старые раны II

      После съёмки, о которой я забыл, последовало ещё несколько с тем же брендом, что означало: Ростислав проиграл, а я не был таким некрасивым в тот день. Однако мой друг продолжал напоминать о каждой съёмке, перед сном и когда будил, в общем — всем своим видом показывал недовольство и неуверенность во мне. А я считал, что нет повода для этого: меня всё ещё хотят, я всё ещё красивый, я всё ещё приношу их агентству деньги, которые не приносит ни одна другая их модель. У Ростислава нет другого выбора, кроме как молча обижаться и признавать меня. Впрочем, он сам страдал от своей обиды: я видел, как он хотел расспросить меня о тебе, о наших отношениях, но он каждый раз, видя меня, поджимал губы и проходил мимо. Интересно, Шур, а когда я ходил в обиде на тебя, я выглядел так же комично? Мне тогда казалось, что я выгляжу очень сексуально и одновременно недоступно для тебя, я думал, что провоцирую тебя таким поведением, но ты почему-то не реагировал. Теперь я понимал, почему, и смеялся, каким дураком был.       Мы с тобой так же, как и до последних наших выходных, созванивались каждый вечер, но разговоры наши длились совсем недолго, и первым заканчивал их ты, — то слишком уставший, то куда-то спешащий, то занятой… Не виделись мы уже почти месяц, и я начинал сходить с ума от тоски по тебе и от этих диалогов: «Привет, как ты себя чувствуешь? Я тебя очень люблю» — «Привет как обычно сейчас не могу». Мне оставалось думать в этом недостатке запятых, что ты хотел сказать.       Да: наши отношения с Ростиславом ухудшились, и он уже не мог рассказать мне ничего нового и нужного, так что я сменил вечерние пьяные истерики на изучение немногочисленных форумов про антидепрессанты и психические заболевания. Я вчитывался в каждое слово, переводил через переводчик, искал безуспешно русскоязычные сайты, всё, чтобы понять тебя, чтобы помочь тебе, чтобы тебе, наконец, стало хорошо. У меня были сотни вопросов, которые я хотел задать на этом анонимном сайте, и без конца из планировал, формулировал, но так ни разу и не решился. Я подумал, что для начала стоит позвонить тому, кто поможет мне в любом случае, кто никогда не станет упрекать и ненавидеть. — Я так много не знаю, Лёв, — ответил мне печальный голос. Я звонил Диане. — Мы с Шурой не так близко общаемся. Лучше тебе спросить у Вики.       Вика… Я вспомнил, как ужасно поступил, ворвавшись к ней в студию, надерзив, и так же резко, как и появился, исчезнув. Она меня, наверное, ненавидит. — Мы с Викой не в лучших отношениях, — признался Диане я. — Да, я помню. Это ты зря. Все наши друзья уже знают.       Интересно, это ты всем распиздел, или она? — Я вообще многое сделал зря. Сейчас пытаюсь искупить свои грехи.       Диана помолчала. Конечно, ей нет смысла лезть в историю болезни её начальника, пускай это и её друг, пускай это и ты; да и ты сам вряд-ли бы рассказал ей такие детали, раз не рассказываешь и мне. Кому вообще позволено знать, тебе, психиатру и расчудесной подружке Вике? — Нет, Лёв, правда. Ничем не могу помочь. Хочешь, приходи ко мне, поговорим.       Я улыбнулся. Она напоминала мне мою мать. — Обязательно зайду на этой неделе.       Я положил трубку и вздохнул. Сейчас должен вернуться с работы Ростислав. Ты мне не отвечаешь, пиво у меня закончилось, расследование зашло в тупик. Оставалось только читать книги, найденные у Ростислава, и ждать. Иногда мы с Ростиком делали вид, что дружим и вне работы, выбирались погулять по Мельбурну. Я брал с собой плёночный фотоаппарат, тот самый, который подарил мне ты когда-то давно. Мне всё равно было, что Ростислав больше меня смыслит в фотографии и что он много лет работает с ней профессионально, что он, в конце концов, ебётся с фотографом. На улице я вспоминал наши с тобой прогулки, наш Новый год, твой день рождения. Скажи, ты тоже скучаешь по тем временам? Наверное, ещё сильнее, чем я. — Ну что, Лёв, вы уже сходили на могилу к Неа?       Мы стояли на мосту у перил и смотрели на Ярру. Был декабрь, начиналось лето, а мне совсем не было жарко. — Нет, — отмахнулся я. — Мы даже не говорили об этом. Я думаю, когда Шура решит, тогда мы и пойдем. А я не буду навязываться. — Ты? Не будешь навязываться? Так ты же весь Мельбурн на уши поднял, чтобы его достать.       Ростислав заставлял меня его ненавидеть. Это действительно была ревность? — Да, и это был не самый лучший мой поступок. Я стараюсь это исправить. — И что, вы разве не настолько близки? Я думал, вы уже планируете свадьбу.       Я смял в руке сигарету; ладонь жёг горячий пепел. Это твой жест, я у тебя ему научился. Тебе-то, наверное, такая боль не страшна, а вот мне пришлось прикусить губу, чтобы не так сильно жгло руку. Смотреть на Ростислава мне не позволяло какое-то ядовитое чувство внутри. — Ростислав, если ты так устал от меня и мечтаешь, чтобы я уехал к Шуре, так и скажи. Я покину твою квартиру, как только ты скажешь. — Нет, я просто интересуюсь.       Он отошёл от перил, возвращаясь на путь нашей прогулки. Я ещё немного постоял, вглядываясь в воду. Как же он, блядь, похож на меня двадцатичетырёхлетнего.       Дни без тебя проходили мучительно долго. Я успел, как и обещал, прийти к Диане, попрактиковать с ней английский — она даже предложила мне приходить к ней чаще, чтобы учить язык, и я даже задумался над этим. Раньше меня учил Ростик… Я надеялся, что как только мы с тобой сблизимся, ты станешь помогать мне с английским, но теперь я понял, что тебе не до того.       У меня было несколько съёмок, групповые и одиночные, и я рассказывал тебе обо всём этом по телефону, когда гулял в небольшом парке: Ростислав был дома, и я не хотел, чтобы он подслушивал. В нашем разговоре — всё как обычно: я рассказываю, ты молчишь и иногда произносишь одно или два слова. — Расскажи мне, как твои дела, Шур, — сказал я осторожно, боясь, что ты вновь отдалишься. — Ты говорил, что ты будешь часто ходить к врачам на этой неделе. Ты сходил? Что сказали? — Как обычно, Лёв, — ты произносил свою любимую фразу своим обычным пустым голосом. — Что всё плохо. Мы снова меняем препараты, моё тело всё ещё это не вывозит, я снова думаю о том, как бы было здорово, если бы я умер тогда в том самолёте из Мельбурна в Питер. Это просто мучение. Шестой, сука, год. — Я понимаю, Шур, — я боялся, что сейчас услышу, как ты плачешь. — Не кричи. Мы скоро всё исправим. Я соскучился. — Прости, Лёв, но у меня сейчас нет ни сил, ни времени. — На меня не нужно время, я просто могу быть рядом, — уговаривал я. — Просто быть рядом, помогать тебе, может быть. — Нет, Лёв, некогда… — Шур, я не смогу тебе помочь, если мы будем видеться раз в месяц! — выпалил я, уже неспособный держать в себе эмоции.       Ты вздохнул, а я приготовился к тому, что сейчас ты будешь на меня кричать самым искусным матом. — Завтра вечером я подъеду. Оденься красиво. Будет ужин у Кэмпбеллов. Если ты свободен. — Хорошо, — с улыбкой произнёс я. Ты должен был её услышать. — Я люблю тебя. — И я тебя. Всё, Лёв, сил больше нет. До завтра. — До завтра, — ответил я. Ты положил трубку, а я всё сидел на скамейке в парке, где совсем не было людей, где дорожки освещал один фонарь. Я сидел в темноте и не верил, что завтра ты повезёшь меня туда, в тот особняк, на знакомство с твоими вторыми родителями, с его родителями. Я чувствовал, что не достоин этого, и уже стал бояться: я же плохо знаю английский, я не знаю манер, австралийского этикета, какое я произведу впечатление на Кэмпбеллов? Тем более, они уже знают меня с не самой лучшей стороны… Да я просто не готов к такому. — Привет, Лёв, — не очень довольно поприветствовал меня сидящий за компьютером Ростислав, когда я вернулся домой, замёрзший. Он хотя бы здоровается: я с тобой не общался вообще. — От тебя как-то по-другому пахнет. — Привет. Да, — неопределённо ответил я. Голова была занята только мысли о предстоящем ужине в особняке, так что Ростиславу пришлось сказать первое, что пришло на ум. — Шурины сигареты закончились, я стал снова курить свои. — Понятно. Ладно, спокойной ночи, — он завершил наш диалог, хотя ещё не собирался вставать из-за стола и ложиться спать.       А я собирался. Я знал, что не смогу уснуть быстро из-за переживаний, так мне ещё и нужно встать, как можно раньше — Ростислав своим поведением показал мне, что на него я могу не рассчитывать. Несколько часов борьбы с внутренним голосом и рвотными позывами от тревоги за завтрашний день, несколько приступов мигрени — и мне удалось наконец уснуть. Конечно, конечно, мне снился Неа! Совсем маленький, наверное, пяти лет, я — такой же; мы в их доме, бегали кругами по длинным коридорам, выбегали на улицу, в сад, петляли там, играя в догонялки. Гоняясь друг за другом, мы добежали до пруда, который так мне понравился. Неа забежал на причал, встал на самый край, будто готовясь прыгать; я бежал прямо на него, не боясь упасть, ведь так нужно было мне его запятнать! Я коснулся его плеча, наконец, не умея тормозить на такой скорости, а он тут же схватился за меня покрепче — так мы упали в воду, держась друг за друга, и пошли ко дну, так и не переставая обнимать друг друга. Это был уже второй сон, в котором мы с Неа тонем вместе; сначала я считал это забавным, но потом, когда вспоминал, что в каждом сне он пытается мне что-то сказать, на что-то намекнуть, мне становилось не по себе. Почему тонем только мы? Что я сделал не так, как я обрёк и себя на гибель? Или я просто с ума сошёл.       Я решил, что нужно поскорее рассказать об этих снах тебе — я и так долго молчал о них. А пока меня ждали сборы. Я хотел произвести на Кэмпбеллов самое лучшее впечатление, чтобы в их глазах я был не тем придурком, который заставил страдать всех пять лет назад, а тем Лёвой, которым я стал сейчас, которым я стараюсь быть с каждым днём лучше и лучше. Я завил волосы, подвёл глаза, как меня научил Ростислав; самое тяжёлое — выбрать подходящую одежду. Я не хотел идти к ним в костюме, который когда-то принадлежал Неа, не хотел идти в простой рубашке; что-то сложное и многослойное, неформальное придумать я не смог, да и не знал, как отнесутся к этому Кэмпбеллы. — Шур, а красиво — это как? — спрашивал я у тебя по телефону. — Это так, как ты выглядишь всегда, — отвечал мне ты.       Я остановился на своём бордовом пиджаке — он был для меня символом успеха. Под пиджак я надел черный жилет, на него прикрепил пару железных брошек, а в лямки для ремня на брюках продел цепочку. Я не знал, оценят ли такой вид Кэмпбеллы, но был уверен, что он понравился тебе. — Лёв, мы едем к родителям, а не на съёмку, — с улыбкой произнёс мне ты вместо приветствия, встречая у машины. От твоих комплиментов я всегда по-особенному смущался. — Для меня это важнее любой съёмки.       Ты открыл мне заднюю дверь, и я сел внутрь машины. А ты… Ты впервые занял место не впереди у водителя, а рядом со мной. Я этим пользовался, я рассматривал тебя с ног до головы, твой вельветовый костюм винного цвета, миллион цепочек и рюшек на нём, шёлковая рубашка того же цвета. Твои объёмные волосы были заколоты на затылке и обнажали шею, обычно спрятанную от чужих глаз. Я сразу почувствовал сильнейшее желание припасть губами к твоей шее, впиться зубами, словно не ты выглядел, как вампир, а я. — Шур, я очень волнуюсь, — признался тебе я, как только наша машина сдвинулась с места. — Это логично. Я тоже боялся, когда был на твоём месте, но бояться там нечего. Просто будь собой, но не забывай о том, что ты находишься в интеллигентной среде. — Я родился в интеллигентной семье, но чтобы им не соответствовать, ушёл на улицу угонять машины, так что я не совсем помню, как это.       Ты взял меня за руку. Моя шутка не пробила твою эмоциональную стену. — Не переживай. Ты же со мной.       Я стал переживать ещё больше — до дрожи в коленях, — когда увидел в своём окне тот самый особняк. — Шур, я не пойду, — сказал я тебе, когда ты уже открыл мне дверь. — Ну что значит «не пойду», Лёв, давай, вылезай. — Не пойду, — не унимался я. Мне было неудобно смотреть на тебя, так что я отводил взгляд то на улицу, то на салон машины, то на свои ногти, продолжая повторять свой отказ. — Ладно, езжай домой, — вдруг ты и закрыл мою дверь. Я остался наедине с водителем, с незнакомым мужчиной, и теперь уже чувствовал настоящий страх. Стало очень жарко, жарче, чем бывает в Мельбурне в разгар лета, и я ощущал, как мои щёки сгорали. Я сам весь полыхал от стыда и от обиды на себя же. — Лёва, иди уже, — сказал мне по-русски водитель. Я узнал в нём Белахова.       Только после его слов я смог выйти из машины. Ты стоял у ворот и курил. Я подошёл к тебе, виновато взглянул в глаза, а ты только улыбнулся слегка и протянул мне свою недокуренную половину сигареты. Я успел сделать полторы затяжки, прежде чем ты позвал меня. — Пойдём, нас уже ждут.       И ни разу ты меня не осудил, не высказал мне своё недовольство, не заставил чувствовать ещё больший стыд — вместо этого ты кивал на здание и спрашивал с улыбкой: «Нравится, да?». Я не переставал рассматривать особняк, в который ты вёл меня медленным и уверенным шагом, несмотря на то, что мы торопились. Он был небольшим, в два этажа с чердаком, непривычно сильно европейского типа постройки, приятного бежевого цвета, с большими окнами, украшенными лепниной, с балюстрадой на крыше и рельефами, в овальных рамках которых были видны греческие надписи. Над главным входом был вылеплен год в римских цифрах, как обычно пишут год постройки здания. Удивительно, как долго этот особняк принадлежит Кэмпбеллам. У них в стране, наверное, не национализировали всю недвижимость и не истребляли половину аристократии, хотя я не уверен на сто процентов. — Мне точно туда можно? — спросил я тебя осторожно. Я всё ещё помнил, что косвенно причастен к гибели Неа, и теперь, стоя перед домом его родителей, чувствовал свою вину настолько, будто бы я был тем самым бандитом с битой, — так страшно мне было входить в эти двери и даже думать о предстоящем знакомстве. — Конечно, можно. Если будешь себя хорошо вести. — А если нет? — То ты сильно испортишь мою репутацию, и я придумаю, как посильнее тебя наказать.       Я в удивлении посмотрел на тебя: это что, те самые игривые пошлые шутки, которые я слышал от тебя пять лет назад? Их не съела цензурой твоя депрессия и ты способен вновь заигрывать, как раньше? — Я пошутил, Лёва. Ничего не будет, если ты что-то не так скажешь. Мы не на приёме у королевы Елизаветы и даже не у её придворных. Кэмпбеллы просто входят в Королевское общество Австралии. — Нихуя себе «просто».       У двери ты достал из небольшой сумки, похожей больше на клатч, ключи, с лёгкостью выбрал нужный из целой связки и открыл дверь. Мне было неудобно заходить первым, но ты настаивал на этом. Едва мы зашли, не успел я рассмотреть люстры на потолке, ковёр, покрывающий весь видимый пол и картины на стенах, как к нам по широкой лестнице спустился мужчина в клетчатом костюме и поприветствовал нас как-то более неформально, чем я ожидал. — Добро пожаловать, — он обратился ко мне и протянул мне руку для рукопожатия. — Меня зовут Алан.       Алан был высоким, выше меня на полторы головы точно, у него были короткие сильно вьющиеся волосы и добрый взгляд. Он так улыбался, словно действительно не испытывал ко мне ненависти. — Лёва. Очень приятно, — произнёс я, глотая половину звуков, когда пожимал его руку. Для него, наверное, пыткой было слышать мой английский.       Алан пригласил нас не наверх, как я хотел, а в коридор направо, откуда доносились голоса и звонкий смех. Я рассматривал внутреннее убранство: особняк внутри был так похож на тот, из моего сна. Мне вновь становилось не по себе от своих снов, но общая приятная атмосфера успокаивала, убеждая, что у меня просто богатая фантазия. — Видишь, Лёв, а ты боялся. Сейчас со всеми познакомимся, и всё будет отлично. Они очень приятные люди. — Я верю, Шур, — произнёс я, глядя на тебя с улыбкой. От твоих нежных слов и от доброты Алана я стал меньше бояться.       Мы прошли в большую светлую гостиную, где нас ждали остальные члены семьи. Комната была украшена узорными коврами, гипсовыми бюстами и, конечно, несколькими картинами в каком-то постмодерне — если бы я не прогуливал уроки истории искусств в художке, я бы знал точно, какое это направление; а так я знал одно: это картины Неа. Меня отвлекли от рассматривания интерьера подошедшие к нам женщины. На ту, что была постарше, пониже и поэлегантнее одета, Алан показал ладонью и произнёс: — Лёва, познакомься с моей женой Марианной.       Я поздоровался, слегка наклонившись в её сторону. На Марианне был интересный костюм в двух цветах, которые повторялись в её макияже, и небольшие овальные очки, а волосы собраны в очень интересное плетение. Мне хотелось рассматривать её сложный образ, но Алан обратил моё внимание дальше. — Это наши дочери Катерина и Ева.       Я повторял одно и то же «Nice to meet you», не зная, как сказать по-другому. Катерина была выше и, по-видимому, старше, у неё были выпрямленные длинные волосы и белое платье с открытыми плечами. Вторая, Ева, была даже скорее девушкой, пониже остальных, но всё-таки выше нас, с объёмными кудрями до плеч, в брюках и нежной открытой блузке. Я не привык видеть столько рыжих людей вместе, и наверное только от одной непривычки они все мне очень нравились.       Пока я знакомился, ты успел поцеловать всех в щёки и даже поговорить о чём-то с Аланом. Я стоял, не зная, куда себя деть, и Марианна, кажется, заметила это, произнесла что-то на непонятном австралийском. Я в недоумении посмотрел на тебя. Ты нежно улыбнулся и сказал мне, что она предположила, что я наверняка голоден и предложила всем пройти в столовую. — Вот вроде просто, а я всё равно ничего не понял, — разочарованно сказал я тебе, пока мы шли в столовую. — Я никогда не выучу английский. — Если постараешься, всё выучишь.       От тебя это звучало совсем не как поддержка.       Мы прошли в столовую, где уже была выставлена сервировка, стояли свечи и очень вкусно пахло едой. Марианна пригласила нас сесть. Я держался тебя и всё повторял за тобой, не зная, как вести себя должным образом. Пока Марианна расставляла на стол чаши с салатами, закусками и главное блюдо с индейкой, ты о чём-то расспрашивал Алана, кажется, что-то о его работе в научном обществе. К обсуждению подключились и девушки, и вскоре я был единственным, кроме матери, кто не разговаривал. Это заметила Катерина и, долго меня осмотрев, наконец спросила: — А ты, Лёва, как твои успехи? Я видела твои фотографии в молле. — Да, кстати, мне очень понравились фотки в Sneaker Freaker, — подхватила Ева.       Я улыбнулся и рефлекторно поправил волосы. Я не думал, что буду когда-то смущаться перед девушками, но делал это так неосознанно, запивая смущение соком. Мы с тобой были единственные, кто не пил алкоголь: ты, наверное, из-за таблеток, а я в поддержку тебя и немного из-за того, что боялся наговорить или натворить чего-то ужасного по пьяни. — Мне казалось, что для Sneaker Freaker вышли самые худшие фотографии, но мне сказали, что его популярность после них возросла, — я говорил, сам не веря в свои слова. — Видишь, Лёв, а ты переживал, что у тебя не получится стать моделью, — сказал ты мне по-русски. Я сначала улыбнулся, глядя на тебя, а потом задумался: откуда ты знаешь, что я был в себе не уверен, если с тобой я только и делал, что хвастался и строил из себя самого успешного?       Я не стал спрашивать у тебя, решив, что потом узнаю, кто тебе проговорился. В момент, когда повисла тишина, я рассматривал, кто что ест, и с удивлением заметил, что старшие, как и ты, не ели мясо. — Лёва, а как там, в России? — мой самый нелюбимый вопрос задал мне Алан. Я устал отвечать на него каждому человеку, узнавшему о том, что я жил пять лет в России, словно прожил там всю жизнь. Я не в курсе, как там, почти ничего не помню, потому что провёл эти пять лет в трёх состояниях: опьянения, кайфа и оргазма, но не отвечать же мне всем так? Мне приходилось выдумывать, растягивать на большие монологи свои обрывочные воспоминания, где-то о чём-то сильно врать, чтобы заинтересовать слушателя или наоборот перевести тему. Мне везло, что все верили в мои выдумки, а я моментально их забывал. Кэмпбеллам, кажется, тоже понравилась эта история, а я подумал: разве им не должно быть неприятно слышать о России, если их трагедия произошла, когда ты из-за меня полетел в Россию? Неужели, только тебя одного так сильно разъебало, что ты до сих пор сидишь на таблетках? — Мы были однажды в России, ещё когда был Советский союз, — сказала Марианна. — Это была рабочая поездка, и мы не успели целиком рассмотреть город, в котором мы были, но нам очень понравилось его культурное наследие. Именно ради него мы и ехали. — Это был Питер? — не задумываясь, спросил я. Кэмпбеллы посмотрели на меня с недоумением. — Лёв, Питер — это мужское имя, а город называется Санкт-Петербург, они же не знают сокращений. К тому же они были там, когда он назывался Ленинград, — поправил ты меня по-русски. Я не мог понять, мне нравились твои замечания, или нет. — Да, Ленинград, — подхватил Алан. — Я там жил. Мне тоже нравится этот город. Правда, там, как и во всей России, очень опасно, но этот город — настоящий город криминала. Могут с лёгкостью…       Ты пнул меня ногой под столом, словно прочитал мысли. Да, мне не стоило заканчивать фразу «Могут с лёгкостью убить, особенно если узнают, что ты гей». — Могут с лёгкостью оставить без дома и имущества, — выкрутился я. — Шура показывал нам фильм про это, — сказала Катерина. — Не помню, как он назывался, там две части и очень прикольный саундтрек.       Мне стало не по себе, я почувствовал, как всё моё тело покрывается чем-то лишним, чужим. Я с прямым вопросом посмотрел на тебя, а ты приставил к губам бокал с апельсиновым соком и скрыл с его помощью свою улыбку. — Наверное, «Брат?» — в страхе спросил я, и реакция Кэмпбеллов дала мне понять, что я угадал. Шура, какой же ты коварный, не передать словами. — Ага, — коротко ответил ты. Я со злобой посмотрел на тебя, а ты лишь коротко усмехнулся. — Я в этом фильме снимался, во второй части, но всего в паре кадров. — О как, прикольно, — удивилась Ева. — Не помню тебя там. — Я там на сцене, в американском клубе. Мы с моим… другом и его группой пели нашу совместную песню. Сначала в этой сцене должна была быть моя группа, но наш лидер решил, что не хочет участвовать, и тогда предложили моему другу, а мы как раз недавно записали фит. Вот как-то так. — Красивая песня, «Феллини» вроде, да? — спросил ты, словно не знал правильный ответ. Вот, как ты «слышал пару песен», да? — Ага, — коротко ответил тебе я. А что, не одному мне быть коварным.       Я видел, как во время нашего разговора с девочками о фильме старшие Кэмпбеллы долго смотрели друг на друга и шептались, и мне стало страшно, что они обсуждают меня, какой я некрасивый, глупый, какой у меня ужасный английский, как я им противен, насколько я хуже Неа и вообще как они меня ненавидят. Вот они стали рассматривать нас, словно хотели что-то сказать, и я уже начал думать, что это мои последние минуты в их доме. — Дорогие, настало время сказать вам то, ради чего мы сегодня собирались, — сказала наконец Марианна, сложив руки в замок, и с неуверенной улыбкой беглым взглядом оглядела нас всех, дочерей тоже. Какая-то новость, неизвестная даже им? Я посмотрел на тебя, а ты одним движением брови показал мне, что тоже не в курсе. Марианна обернулась на мужа, всё ещё ничего не говоря, а Алан лишь кивнул ей, но я видел, что он тоже нервничает. — Мам, говори, а то мы сейчас лопнем от нетерпения, — произнесла Ева, постучав по столу. — Ева, не торопи, — усмирила её сестра. — В общем, — продолжила Марианна, — Мы решили родить сына.       Я сначала не понял, а потом, увидев, как девочки смотрят то на друг друга, то на родителей, в полном ахуе, до меня дошло, и я посмотрел на тебя. — Вы всё-таки решились? Я поздравляю, это чудесно, — сказал ты, и я видел на твоём лице настоящую радость, которую не видел ни разу за этот год; интересно, хоть раз за эти пять лет ты выглядел таким же счастливым?       Тут Ева выпрыгнула из-за стола и подбежала к маме, чтобы её обнять. Пока Алан и Катерина делали то же самое, я сообразил, что ещё даже не сказал своих поздравлений, настолько я был в ахуе. — Простите, я просто так сильно поражён, что вы решили сказать это сейчас. Поздравляю, — произнёс я, проглатывая слова. Ты в это время уже тоже находился в массовых объятиях, и я был единственным, кто продолжал сидеть на своём месте. — Ну, иди сюда, — позвала меня Марианна.       Я улыбнулся, наверное, самой смущённой своей улыбкой, на дрожащих ногах подошёл к вам и присоединился к общей радости. Вот так просто войти в вашу семью? — Всё, всё, ребята, вы меня сейчас задушите, — тихо сказала Марианна, и мы тут же её отпустили. Я посмотрел на тебя, а ты, всё так же поражённо покачал головой. — А им не поздно? — спросил я тебя по-русски, когда мы сели на свои места и Кэмпбеллы, вытирая слёзы, увлеклись разговором между собой о будущем их семьи. — Поздновато. Но мы проследим, чтобы всё прошло хорошо. Это не спонтанное решение, мы уже давно обсуждали его, — успокаивал ты меня, всё ещё не отошедший от радости. — А сколько ей лет-то? — не унимался я, почему-то особенно взволнованный этим вопросом. — Лёв, это не прилично. Особенно прямо здесь, за столом. Потом поговорим, окей?       Я согласился, и мы подключились к обсуждению, а затем и вовсе влились обратно в ужин. Когда уже все темы были обсуждены, еда и напитки закончились, а я всё-таки дал небольшое интервью Кэмпбеллам, ты предложил мне прогуляться по дому — это я выпросил, мне были очень интересны эти лестницы, потолочные розетки и картины. Ты взял меня за руку и медленным шагом повёл сквозь коридоры, заходя в какие-то комнаты, а какие-то избегая. — Я был в таких домах только на экскурсиях, — повторял я, рассматривая и трогая украшения. — А вот здесь была комната Неа, пока он не уехал в квартиру, — ты показал на дверь, полотно которой было исцарапано надписями на английском. Ты открыл её и пропустил меня вперёд, хотя я почему-то думал, что ты не позволишь туда зайти. Внутри было очень светло, открыты наполовину шторы, почти не было мебели, кроме больших книжных шкафов. Почти всё пространство занимали картины и скульптуры. — Теперь здесь библиотека и небольшая галерея. — Вау, — только и смог говорить я, рассматривая холсты. Мне нравились и непонятные абстракции, и реалистичные портреты, пейзажи, короче, я был в восторге от всего, что видел. — Помнишь бар, в котором ты познакомился с Харви? — Да, помню, — ответил я, задумавшись, откуда ты знаешь детали нашего с ним знакомства. — Вот, изначально Неа хотел открыть галерею для андеграундных художников и музыкантов, со сценой, такой арт-центр. Мы накопили денег, купили помещение, даже начали потихоньку ремонт. Но не успели. Передо мной встал выбор: открыть ради него эту галерею, или что-то другое, в чём я больше разбирался. Понимаешь, я очень хотел галерею, потому что он мечтал о ней всё время, что мы были знакомы, но я совершенно не разбираюсь в современном искусстве, да и вообще в том, как это всё продвигать. Я думал, предложить его друзьям заняться этим, и мы сперва так и планировали, но потом мы обсудили с ними и Кэмпбеллами, что будет лучше, если я открою что-то, в чём буду разбираться и, если честно, то, что принесёт больше денег, потому что мы нехило так потратились после похорон и расследования, особенно я. И тогда я вспомнил, что Неа иногда предлагал мне открыть наш гей-клуб или бар. Вот я и решил.       Я покивал, не зная, что на это отвечать. Мы дошли до холста, на котором была изображена Марианна, и я вновь задал вопрос о её возрасте. Ты вздохнул и назвал цифру. — Сорок семь? — произнёс я поражённо. — Это же дофига. Когда ребенок вырастет, им будет семьдесят… — У него будут сёстры и на крайний случай я, — сурово ответил ты. — Лёв, ты не понимаешь, как им важно иметь сына. — Даже такого, как Неа? — я спросил, не задумываясь, я был уверен, что ты меня поймёшь. — Я думаю, они до конца надеялись, что он изменится, — и ты меня понял. — Когда я сделал ему предложение, мы с его родителями… Это, конечно, были всё полушуточные обсуждения… Но мы, короче, мы с Неа всё равно пообещали им, что рано или поздно они увидят внуков. Современные технологии это позволяют. Я посмеялся, не веря, что ты говоришь это серьёзно, но смеялся без злобы, скорее даже нервно. Нет, технически я могу себе это представить, я читал в газетах про ЭКО и подобные случаи, когда женщина рожала ребёнка для гей пары, но… — Я вообще не вижу его отцом, — сказал я, глядя на автопортрет Неа. — Я тоже. Ну, и не увидим.       Ты вздохнул. — А вот я бы хотел, — признался вдруг ты в том, что услышать я боялся. — Я думаю, я хотел бы ребёнка.       Я представил, что этот гипотетический ребёнок появляется, и ты становишься ещё более занятым, ты отдаёшь всю любовь ему и совсем забываешь обо мне. — Шур, давай ты сначала себя в порядок приведёшь, ладно? — Да, это понятно, — грустно ответил ты. — Ты не устал? Хочешь, погуляем ещё немного и поедем ко мне? — Конечно, хочу, — ответил я, подходя к тебе ближе. Ты положил руку ко мне на плечо, а потом спустился ниже и приобнял меня, прижал к себе. — Знаешь, Шур, с тех пор, как я узнал о гибели Неа, он стал часто мне сниться. И он постоянно разговаривает со мной. Он как будто следит за мной, а потом во сне высказывает своё отношение ко всему, что я делаю. Типа, после съёмок он иногда хвалит меня и говорит, какой я красивый…       Почему-то я не смог рассказать больше, про то, что он предостерегал меня от чего-то во снах, про то, как мы утопаем вместе и про то, как он меня целует. — Вот в последнем сне, сегодня, мы с ним были детьми и бегали по этому особняку. Я смутно помню. — Прикольно, — ответил ты как-то отстранённо. — Такое бывает, когда много думаешь о чём-то. Мне он тоже иногда снится.       Я не стал продолжать разговор о своих снах. Мы продолжили нашу прогулку, а вскоре, вернувшись к Кэмпбеллам в гостиную и немного ещё поговорив с ними, решили покинуть их дом: ты был более уставшим, чем я, потому что ты наверняка ещё работал сегодня, может, был у врача, да и вообще, думалось мне, ты мог устать от одной лишь поездки на машине. — Мальчики, может, вы останетесь? Уже поздно, — предложила нам Марианна. — Нет, спасибо, но мы поедем по домам. У Лёвы завтра съёмка, — с улыбкой отказался ты. — Мы же к тебе едем? — переспросил я по-русски. — Да. Просто по-другому её не переубедить. Она очень тревожится каждый раз, когда я поздно ухожу от них. — Ты тоже переживал, когда… — Ну, до свидания, спасибо за отличный вечер, — ты не дал мне договорить, стал прощаться с Кэмпбеллами на английском. К нам сразу подошли девочки, вернее сказать, даже — Ева подбежала, поспешив обнять тебя. Я коротко, даже молча, прощался с ними.       Мне понравилась их семья, атмосфера, что царит в их доме и, конечно, что они не ненавидят меня, не винят ни в чём, в отличие от тебя. Меня это волновало, и я придумывал речь, пока мы курили твои сигареты у ворот в ожидании машины, но вместо того, чтобы спросить, почему ты всё ещё винишь меня во всём, я решил не портить наши отношения и спросил о другом: — Это Вадим Белахов — твой водитель?       Я понимал, что говоря о том, что я, вообще-то, не виноват в том, что ты в тридцать лет вдруг сорвался и поехал на мой концерт за пятнадцать тысяч километров от своего дома и подверг тем самым огромной, смертельной опасности своего будущего мужа, я только усугублю твоё состояние, и ты меня ещё больше возненавидишь. В моих планах всё-таки было помогать тебе, а не ссориться из-за того, что я стал для тебя козлом отпущения. — А ты только сегодня узнал его? — Да, раньше я как-то не вглядывался. На тебя смотреть было интереснее. А ещё он изменился. — Ну да, постригся коротко, — тихо ответил ты.       Всю дорогу домой ты общался с кем-то по телефону на английском, и я решил не пытаться вслушаться в твой разговор, несмотря на то, что ты опять сидел рядом со мной, в такой редкой близости. Я продолжал рассматривать тебя, погружённый в свои мысли о снах с Неа, о его родителях, об их решении рожать ещё одного ребёнка. Едва мы переступили порог твоей квартиры, как ты медленным шагом подошёл ко мне, глядя так чарующе, положил руки на мою талию и прислонил — не прижал — к стене. Я чувствовал такую нежность и сентиментальность в твоих движениях, что сам с такой же лёгкостью положил руки на твои плечи. Ты медленно приблизил своё лицо к моему и, не поднимая глаз из-под опущенных век, поцеловал мои губы самым невесомым образом из всех, что у нас были. Я прижал тебя к себе. Мы ещё недолго так простояли в тишине, а потом, не переодеваясь, прошли в спальню и легли на кровать, но без какого-то подтекста, а так, просто, наслаждаясь компанией друг друга. Пролежали несколько минут, и только тогда я вспомнил, что на тебе несколько слоёв одежды. Я скинул с себя пиджак, остался в одном жилете, и, сев на колени на кровати, приблизился к тебе, с заботой раздевал тебя, освобождать от костюма, который стал для тебя своеобразными оковами. Ты лежал с закрытыми глазами, а я снимал с тебя украшения, распускал твои волосы, целуя при этом обнажаемую кожу. Я не знал, где искать твой шёлковый халат, так что просто оставил тебя так лежать в одном белье и лёг рядом, положив голову на твою грудь. Ты всё ещё молчал и не двигался, но по твоему дыханию я понимал, что ты не спал. Вскоре ты положил руку мне на голову и зарылся ладонью в мои волосы, то поглаживая, то массируя кожу головы. — Шур, что ты чувствуешь? — спросил я тебя тихо. — Лёв, не строй из себя доктора, — измученно ответил ты. — У меня было столько врачей, и ни один не смог помочь мне своими разговорами. — Шур, ты не понимаешь, — ответил я, поднимаясь и усаживаясь на колени. — Я хочу узнать, что ты чувствуешь, чтобы быть ближе, чтобы понять тебя. Я не говорю, что вылечу тебя, я просто хочу быть рядом, поддерживать, чтобы ты чувствовал, наконец, мою любовь.       Я наклонился и поцеловал тебя в щеку. — Что ты чувствуешь? — Тепло, — произнёс ты уже мягче и расслабленнее. — Логично: я тёплый. А ещё? — Ничего.       Я даже немного обиделся. — А трепет?       Ты посмеялся. — Лёв, мне тридцать два года, я мужчина в глубокой депрессии, я не помню уже даже такого слова.       Я провёл ладонью от твоей шее по груди и до низа живота, не пошло, а словно гладил домашнего кота. — Я тебе напомню: трепет, это когда ты всем телом ощущаешь сладость, когда дрожишь, но не от холода, а от тепла и наполняющих тебя светлых чувств. И ещё… Если на секунду представить, что тебе не тридцать два, а двадцать шесть. Представь, что мы лежим с тобой на тесном диване, ты в своём бархатном халате, я в футболке с The Smiths, которую ты мне отдал, мы недавно пришли с работы и отдыхаем, а впереди Рождество.       Я вновь поцеловал тебя. — А теперь что чувствуешь? — Что люблю тебя. И немного трепета.       Я сидел рядом с тобой, глядя на то, как твоя грудь размеренно поднимается и опускается. Так приятно было осознавать, что ты со мной, такой живой, хоть и немного потрёпанный, даже много, но всё равно мой, как бы долго ты это не отрицал. Я раздел тебя без какой либо мысли, просто, чтобы позаботиться, но, глядя на твоё красивое тело, лишь немного изменившееся с тех пор, когда я видел его в последний раз — хоть ты и говорил, что таблетки попортили твоё тело, я это не замечал — так вот, глядя на такого обнаженного тебя, я уже не мог утверждать, что действую без подтекста. Мои руки сами стали гулять по твоему телу, а губы — покрывать его маленькими поцелуями. Так я целовал твою грудь, обводил кончиком языка соски, но ты позволял мне продолжать, только с дрожью вздыхая. Я расстегнул жилет, кинул его куда-то на пол и лёг оголенной грудью на твою. — Лёв… — подал хриплый голос ты, чуть приподнимая голову. — Я слишком скучал по тебе, я просто хочу ощущать тебя всем телом.       Ты вздохнул. Я приподнялся на вытянутых руках и подполз к тебе ближе, чтобы склониться над твоим лицом, расцеловать его и прошептать в губы: — Я просто хочу тебя. — Лёв, не получится, — ответил ты, отодвигаясь. — В прошлый раз ведь получилось. — Я на таблетках, Лёв. — Давай попробуем? Вдруг? — Не получится.       Я не слышал твоих отказов, ведь я верил, что смогу возбудить тебя несмотря ни на что. Я старался, играл с твоим телом, как умел, как делал раньше и как научился в России, и ты иногда отзывался дрожью или тихим стоном, но я не получал нужной реакции. Я целовал тебя так, как ты любил, и ты перехватывал инициативу, и тогда я даже на время забывал, что у нас есть проблема. Я сидел на твоей ноге, с самой сильной своей провокацией тёрся промежностью о твоё колено, пальцами заигрывающе гулял по низу живота, оттягивал резинку трусов, обводил контур скрытого тканью пениса, спускался к бёдрам, трогая и их, а ты только гладил меня по волосам — и всё. Никакой реакции твоего тела на мои действия, ты только облизывался и дышал чуть тяжелее, чем обычно. Чего нельзя было сказать про меня. — И что мне с тобой таким делать?       Ты положил ладонь на мой твёрдый член и чуть сжал, заигрывая, а я смущался так, словно впервые кто-то застал меня возбуждённым. — Пожалеть, — с виноватой улыбкой ответил я.       Ты чуть приподнял ладонь, схватил двумя пальцами замок молнии и резким движением потянул вниз, создавая мой любимый звук, предвещающий ахуенно проведенные следующие часы. — Очень красивые брюки. Жаль, что лишние.       Ты завязал свои длиннющие волосы шёлковой резинкой, создав небрежный пучок, и толкнул меня в грудь, заставил упасть и сесть перед тобой ногами вперёд. Я от твоих действий всё больше заводился, но мне было до жути интересно, что чувствуешь ты. А ты схватил мои брюки и потянул, стаскивая их с меня вместе с бельём, не давая мне времени одуматься. Наконец вся наша одежда лежала на полу. Почти вся: я не посмел снять с тебя бельё, а ты и не собирался, уверенный, что ты сегодня не ебёшься.       Ты встал с кровати, оставил меня на ней вот так, голым, с раздвинутыми ногами, опираться руками за спиной в мягкий матрас. А когда вернулся, ты кинул в меня презерватив. Ну конечно. — Надевай, — приказал ты мне, облизывая губы, обводя их смоченным слюной пальцем. Ты наблюдал пристально за мной, как я натягивал защиту, и довольно ухмылялся, а едва я закончил, ты набросился на меня, хватая за колени, раздвинул мои ноги пошире и склонил лицо над моим членом, оставляя между ним и губами расстояние в миллиметры. Конечно, ты смотрел мне в глаза, когда касался языком головки, когда обхватывал её губами, когда облизывал и чуть присасывал. Я взял тебя за руку, когда ты следующим же движением опустил голову ниже, вбирая мой член до основания, не издавая при этом ни единого звука. Я напрягал ноги и издавал первые вздохи-стоны, когда ты облизывал и свободной рукой заигрывал с яичками, двигался по моему члену от основания и до самого конца. Я стонал в голос, запрокидывал голову и хватал тебя за затылок, когда все твои действия сопровождались касанием твоей щетины моих бёдер, от которого я до конца сходил с ума.       Мне так хотелось видеть, как моя сперма стекает по твоим скулам, по твоему прекрасному фактурному носу, по приоткрытым, ждущим чего-то губам, сверкая так же, как пирсинг на подбородке; так хотелось видеть, как она не вмещается в твой рот, стекает тонкой струйкой через уголок губ, задерживается на подбородке и капает вниз, пока ты смотришь мне в глаза и не торопишься глотать. Но ты заставляешь меня кончить в презерватив.       Ты приподнялся, вытер локтем залитый слюнями рот и, не двигаясь, стал наблюдать за моими попытками отдышаться, освободиться от резинки и, главное, увидеть результат своих действий. Но даже мои стоны, от которых раньше твой член твердел всё сильнее, не смогли вызвать его реакцию. Я не понимал, почему не получилось, и моя горькая обида трогала почти до слёз. — Шур, — позвал я тебя осторожно, когда ты вернулся ко мне на кровать после того, как сложил аккуратно разбросанные вещи, выкинул мусор и принёс нам спальную одежду вместе с большим стаканом воды. — Лёв, оставь эту тему, пожалуйста, — тихо ответил ты, пряча от меня взгляд. — Нет, не оставлю. Это очень важно! — Тогда оденься хотя бы, — обречённо ответил ты, протягивая мне уже знакомую одежду. Я стал натягивать её на себя и говорить одновременно. — Ты же говорил, что я — единственный, на кого у тебя встал вопреки таблеткам. И тогда… тогда всё было хорошо. — Лёв, — вздохнул ты, завязывая на поясе шелковый халат и ложась на спину рядом со мной. — Понимаешь, не всё так просто. Тогда я специально не пил их. А ещё они и так не помогали нихуя. Мы стали подбирать новый комплекс, и пока я его пробую, я не могу пропускать. А новые таблетки просто берут и блокируют на физическом уровне. — То есть, если тебе они подойдут, то ты всегда будешь их пить и больше никогда… — произнёс свою догадку я. — Скорее всего.       Я помолчал, не желая верить в твои слова. — Я так не хочу. Я хочу, чтобы тебе тоже было хорошо. — Лёв, ты не представляешь, как я хочу. Это отвратительно — терять единственное наслаждение в жизни, тем более, когда в последнее время его почти не было. Я просто не могу без секса, особенно теперь, когда у меня... когда я психологически могу им заниматься. Только физически теперь — нет.       Ты вообще стал так много говорить умных слов и моноложить про психологию, чего я никогда бы не стал от тебя ожидать. И всё из-за меня? — Тупые таблетки какие-то, — отрезюмировал я. — Как они могут тебя вылечить, если они своим действием только сильнее вгоняют тебя в депрессию. — Я пять лет этим вопросом задаюсь, Лёв.       Ты ответил это каким-то не таким голосом, и если сперва я не обратил на это внимание, то твой тяжёлый и мокрый вздох меня испугал, но я не успел ничего сделать: ты сбежал от меня на балкон. Я не стал сразу тебя догонять, потому что не мог придумать, как себя вести с тобой, что говорить и как тебя успокаивать. А ты закурил. Я вспомнил сон, представил, как ты сейчас перепрыгиваешь перила и я теряю тебя навсегда. Я всё же посмел, не без страха, нарушить твоё одиночество, ступил на холодный пол, подошёл к тебе. Ты не обернулся на меня. Сквозь табачный дым я всё-таки смог разглядеть твоё мокрое лицо. — Надо было сразу, в первый день, когда ты вернулся, сказать тебе, что я импотент, ты бы тут же оставил меня. И никто бы не страдал. И я был бы, как и положено, навсегда один. — Шур, это неправда. Вообще всё, что ты говоришь. Ты не импотент, ты мне это доказал недавно, а то, что ты сейчас не можешь — это не твоя вина. И я даже не думал бросать тебя из-за этого. — Ты лукавишь. Я прекрасно знаю, как для тебя это важно. Я помню, к чему привела та наша ночь, когда я… поменял нас.       Я опустил глаза. Мы с тобой так и не поговорили о той ночи, а нам стоило, потому что она действительно изменила многое. Как будто бы надо было начать этот разговор сейчас, но я не мог, а ты будто не хотел… — Шур, а когда началась твоя депрессия? — вдруг спросил я. Это слово было таким гадким на вкус, что даже не хотелось его произносить. — Да какая разница, когда это началось… Но я совру тебе, если скажу, что не знаю. Конечно, за пять лет психотерапии я всё знаю. И ничего не могу поделать.       Ты потушил окурок о пепельницу и продолжил говорить, глядя на дорогу вниз, не на меня. — Это началось как раз после той ночи, или даже чуть раньше, когда ты стал отдаляться, Лёв. Когда ты перестал приходить домой трезвый или вообще. И дело совсем не в том, что ты там меня разлюбил и всё такое, а в том, как это сказалось на мне. Вообще, как изменился я из-за этих отношений. Ты, конечно, тоже виноват своим поведением, ты и спровоцировал это всё, но скорее всего рано или поздно я бы всё равно скатился в эту пропасть. Не было бы тебя, был бы кто другой. Это я сейчас понимаю. И главное, я знаю, с кем бы точно этого не было. Я давно догадывался, но пришел к этому официально незадолго до его смерти. Все вот эти расследования, похороны, концерты, — это всё было по инерции. Когда всё стихло и я остался один на один с собой, я понял, что скоро конец. Скоро эта депрессия просто сожрёт меня и я закончу свою сознательную жизнь, а моё тело с приступами мании будет ещё лет тридцать разлагаться в дурке где-нибудь в центральной Австралии, подальше отсюда, пока все в мире будут думать, что я уже давно совершил самоубийство. У меня тогда ещё был отпуск, и слава богу, потому что я тогда натурально не вставал с кровати несколько дней, ничего не ел, только ползал в туалет и обратно. Первый свой рабочий день я тоже провёл в кровати с телефоном. Мне повезло, что у меня отличная команда, на которую можно положиться, иначе я бы в этот момент потерял последнее, что имел. Я же потерял не только любимого человека, будущего мужа, но и огромный оплот поддержки, единственную опору — он мне так сильно помогал, что в какие-то моменты даже начинало казаться, что это совсем не клиническая депрессия и я смогу её победить. Потом, правда, накрывало обратно… Но я бы не добился ничего без его поддержки. Если бы не он, я бы так же еле вставал с кровати. Весь мой успех стоит на его поддержке. Всё очень просто.       Я держал тебя за руку, пока ты рассказывал то, что я так давно хотел услышать, но мне было так больно от этих слов, что я был даже не уверен, что действительно хотел. Осознание, что пока ты так страдал, я жил разгульную жизнь в России, меня не отпускала. — Я первый месяц жил у Кэмпбеллов. С одной стороны было самоубийством возвращаться в нашу квартиру, но не намного лучше было жить в его семье. Я замыкался в этой скорби и не видел из неё выхода. Мой врач посоветовал мне снять квартиру или переехать к кому-нибудь из друзей. Я переехал к Вике, но она постоянно была на работе, и я вновь оставался наедине со своими мыслями. Но это было лучше, чем быть наедине с ними в квартире, где каждый сантиметр пахнет, как он. А ты знаешь Вику, её заботу — она тоже старалась мне помогать, но я быстро заметил или скорее даже просто внушил себе, что превратился в какую-то обузу. Менять что-то я начал совсем не скоро. Было тяжело, но в один день я понял, что раз моего ангела хранителя убили, то только я могу себе помочь. Я ничего не сказал Вике и, пока она была на работе, собрал все вещи и поехал домой. Первый день я… конечно, я сразу же сорвался. Вика долго ругалась, убеждала вернуться, но я отказывался, парируя тем, что мне, вообще-то, уже тридцать лет и я в таком возрасте и с таким состоянием не хочу быть для неё обузой. Она успокоилась только когда мой врач лично сказал ей, что мне стало лучше после переезда. Не знаю, было ли это правдой. Не помню. — А сейчас тебе стало лучше? По сравнению с сентябрем, я имею ввиду.       Ты помолчал, а я не дышал, пока ждал от тебя ответ. — Да. С твоим появлением стало немного лучше. Я чувствую теперь любовь, хотя бы. Пускай и приглушённо.       Я обнял тебя, благодаря за такое признание; я знал, что смог сдвинуть тебя с места хотя бы потому, что ты уже не винил меня в смерти Неа, и тем более не винил меня в своей болезни, хотя в этом я очевидно был виноват, но мне так важно было услышать это от тебя. Я чувствовал, что совсем скоро у нас всё получится, и ты выкинешь свои дурацкие таблетки, и тогда у нас будет самый ахуенный секс в твоей жизни.