старые раны II

      Ты пропал на две недели. Нет, ты отвечал изредка на мои сообщения и ещё реже на звонки, но в итоге наше общение свелось к минимуму, и я вновь расстраивался. Хотелось проводить с тобой всё свободное время, которого у меня образовалось навалом: съёмок стало меньше, мне оставалось только ездить на дурацкие встречи под надзором Ростислава да общаться с менеджерами. Я бесился: я же мог жить с тобой всё это время, дарить свою заботу и внимание, а так я впустую провожу время дома с тетрадью стихов или гитарой, гуляю по городу или часами сижу, официально одетый, слушая, как меня в очередной раз не возьмут в какой-то журнал. Я очевидно никому, кроме Харви и Ростика, особо не сдался, и можно даже не пытаться найти компанию, которая взяла бы меня к себе — так зачем мы ездим постоянно на эти встречи, которые отнимают так много сил и времени? Вот после такой я сидел в парке, курил третью сигарету и злился на самого себя, наивного, на Ростика, который каким-то образом меня вообще убедил стать моделью — ну что за бред! Я слишком некрасивый… — Привет, Лёв. Соскучился?       Ты позвонил мне. Я держал телефон потной ладонью, боялся выронить и всё ещё не верил, что ты вышел на связь. Опять. И так похуй стало на все эти контракты. — Конечно. До безумия, — честно ответил я. — Если хочешь, приезжай сейчас. Если не занят.       Я вздохнул. Конечно, я хотел приехать, но мне не нравилось, что ты уже второй раз вот так резко звонишь мне и просишь увидеться сию минуту, как будто я — твоя личная проститутка, которая бросит всё и поедет к тебе, потому что такой шанс выпадает нечасто. А я брошу и поеду. — Шур, ты опять? — Прости, я понимаю, как это выглядит. Я хотел позвонить утром, правда, но я проспал весь день. Я только сейчас пришёл в себя.       Я улыбнулся. Так приятно было слышать тебя, лишённого пафоса, каким ты стал открываться мне всё чаще. Даже думалось, что я не просто сучка по вызову, если так вообще можно говорить в твоём случае. — Хорошо. Я приеду. — Вызвать тебе машину?       Я представил, сколько времени я буду ждать приезда Вадима, а я планировал выдвинуться прямо сейчас, с единственными телефоном и бумажником в кармане. — Нет, тут такси стоит, я его возьму. — Хорошо. Жду. Люблю тебя.       Я не успел ответить своё удивлённое «Я тоже», как ты сбросил. Ты как и пять лет назад с трудом произносишь эти слова, — и я понимал, почему, но всё же думал, что ты ко мне очень несправедлив: напоминаешь мне, что мы все быстро меняемся, а сам остаёшься таким же.       Ты встретил меня на пороге в очень домашнем виде, в халате, с заплетёнными на ночь волосами, сразу же обнял, а потом подарил долгожданный поцелуй. Разве кто-то вообще видел тебя таким, кроме меня? Ну и твоего жениха, конечно. — Как у тебя дела? — спросил я, когда мы зашли в кухню. Ты стал заваривать чай. На столе в резной вазочке лежали конфеты, которых раньше не было. Я взял одну и стал рассматривать. — Как обычно. Таблетки вернули прошлые.       Я посмотрел на тебя с вопросом, — я боялся вслух произнесити свою догадку, так что заел её конфетой и запил чаем со льдом. — Да, те, с которыми можно попробовать заняться сексом. Может, получится.       Ты говорил так просто и прямо об этом, словно не рыдал на балконе, неспособный принять себя. — Ты и выглядишь лучше, — наконец произнёс я то, что хотел сказать с порога. — Конечно, я ведь стал спать и даже больше, чем четыре часа, — говорил ты, глядя в чашку с чаем. — Да и в целом стало проще жить. — Шур, — сказал я коварно, обращая на себя твоё внимание. — Ты только что признал, что тебе стало лучше. Похоже, твоя депрессия не такая безнадёжная.       Ты улыбнулся. — Может быть. А может, это потому, что ты в меня веришь.       Ты точно изменился, но я побоялся говорить об этом, переживая за твоё будущее. Раньше ты бы ни за что не сказал, что я как-то хорошо на тебя влияю, скорее наоборот. — Если тебе хорошо на этих таблетках, почему тогда тебе прописали другие? — Они новые, их недавно нашли. Мы просто так решили попробовать, от безысходности. Говорят, что многим помогают. Видимо, не мне. — Ну и нахуй тогда их, — произнёс я, ставя пустую чашку на стол.       Ты положил ладонь мне на бедро и чуть залез пальцами под шорты. Я и до этого догадывался, что ты позвал меня с одной единственной целью, а сейчас это было предельно ясно, но непривычно. Я поправил выбившиеся кудри за ухо и посмотрел на тебя со смущением, с тем же, которое одолевало меня и в прошлый раз, словно мне снова пятнадцать и меня впервые коснулся мужчина. Ты поднял руку наверх, взял меня за подбородок и притянул к себе, оставил между нами миллиметры, облизнулся и наконец поцеловал. Каждый твой поцелуй для меня всегда был особенным, особенно сейчас, когда их так мало.       Ты обнял меня за талию и едва успел поднять нас на ноги, как я оказался прижатым к стене твоим телом так, что твоё колено с наглостью влезло между моих ног. — Шур, осторожно, — произнёс я, вырвавшись из твоего поцелуя. — Тебе больно? Прости, — в спешке извинялся ты, отпуская меня от стены, распутывая мои скрутившиеся вокруг тебя ноги. — Нет, нет, — смеясь, ответил я. — Ты сам осторожно. Боюсь, что тебе станет плохо. — Не переживай. Не станет, — ты вновь поцеловал меня, жадно, за все пять лет разлуки. Тяжело было тебя остановить, и этим ты походил на себя прошлого. Мне стало казаться, что с тобой, наконец, всё хорошо, и никакой болезни у тебя нет. — Я схожу в душ, хорошо? — спросил я, отрываясь от тебя, скорее чтобы убедиться, что нас ждёт секс, чем чтобы предупредить. — Ага, — ответил ты, пытаясь отдышаться.       Как будто снова нам двадцать пять, снова у нас никаких забот, кроме работы в пекарне, нет и не будет. Тяжело было взять себя в руки в душе, в твоём душе — лучше бы я всё-таки зашёл домой и дома подготовился… — Шур, а дашь мне полотенце? — громко спросил я, выходя из ванной, и тут же закричал от того, как ты появился из ниоткуда и подхватил меня, поднял на руки       Мокрого и чистого ты нёс меня к кровати, а я смотрел на тебя и не понимал, как ты вообще это сделал. В спальне пахло смесью разных цитрусовых ароматических свечей и хвоей; единственный свет также шёл от них, а ещё от луны, пробивающейся сквозь тонкую щель между шторами. Ты положил меня на кровать и сел рядом, ближе к моей груди, чтобы склониться за очередным поцелуем. — Шур, ты уверен? — спросил я, восстанавливая дыхание после глубокого и мокрого поцелуя. — Обычно я это спрашиваю, — игриво ответил ты. Слишком ты другой… Ты целовал мою шею и гладил всё тело, не давая мне даже успеть что-то сделать в ответ, так что я только играл с твоими собранными в косу волосами, накручивая их на кулак и отпуская, боясь дёрнуть или слишком сильно потянуть, а ты иногда своими действиями провоцировал меня на резкие вздрагивания. Ты поднялся и сел рядом со мной, стал разглядывать меня, а я наощупь нашёл завязки твоего халата и потянул на себя. Шёлк сам скатился по твоим плечам, давая мне только наслаждаться этим зрелищем. — Ты самый красивый мужчина, которого я встречал, — вдруг сказал я, когда ты отложил халат в сторону. — Я напомню тебе, что из нас двоих модель тут ты, — тихо ответил ты. Как и раньше ты не умел принимать комплименты. — Я уверен, что тебе сотню раз предлагали ею стать, но ты столько же раз отказывался.       Ты ничего не ответил и продолжил меня целовать, ещё настойчивее, переходил на грудь и на живот, и я думал уже, что ты забудешь про резинки, но, дойдя до моих ног, ты резко поднялся вновь и, нащупав халат, достал из него два презерватива. Один ты тут же отдал мне, чтобы я, как уже обычно, надел его сам. Разобравшись с защитой, я захотел скорее обнажить и тебя, придвинулся к тебе, накрыл ладонью твой — как же хорошо — возбуждённый член сквозь ткань трусов, поиграл с их резинкой и тем самым спровоцировал тебя на резкое движение, которым ты раздел себя. Я с приоткрытым ртом наблюдал за тобой, с трудом подавляя желание наброситься на тебя и поскорее взять в рот твой член, до основания, как я когда-то умел. И я не смог подавить его, я, как только ты позволил, подполз к тебе на коленях и, долго глядя тебе в глаза, наклонился к твоему члену и, наконец, облизнул головку. Языком я провёл от основания до верха, причмокивая, накрыл губами головку и опустился вниз. Так я вбирал его, помогая себе руками, опускаясь на всю длину так, что он упирался мне в глотку и перекрывал дыхание; тогда я резко отстранялся, хрипло выдыхал — я знаю, что ты очень любишь этот звук — и возвращался обратно, пока ещё висела между нами тонкая струйка моих слюней, которыми было залито всё вокруг от такой моей манеры.       Ты вскоре слабой хваткой за загривок поднял мою голову, и я мог только представить, как пошло я выглядел. Ты не скомандовал, а скорее попросил лечь на спину, и пока я устраивался, ты уже выливал на пальцы смазку. Я из-под полуприкрытых век смотрел на то, как ты растягиваешь меня для себя и понимал, как сильно соскучился по этим ощущениям, нетерпеливо насаживался на твои пальцы, пока второй рукой ты держал мою. Хотелось попросить тебя быстрее закончить с этим и уже войти в меня, но я боялся показаться слишком нетерпеливым, так что мне оставалось только отдаться твоему темпу. А ты вскоре вынул из меня пальцы и заменил их своим членом, и я издал благодарный стон, отбрасывая голову на подушку. Ещё мне хотелось, чтобы ты двигался во мне быстрее и даже сильнее, но ты, видимо, боялся, как и в прошлый раз, и я вновь доверился тебе, а ты закинул на себя мои ноги, ладонью накрыл мой член и в такт своим толчкам стал поглаживать его, и мне оставалось только шептать в наслаждении твоё имя и ласкать твои уши стонами.       Ты перевернул меня на живот, и я только и мог, что поднимать повыше зад и обнимать подушку, высказывая ей всё своё наслаждение, смешанное с болью. Что-то ещё я начал чувствовать, что-то вместо боли. Да, я почувствовал, как мне на спину стало что-то капать крупными горячими каплями и стекать по бокам, но в общем своём состоянии я сначала не предал этому значения. Опомнившись, я со страхом в глазах обернулся, стал рассматривать тебя; ни о каком сексе уже не шла речь, когда у тебя из носа водопадом текла кровь, а твои руки с трудом даже держали мои бёдра, так, что я смог быстро выпутаться из этой слабой хватки. Ты молчал и никак не двигался, я видел только, как дрожат твои губы, а потом ты и вовсе рухнул на кровать рядом со мной. По моему телу пробежала дрожь; паникуя, я не знал, как поступить, потому что всё моё знание о первой помощи упиралось в то, что тебя нужно положить на спину, но я как я положу тебя на спину, если ты задохнёшься кровью?! — Шур, ты притворяешься или правда в отключке? — в надежде я спрашивал тебя, переворачивая на бок, стараясь усадить, прислонить спиной к изголовью кровати. Когда я понял, что ты действительно в обмороке, и когда ты стал устойчиво полусидеть на кровати, я, спотыкаясь и поскальзываясь на тех лужах, что натекли с меня до этого, поспешил искать в ванной тот самый Peroxide, и пока искал его, второй рукой набирал номер скорой на телефоне. «Не переживай, мне не станет плохо», ага, конечно, зачем я тебе поверил… Вернувшись к тебе с ватой и перекисью, я стал на английском объяснять оператору, что произошло, но не мог донести свою мысль; я хотел, чтобы мне по крайней мере объяснили, что с тобой делать, как откачивать тебя, чтобы ты не захлебнулся кровью. А когда я замачивал вату, ты вдруг накрыл мою ладонь, держащую телефон, своей, тут же выхватил его со всей своей оставшейся силой и сбросил звонок. — Шур, ты с ума сошёл?! — Это ты с ума сошёл… Лёв, какая скорая, ты во-первых никогда за неё не расплатишься, во-вторых, ну ты посмотри на нас…       Мы правда были не в самом лучшем виде: голые, в окровавленной постели, моя спина, как и твоё лицо, шея и грудь, в кровавых разводах… — Ты слишком много говоришь для человека, который только что отошёл от обморока. А я боялся, что ты задохнёшься и умрёшь, вот какая скорая!       Ты посмеялся, вытер лицо от крови, взял из моих рук смоченную вату и вставил её в ноздри. Как будто, сука, ничего не произошло. — Шур, это не смешно. А если что-то случится, и никого рядом не будет?! Я боюсь за тебя, я уже не могу видеть тебя раз в месяц, можно я уже буду жить с тобой!       Ты ничего не ответил, чем обидел меня, а потом и вовсе со вздохом перевёл тему. — Блять, мне тридцать лет, а я разваливаюсь, как пенсионер. — Я всё равно тебя люблю, — ответил я, успокоившись. Плохая идея — срываться на тебя, тебе и так не очень. — Ну и нахуй я тебе больной сдался? Даже поебаться нормально не можем, — сказал ты таким непривычным голосом, что я в испуге поднял на тебя голову. — Это же не навсегда, — я вытирал твои глаза, старался говорить самым мягким и наполненным любовью голосом. — Я не знаю, — ответил ты и упал на кровать. — Куда ты так резко…       Я волновался теперь за каждое твоё движение. — Дай руку, — попросил ты, нащупывая мою ладонь рядом с собой. Я накрыл её своей, а потом лёг рядом.       Мне мешала уснуть тревожность. Я, завернувшись в какое-то подобие одеяла, вышел на балкон, вдохнуть свежего воздуха. Там же я и нашёл твои сигареты, зажигалку — всё, чтобы обеспечить мне отличную компанию в одиночестве. Однако даже табак не помог мне отделаться от мыслей о тебе. И почему ты не хочешь, чтобы я жил с тобой?..       Я увидел под балконом кошку и от скуки решил позвать её русским «кис-кис». Только я не думал, что ответит мне из спальни большой и длинношёрстный кот — ты. Я обернулся на тебя с вопросом и увидел, как ты смутился. — Прости, — ты попытался замять это, но мне уже было до жути интересно. Я вернулся на кровать с целью допроса. — Ты у меня на «кис-кис» отзываешься?       Ты попытался скрыть свою улыбку, отвернувшись, но у тебя не получилось: я взял тебя за подбородок и заставил смотреть мне в глаза. — Ну, да. Ну, это не просто так. У меня одно ухо не слышит с рождения, поэтому я не всегда отзываюсь, не слышу, если меня кто-то зовёт, — ты прикусил губу, будто бы боясь говорить дальше, пока я был в ахуе с того, что впервые слышал о тебе такое. — А Неа, знаешь, у него такой тихий голос был, да он и ростом высокий очень, поэтому я часто не слышал его. И вот он придумал кыскать, потому что это я всегда слышу. Он специально научился так делать, ну, потому что по-английски по-другому кошек зовут. Вот…       Тебе будто бы было неловко за эту историю. — Шур, это так мило. Можно мне так же тебя звать?       Ты посмеялся. — Можно…       Я обнял тебя, и мы вместе легли на кровать. После этого разговора стало спокойнее. — Шур, мне завтра на съёмку, — вдруг произнёс я и увидел, как тебя это расстроило. — Я совсем забыл о ней. — Понятно, — ответил ты грустно и подтвердил мою догадку. — Прости, я правда забыл.       Я поцеловал тебя в щёку, а ты никак не двинулся, только нахмурился посильнее, о чём-то долго думая. Мне стало казаться, что я так глубоко обидел тебя необходимостью завтра утром оставить тебя, но тут ты вдруг сел и взял меня за руку, призывая тоже подняться. — У меня куча разной косметики есть, чтобы ты завтра был самым красивым. Хочешь? — Хочу, конечно, — улыбнулся я и первым побежал в ванную.       Я сел на бортик ванной и уставился на тебя, а ты закрепил мою чёлку и стал с помощью какого-то средства меня умывать, массируя моё лицо нежными движениями, так, что я таял в твоих руках. Когда я смывал эту пену, я залил и себя, и тебя, и пол вокруг нас водой, но ты лишь назвал меня котом и вытер моё лицо каким-то очень мягким полотенцем, которое очень долго лежало в пропаривателе и ждало меня. Я так люблю твои отпаренные полотенца, они каждый раз переносят меня куда-то в салон или баню, от них всегда становится так уютно! — Закрой глаза, — сказал ты, и я тебе доверился. Ты стал скребсти по моему лицу какой-то небольшой палочкой, но мне не было больно, и я не стал спрашивать, что ты делаешь, только попросил рассказать что-нибудь интересное, чтобы я не скучал.       Так я наслаждался твоим бархатным голосом и твоими уверенными руками, не особо следил за процессом, только изредка задавал тебе вопросы о том, что ты мне рассказывал. Это были истории про Австралию, как обычно; каждый раз я узнавал что-то новое из твоих слов. — Вот, в общем-то, и всё, — наконец произнёс ты, когда моё тело начало уставать сидеть на тонком бортике ванны. Ты снял заколки с моей головы и поправил чёлку, и я улыбнулся. — Если хочешь, у меня есть средства для кудрей… — Нет, спасибо. Наверное, хватит. Спасибо, — я обнял тебя, благодаря. На самом деле моё лицо стало будто бы легче, я словно почувствовал, как кожа дышит, и удивился, почему раньше никогда не занимался подобным. Вот будем мы вместе жить, и ты меня научишь! — Только последнее осталось, — сказал ты, сажая меня обратно. Ты взял в руки небольшую плоского вида баночку и достал из неё непонятное желе, которое тут же налепил мне на мешки под глазами. Стало холодно, приятно холодно, но по остальным ощущениям казалось, словно ты кончил мне на лицо. — Это что? — спросил я, трогая пальцами то, что ты приклеил мне под глаза. — Это корейцы придумали, under-eye patches, совсем новая разработка. От них синяки проходят. — И ты часто ими пользуешься? — Достаточно, но они продаются только в Южной Корее и их тяжело достать. — А-а-а, просто по тебе не видно, чтобы они работали. — Чтобы мои синяки прошли, мне нужно носить их каждый день по тридцать штук сразу, — улыбнулся ты. — Прости, — я вдруг понял, что сказал. — Да ничего, это же правда. С моим недосыпом… — Вот поэтому нам лучше пойти спать, — я взял тебя за руку и, в последний раз посмотрев в зеркало на то, как я выгляжу с этими patches, повёл тебя в спальню.       Вечер, богатый на эмоции и переживания, поспособствовал тому, как мы быстро уснули, и даже жаль: утром мне пришлось покинуть тебя, уехать туда, где я никогда не был. Я даже уговаривал тебя поехать со мной — никто ведь не откажет тебе просто посидеть, пока я фотографируюсь? — но ты отказался, только проводил меня до машины Вадима и посадил меня к нему. Вадим привез меня к многоэтажному зданию, и адрес в SMS указывал на то, что мне нужно подняться на самый верх. Я попрощался с Белаховым и отправился искать вход в это здание с несколькими дверьми, лестницами и проходами под арку. Меня расстраивало, что со мной нет ни Ростислава, ни Харви, ни других знакомых людей, а когда я наконец добрался до студии и меня впустили, я понял, что не знаю вообще ни одного человека: ни визажиста, ни фотографа, ни менеджера, ни ассистента, ни уборщицы. Все были чужими и как-то холодно на меня смотрели, от чего я начал просто пугаться. У окна стоял высокий мужчина и, отодвинув жалюзи, куда-то пристально смотрел.       Ему объявили о моём приходе, и тогда он медленно повернулся на меня, улыбнулся и подошёл ближе. Он на английском объяснял мне распорядок дня, но я сильно не слушал, глядя по сторонам, пытаясь увидеть хотя бы одно знакомое лицо и желательно, чтобы это был кто-то русскоговорящий. Никого.       Мужчина отправил меня на макияж. Я не мог нормально сидеть на месте, моя нарастающая тревожность заставляла дёргаться моё тело, я сам из-за неё стал вставлять дурацкие шутки, кривляться, чем только выводил и смущал визажистов. Что ещё меня смутило, так это то, что в студии я не видел костюмов. Накрашенный, я стал вновь смотреть по сторонам, и это заметил тот мужчина — он настраивал камеру, так что скорее всего он и был фотографом. Мужчина подошёл ко мне и спросил, готов ли я ехать. — Ехать? — не понял я. — Ты, наверное, не внимательно читал условия? — с улыбкой ответил он, а я не успел сообразить, что мне диктовали условия и обстоятельства съёмки по телефону на австралийском английском. — Мы сейчас едем в другую студию, где нас ждут. — Окей, наверное, я готов… — Чудесно. Let's go.       С каждой минутой происходящее казалось мне всё страннее и страннее, а когда мы и вовсе вдвоём сели в машину, я не спешил пристёгиваться, на несколько секунд затормозил и почти собрался сбегать, но не успел — непонятное и резкое жжение в шее забрало вдруг все мои силы, и я не успел даже произнести и слова; я почувствовал, как моё тело упало на спинку сидения. Всё, что я видел перед глазами, слилось в одну серую кашу, а слышать я и вовсе перестал. Яркий солнечный свет — это было последнее, что я увидел.       Очнулся я на холодном полу, застеленном белым фотофоном. Я всё ещё с трудом ощущал своё тело, не мог управлять им, и даже не сразу понял, что я, блять, связан… Перед глазами по-прежнему всё плыло, а яркий свет бил по ним, вызывая ужасную головную боль. Чем меня накачал этот придурок, если я даже в России таких сильных наркотиков не пробовал?       Мои уши постепенно начинали слышать, и до меня доносилась его самодовольная речь. И звуки затвора… Я с трудом смог сдвинуть голову так, чтобы увидеть его, прищурился и лучше бы не видел его наглой рожи, ухмыляющейся, ужасно довольной от того вида, который он сейчас стремился запечатлеть в фотографиях. Я старался осмотреть помещение, в котором находился, и не видел никого, ни одного живого человека. А фотограф заметил, что я очнулся, склонился ко мне на одно колено и протянул ко мне свои руки. Я не имел столько сил, чтобы увернуться, и позволил ему взять меня за щёки. Он говорил что-то о невинности, осыпал меня комплиментами и противно улыбался. А сам он не выглядел противно, и это самое ужасное: как такой привлекательный мужчина оказался ебаным психопатом? Он погладил меня по голове, потрепал по щекам и положил мою голову обратно на пол, чуть двигая её для лучшего кадра.       Он заговорил что-то о тебе, о твоей проблеме, и я начал злиться; я захотел послать его, когда он намекнул, что сегодня у меня будет секс получше. — Go fuck yourself, — ответил я ему на выдохе.       Мне показалось, что я звучал уверенно, но в себе я чувствовал только настоящий, ранее неизвестный страх. Конечно, фотографу не понравилась моя дерзость и он не смог оставить её без комментария, но я не стал напрягать свой слух ради его отвратительных слов. Он отошёл от меня, и я смог чуть приподняться, чтобы проследить за ним, но это вызвало мгновенную боль во всём теле, и мне пришлось лечь обратно. Мужчина перевернул меня на спину в поисках лучшего ракурса, а потом ногой попытался раздвинуть мои связанные ноги. Никогда мне не было так противно от звуков затвора; про себя я подумал: спасибо, что я хотя бы не голый. Я постарался пихнуть фотографа, ударить его по ногам, но он стоял слишком далеко, и я только разозлил его. «А я для этого гондона ещё прихорашивался, ты меня ещё ради него умывал всю ночь» — успел подумать я перед тем, как он ввёл мне в шею новую дозу наркотика. И хорошо: я хотя бы всего этого не почувствую… А засыпая, я словно видел, как дверь в студию выбивается, в неё забегают полицейские и ты…       Мне казалось, что мы едем слишком долго, что мы теряем драгоценные секунды на выяснение отношений и на взлом двери, но вот наконец копы смогли выбить дверь, и если бы один из них не придержал меня, я вломился бы первый; я не дрогнул от выстрелов, не щурился от яркого, почти больничного света, я видел только тебя, лежащего на полу, в верёвках и как будто без сознания. Я подбежал к тебе и упал на колени, стал тормошить за плечи, но ты не двигался, и я только мог видеть, как поднимается твоя грудь от небольших вдохов, перетянутая верёвкой. Я достал из кармана нож, которым хотел сперва зарезать твоего похитителя, но рвал теперь им твои оковы так, словно это его артерии. Освободив тебя, я вновь стал пытаться привести тебя в чувство, нащупал пульс на твоей шее, — конечно, он есть, ты же дышишь, хоть и редко, но я слишком боялся, так, что дрожащими руками даже не нашёл его сначала. Я взял тебя за щёки и поцеловал в лоб, в нос, в эти самые щёки, стал повторять: — Лёва, проснись, пожалуйста, проснись!       Когда я понял, что быстро ты в себя не придёшь и у тебя, скорее всего, передоз, я чуть не выронил твоё лицо из своих рук. — Скорую вызывайте, — крикнул я назад по-русски, надеясь, что Вадим тут же позвонит, но на всякий случай повторил приказ на английском. — Срочно, я не знаю, чем его накачали, но он в себя не приходит. И никто не знает, что этот придурок мог ещё с ним сделать!       Я видел, что ты всё ещё спал, и перепробовал все возможные способы разбудить тебя, поэтому просто сидел рядом, разговаривая с тобой, надеясь, что однажды услышу ответ, прислушивался и успокаивался хотя бы от того, что слышал твоё дыхание. Я поднялся на ноги, чтобы осмотреть помещение, понять, как выглядит логово нашего злодея, а оно было заляпано небольшими пятнами крови — скорее всего, полицейские прострелили ему что-нибудь. Эти красные пятна портили общую картину идеального офиса психа, и мне даже было от этого приятно. Около лужи валялась чуть подбитая камера, которую, почему-то, копы не забрали. Заберу я… Я осмотрел небольшой столик за углом шкафа, на котором стояли небольшие склянки — наверное, тот самый наркотик, которым тебя и накачали. Я взял одну из баночек, прочитал этикетку и, оглянувшись, спрятал её во внутренний карман пиджака, после чего позвал полицейских и обратил их внимание на стол. Вернувшись к тебе, я вновь стал пытаться тебя разбудить. — Шур, — прошептал Вадим, подошедший ко мне и присевший рядом. — Ты зачем наркотики забрал? А если они узнают?       Он кивнул на копов; я взял сумку из его рук и сложил туда и камеру, и бутылочку. — Я боюсь, что это героин, что у него будет дикий отходняк. Он же недавно слез. Это на случай, если он совсем с ума сойдёт… — Так будет ещё хуже, — недовольно ответил Белахов. Впрочем, он не смеет перечить моим приказам, а я приказал спрятать это в машине. — Хуже быть уже не может.       Вадим недовольно поднялся и поспешил к машине, а я вновь стал тебя будить. Клянусь, я чуть не заплакал от радости, когда увидел, что ты открываешь глаза, но твой пустой взгляд вогнал меня в дичайшую панику. Я склонился над тобой ниже и стал звать тебя, спрашивать, как ты себя чувствуешь, но ты не реагировал, только дёргал пальцами и моргал… Так мы вели наш диалог до самого приезда скорой. Я очень хотел поехать на этой машине с тобой, чтобы быть всегда рядом, следить за твоим состоянием, чтобы ты вновь не уснул, но мне так же срочно нужно было посмотреть, что этот хуй успел снять за то время, пока мы к тебе ехали. Мы следовали за скорой, и я листал фотографии, вглядывался в разбитый экран камеры и не мог поверить, что кто-то чужой сделал с тобой это всё, что это действительно был маньяк, что ты ещё и под действием наркотиков… И я долистал до тех фотографий, которые заставили меня выругаться на всю машину, и я едва сдержался, чтобы не выкинуть этот ебучий фотоаппарат в окно, чтобы он разбился и попал под колёса какой-нибудь фуры. — Что там? — спросил Вадим. — Пиздец, — только и смог ответить я, всё ещё прикованный взглядом к фотографии. — Этому пидорасу теперь тоже пиздец, я молюсь, что его застрелили не намертво, и я обещаю, что он получит такое, сука, наказание, что будет умолять о казни.       Вадим не ответил ничего, а я хотел было удалить эту фотографию, где ты, лежащий на полу, смотришь куда-то рассеяно, и лицо всё твоё залито спермой, и на переднем плане, конечно, его член… Я долистал до конца, это были единственные фотографии прямо сексуального характера, и я выключил фотоаппарат, но перед глазами у меня оставался этот снимок. И даже отсутствие других фото, и то, что я нашёл тебя полностью в одежде, не умаляло моего страха, что он сделал с тобой что-то похуже, чем заставил отсосать. Блять, оторвать бы ему этот член, которым он хвастается на фотографии…       Вот, наконец, больница, и я бегу, раздражая всех вокруг цоканьем своих каблуков, следую за врачами с тобой на каталке и игнорирую всех, кто пытается меня остановить, предъявить, что мне не положено здесь находиться, что я могу подождать в холле, — мне было безразлично их мнение, я на ходу накинул халат, который на меня пытались надеть в спешке. Трое мужчин в таких же халатах и бейджиках вдруг преграждают мне путь, и я едва сдерживаюсь, чтобы не растолкать их. — Я не потеряю ещё одного мужа! Я и так, я уже потерял одного! — я кричал на них, повторяя одно и то же, я впихивал им в руки стопки баксов, лишь бы они отстали от меня и дали пройти, и вскоре никто не смел подойти ко мне, только одна медсестра предложила мне проводить меня туда, куда тебя уже успели увезти. Меня так и не пустили внутрь, ни за какие деньги — я злился, раздражался и кричал. Я снова, снова ничего не могу сделать, я вновь бессилен, когда врач говорит мне просто ждать, пока к тебе подключат аппарат, и добивает меня словами: — Тяжёлое состояние, но головной мозг чистый, наркотических не обнаружено. — Да как, блять, не обнаружено, если я своими глазами видел, там вся комната этой дрянью пропитана! У него налицо передоз, я знаю, о чём я говорю!       Опять меня успокаивали вчетвером, пока я сидел перед дверью и в очередной раз перечитывал табличку на двери: «Anesthesiology and Reanimation Department». Я заставлял себя перечитывать, даже когда буквы расплывались, а перед глазами видно было только мутную пелену, — я мучил себя и снова читал по слогам, иначе я просто не верил, что это происходит со мной. У меня болели колени — я падал со скамейки на пол, я подползал к этой двери и начинал биться в неё, кричать и рыдать, — тогда меня поднимали и предлагали уколы. — Я не хочу, нет! Я хочу быть в сознании и контролировать себя! — Вы уже себя не контролируете…       Я так и не согласился. Через час меня стали отправлять домой, и я снова кричал, отказывался — меня всё же выпроводили, указали, чтобы я выспался, успокоился, но какой, сука, сон, когда в этом здании, вдали от меня, лежишь без сознания ты, а мне не дают даже посмотреть на тебя, сволочи! — Езжайте домой, мы вам позвоним, если что-то изменится. — Домой?! Нет! Пустите меня к нему, я хочу быть рядом с ним, дайте мне быть с ним! — Он в реанимации! Нельзя туда, нельзя, ясно?       Я ненавидел, когда на меня кричали, я сам не любил кричать, но приходилось. Сука, как же они не понимают, что я не могу потерять ещё и тебя? — Вам нужны силы, — произнёс врач, обнимая меня после нашей перепалки. — Вот мой номер, у вас есть успокоительные, вам дать? Пожалуйста, отдохните.       Меня силой вывели из больницы и посадили в машину, но я запретил Вадиму ехать. В машине я и уснул, держа в одной руке телефон, в другой — свои таблетки, но надолго уснуть не получилось, — через пару часов я снова был у дверей, а мне казалось, что прошло всего несколько минут. Вадим был со мной. Мы сидели, ожидая врача, и в те страшные минуты мне без конца казалось, что меня обманывают, что что-то недоговаривают, скрывают. Я злился и рыдал, замкнутый в этом круге и всё ещё ненавидящий сам себя за своё бессилие.       Когда я назвал твою фамилию подошедшей ко мне медсестре, её взгляд настолько изменился, что я вдруг всё понял. Мне стало казаться, что нет больше другого исхода, и никакой больше надежды, в голове только одно слово крутилось. Умер. — Ждите врача, — произнесла медсестра. — Вы мне хоть что-то скажите, хоть кивните — живой? — Живой, — тихо ответила она, но я понял, что что-то, блять, не так. — Ждите врача.       Через полтора часа врач провёл меня в кабинет, где тут же, едва сел за стол, вызвал по телефону какую-то бригаду. Я понял, что происходит, когда меня окружили медсёстры и стали вдруг измерять давление. Я не хотел слышать слова врача: — Мы сделали, что могли, к сожалению… Если есть у него какой ангел-хранитель, но… готовьтесь к худшему. Если выкарабкается, то проживёт… недолго…       Вечером мне сказали, что ты пришёл в себя. Я приехал, как только смог, но мне опять запретили видеть тебя, вновь отправляли домой, угрожали уколами. Вадим отвёз меня обратно и уже дома пытался разговорить меня. — Страшное уже позади, — повторял он. — Главное, он жив.       Следующим утром я разговаривал с заведующим отделения, вернее — он говорил мне, а я не мог ничего ответить. — В анализах мы написали иначе, но я скажу вам правду: за мою практику я не видел такого. В нём ведро, если не меньше. Там каждая клетка пропитана наркотиком. Он употреблял давно и длительное время, вам это известно? — Известно, — прошептал я, не уверенный в том, что стоит тратить силы на эти глупые оправдания, но я чувствовал, что должен сказать. — Но он давно уже был в завязке. Если бы его сейчас насильно не накачали… Он бы больше никогда, я знаю, он дал мне обещание…       Я сам не был уверен в своих словах, и врач это видел, — вот, что добивало меня. — Я понимаю, что в данной ситуации нет его вины. Но у него поражены органы, и это только из-за длительного употребления. От одного раза не было бы такой сильной реакции. Такое количество врядли возможно вывести, скорее всего, уже никак. — Вы хотите сказать… — Я ничего не обещаю, но я заранее вас предупрежу, что с таким не живут долго…       Он наконец разрешил пройти к тебе, провёл даже сам. Вокруг тебя всё ещё мельтешили медсёстры, пока ты спал. Я сидел на стуле у входа, контролируя каждое их действие, а на самом деле не мог слышать их разговоры и видеть отчётливо их движения, потому что стук моего сердца заглушал любые другие звуки, а бесконечный поток мыслей в голове мешал сконцентрироваться на картинке, так что я смотрел на складки на твоей постели, думая, как я буду мстить за тебя.       Здесь ты выглядел ещё хуже, чем в студии, когда был в сознании — это я заметил, когда мне разрешили подойти к тебе и оставили нас одних. Мне было обидно, что ты спал, и я даже боялся, что ты на самом деле всё ещё без сознания, лежишь в коме, а меня обманывают. Я сел на пол рядом с тобой, взял твою свободную от капельницы руку и стал целовать её, а у меня у самого свело лицо от попыток сдержать слёзы, и я зарыдал так, словно перенёсся на два года назад, в тот тёмный питерский номер, когда переживал первые часы после смерти Неа. Я поклялся никогда не любить больше никого, чтобы не переживать вновь такую утрату, чтобы, главное, не подвергать опасности больше никого, так какого хуя я подпустил тебя к себе, как я мог допустить такое?! Ты был бы в порядке, если бы не я… — Шур, ты что, плачешь?       Первое, что я увидел, когда проснулся, это твои прекрасные, такие запутанные сегодня волосы. Твоя голова лежала у меня на груди, ты сам полулежал на моей кровати, и я чувствовал, как сбивчиво ты дышал, то и дело вздрагивая. Я ещё не сильно различал предметы вокруг себя, но я запомнил твоё испуганное лицо, когда ты поднял резко голову, услышав мой голос. Такой весь заплаканный, с красными глазами и мокрыми волосами, прилипшими к лицу. — Нет, Лёв, просто искупался только что, полотенца не нашёл, решил о тебя вытереть, — ответил мне ты сарказмом, который так не подходил твоему обеспокоенному и встревоженному виду. — Это точно ты, мне не снится?       Ты протянул ладонь к моему лицу, потрогал его, погладил волосы и вновь вернулся к лицу, и я потянулся к пальцам губами, чтобы поцеловать. Мне была так приятна твоя забота, словно я до этого не верил в то, что ты правда меня любишь. — Точно я, — я хотел пошутить, но мне не хватало сил долго говорить, так что я ответил тебе мягко и коротко, улыбнувшись.       Ты поправил волосы, вытер мокрое лицо и подсел ко мне поближе, взял меня за руку. Мы долго молчали так, и я рассматривал тебя — что-то в твоём взгляде пугало меня. — Ты помнишь, что было, когда он привёз тебя на вторую студию?       Вот уж точно я не хотел сейчас говорить о том, что произошло… — Я ничего не помню, кроме того, что я связанный лежал на полу, а он говорил свой злодейский монолог с камерой в руках. — У тебя ничего не болит? — спросил вдруг ты, и я испугался. — Руки болят и ноги, в тех местах, где были стянуты… — я ненадолго задумался. — Не говори, что он…       Я никогда даже и не думал, что смогу стать жертвой изнасилования. — Не знаю. Сейчас проводят экспертизу… Я только одно знаю, и тебе это не понравится…       Я посмотрел на тебя в страхе, представляя, что могло прийти в голову этому сумасшедшему фотографу. — Что он со мной делал?       Ты нехотя, тихим голосом и с отведенным взглядом рассказал мне о фотографии. Я честно представлял что-то похуже… — Отвратительно. А у тебя она есть?       Ты вздохнул и достал из внутреннего кармана пиджака стопку фотографий и передал их мне. Я не стал спрашивать, когда ты успел их распечатать и, главное, где. — Фу, какой у него некрасивый член, — произнёс я, разглядев ту фотографию, о которой ты говорил. — И тебе всё равно?.. — не понимал ты. — Да я уверен, что это постановочная фотография, я его скорее всего вообще не трогал, я же был в таком состоянии, что мне в принципе невозможно двинуться, тем более вряд ли он смог бы разжать мои челюсти. Он вряд ли рискнул бы.       Я потратил все свои накопленные силы на этот ответ. Ты задумчиво смотрел куда-то в стену и не отвечал. — Не знаю, Лёв… Мы потом посмотрим записи с камер…       Я стал осматриваться и заметил на тумбе мой телефон, который явно больше никуда не позвонит. — Он разбил мой телефон? — Я звонил тебе, потому что ты не отвечал на сообщения, — тихо ответил ты. Ты вообще стал говорить тише и словно осторожнее, чем когда я только проснулся. — Когда мне сказали, что твой телефон выключен, я понял, что это пиздец, и мы с Вадимом тут же выехали на адрес, который ты мне отправил. Не знаю, Лёв, если бы не твои смски, тебя может и никогда не нашли бы.       Я улыбнулся. — Да, я ещё на первой студии заперся в туалете и писал тебе, как мне всё не нравится, и чтобы ты меня забрал. А как я догадался сфоткать адрес…       Я тихо восторгался тем, как красива, наверное, вышла операция по моему спасению, представил ахуй фотографа, который явно не ждал облавы, и стал думать, что я герой фильма. — Вадим изначально хотел остаться у студии и подождать тебя, чтобы не кататься туда-сюда весь день. Надо было ему так и сделать, но теперь чего уж… — Шур, ничего супер страшного не произошло. — Да, главное, что ты жив…       Ты ответил не сильно правдоподобно, и вздохнул, словно что-то от меня скрывал. Дверь распахнулась, в палату грозно зашла доктор и тут же начала ругаться на тебя. Ты не стал двигаться с места, только повернулся на неё и стал смотреть строго, а я… честно, испугался. Она говорила без конца, и ты всё так же молчал, пока она чуть не кинула в нас несколько листов бумаги, которые ты тут же стал изучать, а она так же небрежно, скорее брезгливо бросила слова о том, что следов изнасилования не нашли… — Слава богу, — произнёс ты по-русски. — Но мы всё равно посмотрим камеры.       Я вздохнул с облегчением и закрыл глаза. Женщина подошла ко мне и стала что-то делать с капельницей; я не был готов к тому, что она решит её снять. — Вот и всё, можете собираться, — таким же недовольным голосом ответила она, закончив обрабатывать мою руку. — Чего? — озвучил наше общее недоумение ты и тут же поднялся на ноги. Я хотел остановить тебя, но не смог. Докторка закатила глаза. — Детоксикация прошла, результаты анализов вы получили, вы здоровы. Можете продолжить лечение дома, если это необходимо. — Вы с ума сошли? — закричал ты. — Он на ногах не стоит! — Шур, мне правда лучше, — тихо сказал я, пытаясь тебя успокоить. — Я вам деньги плачу, чтобы вы его лечили, а не отпускали после одного дня, мне с его ломкой потом что делать?! Вы мне сами сказали, что… что одной капельницей не обойтись!       Мне было обидно, что ты считал меня настоящим наркоманом, даже если когда-то это была правда. — В таком случае вы можете обратиться в неотложную медицинскую помощь повторно. А сейчас вам нужно покинуть палату, пациент здоров, а наша больница не резиновая.       Она хотела уходить, но теперь передумала, стала ждать, пока ты согласишься, соберёшь все вещи и выведешь меня. Господи, избавь меня от этой суеты… — Шур, правда. Дома будет лучше. — Лёв, помолчи, ты почти ничего не знаешь.       Ты по-злому посмотрел на меня, потом на врача, и наконец смирился. В холле больницы ты ещё несколько раз поссорился с персоналом, пока я стоял позади тебя и неловко отводил взгляд — и вот мы уже едем с Вадимом, сидя на заднем сидении машины и куря все втроём твои сигареты. Ты всё ещё был мрачен, словно это ты был на моём месте, а я смеялся от рассказа Вадима, как вы ехали меня спасать. В вечерних видах Мельбурна я не сразу разобрал, что мы подъехали не в мой район, а в твой, и припарковались у твоего дома. Я вышел на улицу и застыл на месте, всё ещё не веря, что я снова буду с тобой, и стоял так один, пока ты не закончил разговаривать с Вадимом. Я редко видел его вне машины, а сейчас он пошел вместе с нами к твоему дому. Но больше компании Вадима меня удивил Ростислав, который буквально прыгнул на меня с букетом, едва ты открыл дверь в свою квартиру! — Лёвка, ты жив, как я рад!       Он перестал меня душить своими объятиями и сделал шаг назад, пропуская нас в квартиру. За ним стоял Харви и улыбался. — А мы, кстати, твои вещи уже перевезли сюда, — похвастался Ростислав.       Я раскрыл рот, глядя на него, а потом вдруг посмотрел на тебя, и ты отвёл взгляд; тогда я снова посмотрел на Ростика, на Харви, который скрестил руки на груди в ожидании, пока до меня дойдёт, и наконец, я снова взглянул на тебя. Ты слабо, но улыбнулся, и все мы рассмеялись. Я всё ещё не мог поверить, и до сих пор не верил, когда мы за большим столом сидели все вместе, отмечая моё спасение и мой переезд к тебе. Из нас всех пил алкоголь только Ростислав — ему одному было можно, а я следил за тем, как ты с ним обходишься — ты же недавно рассказывал, как ненавидишь его? А теперь вы вместе устроили мне такой скорый переезд… — Когда ты уехал утром, я стал думать о твоих словах, — начал ты свой небольшой тост, внезапный, когда Харви стал резать торт. Я не понимал, почему ты по-прежнему мрачен, даже когда говоришь про переезд. — А когда уже я сам ехал к тебе, я понял, что вместе нам действительно будет безопаснее, и написал Ростиславу. Спасибо, Ростик. — Шесть лет назад я точно так же вёз тебя на новоселье, Лёв, — сказал Вадим, и я был благодарен ему за такие нежные воспоминания.       На вечеринке после концерта Шевчука с тобой сидел Неа и ни слова не понимал в наших разговорах на русском; теперь я смотрел за тем, как скучает ничего не понимающий Харви и как Ростик заботливо пересказывает ему суть наших слов. Они правда выглядели очень красивой парой, хоть я и не понимал до конца, что у них происходит и почему они не живут вместе. Да и ебёт ли оно меня? — И почему меня никто вообще не предупредил, что я могу попасться на маньяка? — спросил я, когда речь снова зашла о моём похищении. — Да никто особо и не знал, — ответил Ростислав. — И вообще, Лёв, ты принадлежишь агентству, и любые договоры и разговоры о съемках идут через него, то есть через нас, никто не должен звонить тебе напрямую.       Я посмотрел на тебя, и ты ответил вопросительным знаком. — Чего? — с лёгкой улыбкой спросил ты. — Я тебе с другой целью звонил. — Ростик, я не знал. Правда. Если бы знал, я бы даже трубку не поднял. — А мы говорили тебе об этом, когда заключали договор. — А вы говорили на английском, не забывайте, что я тупой.       Ростислав засмеялся, а ты пихнул меня в бок и стал убеждать, что я не прав. Мне нельзя было пить алкоголь по предписанию доктора, но я всё равно взял из рук Ростика бокал и сделал глоток, даже как-то случайно, когда мы все встали из-за стола, закончив ужинать. — Лёв, ты только сильно не пей, — строго сказал мне ты, и я думал, что ты станешь меня отчитывать, потому что я не соблюдаю требования врача. — Тебе завтра нужно будет рано встать. — Зачем?       Я тут же стал вспоминать, какую ещё съёмку или встречу я запланировал и решил тут же всё отменить. — У тебя завтра сеанс с психологом, мы съездим вместе и всё обсудим там. — Зачем? Всё хорошо, мне не нужна никакая помощь. — Просто на всякий случай. Так мне будет спокойнее. И тебе тоже. То, что ты пережил, может не пройти бесследно… — Шур, всё хорошо, не волнуйся. — Даже если так. Мы всё равно завтра поедем, договорились? Это отличный специалист, мы очень давно знакомы.       Я представил, что твой специалист скажет, что у меня травма, и теперь психически больных людей в нашей семье будет два из двух: мне стало вдруг обидно. Ещё эти сны и видения с Неа, может, я ещё и шизофреник? — Ну хорошо, только ради тебя. — Спасибо.       Мы проводили гостей. Как только закрылась входная дверь, я набросился на тебя с объятиями, благодаря: за спасение, за любовь, за внимание ко мне и за то, что мы наконец будем жить вместе. Как раньше, только теперь навсегда.