал телефон в пиджак, который висел на вешалке у двери. Тут же меня стали звать обратно на съёмку. Целая неделя без тебя.